Вярнуцца: Кнігі

Пашуто В. Образование Литовского государства


Аўтар: Пашуто В.Т.,
Дадана: 12-03-2011,
Крыніца: Москва, 1959.

Спампаваць




СОДЕРЖАНИЕ


Предисловие 3


Часть первая ИСТОЧНИКИ

Русские и литовские летописи 9

Источники, относящиеся к истории пруссов 77

Немецкие хроники 127

Актовый материал 148


Часть вторая ИСТОРИОГРАФИЯ

Русская историография 162

Польская историография 191

Литовская историография 213

Немецкая историография 228

Проблема образования Литовского государства в советской и народно-демократической историографии ...239


Часть третья ОБРАЗОВАНИЕ ЛИТОВСКОГО ГОСУДАРСТВА (XI середина XIV в.)

Раздел I. История хозяйства,общественных отношений и по­литического строя

Хозяйство и техника 249

Становление феодальных общественных отношений . . . 284

Ранние формы классовой борьбы 325

Эволюция политического строя 332

Раздел II. Очерк политической истории (до 1341 г.)

Укрепление Литовского государства и превращение его в Литовское великое княжество 366

Борьба литовского народа за независимость 398

Библиография 427

Указатель имен 465

Географический указатель 481


ПРИЛОЖЕНИЯ

Генеалогическая таблица литовских князей 492

Христбургский договор (текст и перевод) 494

Помезанская Правда (ранняя редакция) 508

Послание Гедимина [1324 г.] (текст и перевод) . 526

Корты (составил И. А. Голубцов)

Литовское государство в XIII и первой половине XIV в. (до 1341 г.).

Земли и населенные пункты древней Литвы в XIII XIV вв.

Владимир Терентьевич Пашуто Образование Литовского государства

Утверждено к печати Институтом истории АН СССР

Редактор издательства Л. В. Данилова Технический редактор Н. Д. Новичкова Корректор В. Я. Гарди

РИСО АН СССР № 86-18Р. Сдано в набор 10/XII 1958 г.

Подписано к печати 18/IV 1959 г. Формат 60X92VieПеч. л. 3374. Уч. издат. л. 35,9 вк. 1,3 Тираж 2500 экз. Т-04813. Изд. № 3373. Тип. зак. № 1227 Цена 24 р. 25 к.

Издательство Академии Наук СССР Москва Б-62, Подсосенский пер., 21 2-я типография Издательства АН СССР Москва Г-99, Шубинский пер., 10


Кніга ў DJVU, тэкст не вычытаны, толькі для азнаямлення!



ПРЕДИСЛОВИЕ

Образование Литовского государства тема в нашей историографии сравнительно новая. Ее изучение имеет существенное значение для создания обобщающих трудов по истории Литовской ССР; кроме того, оно необходимо для правильной оценки политических условий развития национальных государств России, Польши и народов Прибалтики.

(35KB) Пашуто В. Образование Литовского государства.

Последнее исследование по этому вопросу в России вышло пятьдесят лет тому назад. Это труд М. К. Любавского «Очерк истории Литовско-русского государства до Люблинской унии включительно». Состояние науки было тогда таково, что со­циально-экономический материал по раннему периоду литовской истории еще не мог быть обобщен. «Как ни важно было бы освещение экономической эволюции Литовско-русского госу­дарства и истории его духовной культуры,писал М. К. Любавский,автор вынужден был отказаться от всяких значи­тельных попыток в этом направлении, ввиду отсутствия серьез­ных, достаточно широких и глубоких специальных исследова­ний по этой части» [1].

За прошедший с того времени срок положение во многом изменилось, и сейчас имеется возможность подвести некоторые итоги изучению вопроса, наметить пути его дальнейшей разработки,

Книга делится на три части. Первая часть посвящена изучению источников. Мы анализируем литовские известия рус­ских (киевских, галицко-волынских, владимиро-суздальских, новгородских, псковских и московских) и литовских летописей и немецких хроник (Генриха, Рифмованной, Германа Вартберге, Петра Дюсбурга), а также актовый материал.

Рассматривая летописи и акты как памятники феодальной идеологии, политической, классовой борьбы, мы стремимся определить фонд первоисточников для изучения внутренних причин и внешнеполитических условий образования государства в Литве. Читатель легко заметит, что такой подход к проблеме побуждает нас искать в уже известных источниках то, что наших предшественников либо не интересовало вовсе, либо упоминалось ими вскользь, а также ввести в научный оборот некоторые незаслуженно забытые памятники, такие, как Помезанская Правда, Кишпоркский договор, сообщение Вульфстана, жития и т. п.

Особо исследуются нами источники по истории пруссов, народа, этнически наиболее родственного литовцам, имевшего с ними сходное общественное и политическое устройство, но лишь частично вошедшего в состав Литовского государства. Не отождествляя эти два народа, имевшие в дальнейшем раз­личную судьбу, мы широко используем прусский материал для сравнительно-исторического изучения интересующей нас проблемы [2].

(17KB) Пашуто В. Образование Литовского государства.

Путь к такому изучению генезиса феодализма открывает марксистское положение об исторической закономерности. Б. Д. Греков и А. И. Неусыхин добились выдающихся результатов, синтезируя свои наблюдения, полученные путем сравнительного изучения раннефеодальных источников различных народов Европы русских, поляков, хорватов, саксов, франков, бургундов и др. Сравнительно-историческое изучение источников, относящихся к литовцам и пруссам, дает возмож­ность более полно представить основные этапы становления феодального общества. Прибегаем мы и к ретроспекции, но лишь тогда, когда поздние источники хранят пережитки старины.

Вторая часть работы имеет целью осветить историографию вопроса русскую, польскую, литовскую и немецкую; старую, дворянско-буржуазную и новую, советскую и народно-демо­кратическую.

Старая историография не выходила за рамки буржуазной социологии и потому считала Литовское государство результатом деятельности князей и, в зависимости от своих политиче­ских симпатий, приписывала решающую роль в их успехах внешнеполитическим причинам: завоеванию Литвой русских, Орденом прусских и литовских земель и, наконец, литовско польской унии. Отягощенные бременем дворянского и буржуазного национализма, исследователи не раз превращали литовскую историю в средство сведения политических счетов между правительствами.

Древняя Литва не знает внешнего завоевания и спаситель­ного «призвания» князей, и потому мало-мальски объективное изучение образования Литовского государства неизбежно вступало в противоречие с самой «теорией» призвания, что, конечно, не стимулировало интереса к теме.

Ныне раздаются голоса, что этот вопрос вообще не разрешим. Например, видный западногерманский историк М. Гельманн недавно писал: «Очевидно придется признать, что многое из того, что мы охотно бы хотели узнать, мы не узнаем. Как литовцам удалось подняться до одной из господствующих дер­жав Восточной Европы, мы знаем. Откуда взяли они для этого силу остается во многом неясным» [3].

Критически оценивая историографию, мы подробно говорим о тех ее выводах, которые стали прочным приобрете­нием науки. Рассмотрение этой, довольно обширной, историографии позволяет яснее выявить те стороны проблемы, которые и методологически и методически не изучались.

Коренной переворот во взгляде на проблему произошел в советской и народно-демократической историографии. Да­леко вперед шагнули вспомогательные науки археология, этнография, археография, источниковедение. Но до сих пор в нашей науке нет исследования, в котором образование Литовского государства рассматривалось бы в целом как имманентный процесс, социально-экономически представлявший собой превращение части свободных земледельцев-общинников в привилегированных земельных собственников-феодалов, а подавляющего их большинства в зависимых землевладельцевкрестьян.

Мы рассматриваем образование Литовского государства не как историческую случайность, обязанную своим существованием рождению на свет Миндовга, а как закономерный результат перемен в хозяйственном и общественном развитии страны, а также изменений в ее международном положении.

История древних литовцев и пруссов чрезвычайно интересна тем, что становление государства происходило здесь позднее, чем у других народов Восточной Европы и имело ряд примечательных особенностей., В третьей части книги мы старались собрать материал, относящийся к хозяйству и технике Литвы, развитию ее общественных отношений, появлению ранних форм классовой борьбы, эволюции ее политического строя, наконец, политической истории вообще.

Начало процесса теряется в археологическом материале I тыс. н. э. Источники позволяют заключить, что в начале II тыс. Литва на основе относительно высокого уровня хозяйства пере­живала генезис феодальных производственных отношений. Патриархально-общинный строй в процессе своего разложения порождал наследственные жребии, сельскую общину и аллод. В Литве в силу конкретных исторических условий уровня производства, а также географического положения, избавив­шего страну на длительный срок от внешних завоеваний,аллод получил сравнительно полное развитие. Он стал основой быстрого становления феодальной собственности и ее носи­теля многочисленного, но мелкого нобилитета, в первую очередь, в ядре государства, в Аукштайтии. Более полным развитием аллода объясняется длительное существование зна­чительной группы лично свободного крестьянства, относитель­ная слабость крупного боярского землевладения и преоблада­ние натуральной ренты (дякла).

Переворот в общественном строе сопровождался борьбой за утверждение монархии. Эта борьба продолжалась около полутора столетий (XIII середина XIV в.). За это время в Литве конфедерация земель сменилась их союзом, а затем относительно единой монархией. Раннефеодальная монархия имела опору в больших фондах земель, населенных лично свободным крестьянством, и в многочисленном служилом люде.

Другая историческая особенность образования Литовского государства заключается в следующем: за короткий срок Литва оказалась в окружении феодально развитых стран Руси, Польши, немецкого Ордена и, наконец, Золотой Орды. Это делало объединение литовских земель в единое государство условием дальнейшего существования литовского народа. Ги­бель пруссов, потеря свободы латышами и эстонцами не остав­ляли в этом сомнений.

Ядро государства -«Литва Миндовга» стала центром объ­единения земель Аукштайтии, Жемайтии, части Ятвягии и Земгалии. Это объединение происходило в условиях неоднократных феодальных войн, осложненных вмешательством правительств Руси, Ордена, Польши, папской курии. Исход борьбы решил литовский народ, его пешие ополчения, действовавшие под руководством князя и дружины.

Внешние условия ускоряли процесс создания государства и повлияли на его форму. При образовании государства Аукштайтия не имела достаточных экономических и политических сил для прочного подчинения Жемайтии и Белоруссии, поэтому в основу объединения был положен принцип «ряда». Пришедшие в Аукштайтии к власти феодалы, с одной стороны, пошли на сговор с феодалами значительно более развитой Белоруссии, напуганными Ордой и Орденом; поделившись рентой с литовским господствующим классом, белорусские феодалы вошли в его состав; с другой стороны, нобилитет менее развитой Жемайтии, теснимый Орденом, также пошел на соглашение с аукштайтской знатью и ее князьями. Таким образом, новое государство отнюдь не было слиянием двух бессословных народов, как утверждала дворянско-буржуазная наука.

Если в России дело шло к возникновению централизованного государства, основанного на все более решительном пере­распределении боярской собственности в пользу широкого слоя служилых феодалов, то в Литве мы видим другое: синтез ран­нефеодальных институтов незавершенного феодализма коренной Литвы с развитыми институтами феодально-раздробленного строя подчиненной ей Белоруссии. Поэтому в Литве к се­редине XIV в. наблюдается постепенное развитие феодальной раздробленности.

Отмеченный выше синтез содействовал ускоренному станов­лению нового общественного строя. Литва получила в белорус­ских землях значительные экономические ресурсы, что помогло ей противостоять блокаде, организованной некоторыми странами во главе с курией; она нашла здесь недостающие элементы правового и политического устройства; вооруженные силы Бе­лоруссии не раз использовались литовским правительством для борьбы против Ордена. Следовательно, белорусский народ, на который пало дополнительное бремя господства литовских феодалов, сделал крупный вклад в историю Литвы. Включение земель Белоруссии в состав Литвы положило начало превра­щению небольшого Литовского государства в Литовское вели­кое княжество.

Наконец, еще одной особенностью истории Литвы была ее вековая борьба с агрессией немецкого Ордена, поддержанного правительствами Германии, Швеции, Дании, Чехии, Польши и, особенно, папской курией. Эта борьба шла непрерывно в Понеманье и Подвинье, сопровождаясь тяжелым разорением Жемайтии, неоднократными вторжениями крестоносцев в зем­ли Белоруссии и Аукштайтии.

Агрессия против литовского, как и вообще славянских и прибалтийских народов Восточной Европы представляла со­бой лишь одно из направлений крестоносного движения, возглавляемого папской курией и наиболее реакционными прави­тельствами Западной Европы; другим направлением было на­ступление на арабские земли Ближнего Востока. Как свиде­тельствуют факты, славянские и прибалтийские народы и народы арабские объективно имели общего врага в этой борьбе.

Освободительную борьбу литовского народа возглавлял мо­лодой класс феодалов организатор Литовского государства. При всей непоследовательности руководивших им князей и бояр литовский народ одержал, в конце концов, победу. Он внес тем самым свою лепту не только в освободительную борьбу народов Восточной Европы с агрессией немецких феодалов, но и в международное национально-освободительное движение ередних веков. Описанием этой борьбы и заканчивается третья часть монографии.

Далее следует библиография, в которую включены все основные работы, относящиеся к теме исследования. Сделано это потому, что состояние литовской библиографии нельзя признать удовлетворительным, и такой подбор ее может быть полезен исследователям. Принятая в данной книге система ссылок делает библиографию составной частью текста [4].

В приложениях помещены генеалогическая таблица, облегчающая ориентацию в материале, а также текст Кишпоркского договора и его перевод на русский язык, выполненный проф. С. П. Кондратьевым, недавно обнаруженный М. А. Ючасом список Помезанской Правды старшей редакции, и, наконец, одно из посланий Гедимина [5].

Отнюдь не надеясь, что все сложные проблемы, относящиеся к избранной теме, удалось полностью решить в этой книге, будем удовлетворены, если сумели их правильно поставить. Дальнейшие успехи нашей науки, вероятно, приведут к пересмотру многих предложенных здесь аргументов и выводов. Чем скорее это произойдет, тем лучше.

Работа над этой темой была начата десять лет тому назад иод руководством Б. Д. Грекова и В. И. Пичета. Она велась Л секторе истории СССР эпохи феодализма, сотрудникам которого приношу глубокую благодарность за товарищескую критику и дружеское внимание. Существенную помощь оказал мне и коллектив литовских историков, возглавляемый Ю. И. Жюгждой и, особенно, М. А. Ючас, которому я обязан многими сведениями по вопросам историографии, терминологии, транскрипции и т. п. Работу над книгой облегчила мне и неизменная помощь И. У. Будовница. Считаю также своим непременным долгом поблагодарить работников научного кабинета Института истории и, в частности, Е. А. Юрченко и О. М. Алферо­ву, за многолетнее содействие в разыскании нужных для работы изданий.


Часть первая ИСТОЧНИКИ
1. РУССКИЕ И ЛИТОВСКИЕ ЛЕТОПИСИ

Среди источников, относящихся к теме исследования русским летописям по праву принадлежит особенно важное место. Ценные сведения по истории Литвы нашли отражение в киевском летописании как времени единства Древнерусского государства, так и периода феодальной раздробленности, вплоть до падения Киева под ударами татаро-монгольских полчищ.

Эти сведения более обширны в летописании других центров самостоятельных русских земель, чьи правители вступали в сношения с сильным языческим соседом,в летописании галицко-волынском, владимиро-суздальском, новгородском и псковском. Отсутствие полоцко-минских летописей тяжелая потеря для литванистики, так как по уцелевшим известиям других летописных сводов можно судить, насколько тесными были отношения Полоцко-Минской земли с Литвой.

Степень полноты и достоверности литовских известий в различных русских летописях, понятно, неодинакова и зависит от многих обстоятельств, из которых достаточно назвать два-три: во-первых, от характера самих летописей, прежде всего от того, чьи интересы они выражали княжеские, епископские, боярские и т. д.; во-вторых, от степени заинтересованности правительства того центра, где сложилась летопись, в литов­ских делах; наконец, от того, в чьей редакции дошла до нас та или иная летопись, ибо на разных этапах русской истории -литовская проблема приобретала различное значение как фак­тор истории и всей Руси, и отдельных ее земель.

Общим для домосковского летописания был взгляд на Литву как на страну языческую, «поганую», самим богом определен­ную стать сферой властвования русских князей. Правда, уси­ление феодальной раздробленности на Руси и укрепление Лит­вы постепенно приводило русских политиков и идеологов к мысли, что и языческая Литва может рассматриваться как союзник в крупных международных делах и в мелких внутренних кня­жеских усобицах.

Мы рассмотрим литовские известия русских летописей в сле­дующем порядке: вначале сведения Повести временных лет, затем киевского летописания периода феодальной раздробленности (до 1238 г.), далее летописных сводов Галицко-Волынской, Владимиро-Суздальской, Новгородско-Псковской земель, и, наконец, Русского централизованного государства и Литовского великого княжества.

Для раннефеодального периода русской истории главным источником является Повесть временных лет. Знание полити­ческой карты Европы естественно для придворного летописца киевского правительства, с его военно-дипломатической и церковно-колонизационной деятельностью. Составитель По­вести обнаружил хорошее знакомство с Прибалтикой и насе­лявшими ее народами. Он отнес Литву к «пределу» Афетову, где, согласно Повести, «седять русь, чудь и вси языци», среди коих: «литва, зимегола, корсь, летьгола, любь. Ляхове же и пруси чюдь приседять к морю Варяжьскому» [6]. Летописец различает пруссов-эстиев и Литву; примечательно, что он упо­минает четыре латышских племени (земгалы курши, латгалы, ливы); знает чудь-эстов, чудь-заволочскую и чудь-эстиев, т. е. пруссов, а Литву берет в целом. Видимо, в это время (начало XII в.) уже имелись какие-то основания для такого слово­употребления, ибо, вообще говоря, летописец знал составные части Литвы и, перечисляя «инии языци», которые «суть свой язык имуще» и «иже дань дають Руси», называет как Литву, так и Нерому [7]. Нерома это Жемайтия. Такое толкование следует из летописца Переяславля-Суздальского, где читаем: «Нерома, сиречь Жемоить»

Согласно другим сведениям Повести, даннические отношения возникли давно. Уже среди «общих послов» Руси времен

Игоря в Византию фигурировал «Ятвяг Гунарев» [8], т. е. по смыслу документа 944 г. ятвяг был представителем Гунара [9], возможно, имевшего свой лен где-то на западной границе страны.

Известия Повести о русско-литовских отношениях того времени сводятся к перечню походов войск русских великих кня­зей на Литву, Ятвягию (Судовию) и Голядь (Галиндию). Таков поход Владимира I, о котором под 983 г. читаем: «Иде Володимер на ятвягы и победи ятвягы и взя землю их» [10].

Через полстолетие, в 1038 г., был организован новый поход на ятвягов: «Ярослав иде на ятвягы» [11]. Удалось ли Ярославу восстановить свою власть на этой территории не знаем, но скорее всего, что нет, ибо свод 1479 г., черпавший известия из какого-то киевского источника, более подробного, чем свод Ипатьевской летописи и сходных [12], сообщает об этом походе так: «Ходи князь великий Ярослав на Ятвяги и не м о ж е их в з я т и » [13].

В практике того времени повторение походов на подданные народы вещь обычная, а ятвяги никогда не были прочным приобретением Древнерусского государства, так как они жили на отдаленном приграничье, притом в соседств.е Литвы и Польши,

Под 1040 г. находим известие о походе войск Ярослава уже на Литву: «Ярослав иде на Литву» п, кроме того, в Новгород­ской первой летописи младшего извода, где нет известия о по­ходе 1040 г., читается под 1044 г. следующее: «Ходи Ярослав на Литву» [14].

Земли пруссов также попали в сферу политической активности киевских князей. Тому свидетельство поход 1058 г. Изяслава Ярославича (после «уставления» Смоленска) в Галин­дию: «Победи Изяслав голяди» [15].

Последнее известие Повести касательно Литвы посвящено походу (1112 г.) волынского князя Ярослава Святополковича; он «ходи на ятвезе» и «победи я» [16]. Кроме того, в Лаврентьевской летописи под 1113 г. отмечено: «Ходи Ярослав, сын Светополчь на Ятвягы второе и победи я» [17]. Это уже канун торжества феодальной раздробленности.

Таков состав литовских известий Повести. Известия коротки и скупы, но за ними стоят определенные действия древнерусской государственной власти, направленные на создание феодально-колониальных владений в Литве и земле пруссов. Та­кой вывод можно сделать, рассматривая эти известия в ряду однотипных сообщений, характеризующих наступательную политику киевского правительства в землях эстонцев, латышей, карел, води и др. Эта политика определялась феодальным общественным строем Руси.

Итак, Повесть временных лет сохранила нам упоминания о некоторых литовских и прусских землях и о политике рус­ского правительства в отношении их. Литва выступает на этом этапе как объект феодально-колониальной политики Древ­нерусского государства, которое стремится укрепить границы с Польшей, обеспечить свое господство в Восточной Прибалтике, сохранить и упрочить торговые пути в другие европейские страны.

Переходим к литовским известиям киевского летописания периода феодальной раздробленности.

Историки летописания полагают, что в Ипатьевской летописи и сходных с нею списках киевское летописание после Повести временных лет отражено лишь до 1200 г. (до описания строительства стены вокруг Выдубецкого монастыря) и что этим годом завершается пока еще недостаточно изученный свод великого князя Рюрика Ростиславича 16. В составе этого свода М. Д. Приселков выделял следующие источники: хронику смоленских Ростиславичей, Черниговскую летопись князя Игоря, летопись Переяславля-Суздальского; к этому исследо­ватель добавил позднее серию заимствований из Галицковолынской летописи, которая открывалась повестью попа Василия (вставленной в Повесть временных лет) и в отрывках поме­щена под годами 1141, 1144, 1145, 1164, 1187, 1188, 1189, 1190, 1197 [18].

Мне представляется, что нет оснований продолжать держаться точки зрения А. А. Шахматова, видевшего в Ипатьевской (да и в Лаврентьевской) летописи сборник, состоящий из трех частей [19]. М. Д. Приселков несколько нарушил это членение, выделив отрывки Галицко-волынской летописи в составе киевского летописания XI-XII вв., но и он остановился перед стеной Выдубецкого монастыря.

Основываясь на наших предыдущих работах, мы исходим из того, во-первых, что киевское летописание не оборвалось в 1200 г., а продолжалось до 1238 г. и, во-вторых, что и Повесть временных лет и киевское летописание XII-XIII вв. представляют собой составную часть галицко-волынского свода князя Даниила и его последующих редакций в Холме и Владимире-Волынском.

Для скромной задачи изучения скупых киевских известий о Литве за 1118-1238 гг. нам достаточно знать лишь, к какому из компонентов Киевской летописи их отнести, и постараться понять, почему этих известий так мало. Ниже, при рассмотрении галицко-волынского летописания XIII в., мы увидим, как тогдашние составители сводов не раз опускали целые серии литовских известий, поэтому нет оснований надеяться, что они, пополняя Киевскую летопись галицко-волынскими известиями, старались сберечь в ней известия литовские, связанные с деятельностью смоленских Ростиславичей, черниговских Ольговичей, полоцких Рогволодовичей, о которых и сама Киевская летопись сообщала очень немногое. Единственное, что галицко-волынские редакторы могли в этой связи отразить,это упадок Киева и полную несостоятельность его дальнейших претензий на Литву и Ятвягию, которые, по мысли этих редак­торов, переходят со времени Романа Мстиславича в ведение Галича и Владимира-Волынского.

Судя по начальным записям Киевской летописи, местные великие князья еще пытались продолжать прежнюю политику. Под 1132 г. читаем о большом походе Мстислава Владимиро­вича: «Ходи Мьстислав на Литву с сынъми своими и с Олговичи и с Всеволодом Городеньским и пожгоша я, а сами ся расхорониша, а киян тогда много побиша Литва: не втягли бо бяху с князем, но последи идяху по нем особе» [20]. Это запись при­дворного киевского книжника, который даже ответственность за поражение большого войска снял с главного военачальника. Смысл похода прежний ограбление литовской земли; рус­ские войска ее «пожгоша»; во владимиро-суздальском летопи­сании сохранена деталь, что князь «взем полон мног» [21]. Этот поход стоит в ряду других действий великого князя: походов на Полоцк (1130 г.), на эстов (1131 г.) и т. д. [22] Гродно в ту нору было еще подвластно Киеву, а Туров и Пинск придава­лись «к Меньску» [23].

К хронике Ростиславичей восходит известие 1147 г., когда союзник Юрия Долгорукого Святослав Ольгович, выйдя из Лобыньска в устье Поротвы, повоевал Смоленскую волость «и взя люди Голядь (въ по спискам ХП) верх Поротве и тако ополонишася дружина Святославля» [24]. Галинды на По­ротве либо посаженные здесь пленные похода 1058 г., либо приведенные из крестового похода 1147 г. (см. часть III книги).

Вследствие вмешательства великих князей Киева (в ту по­ру представителей смоленской династии) в полоцкие дела в Киевскую летопись проникло несколько известий из истории Полоцко-Минской Руси и, в частности, тех, где речь идет о Лит­ве. Так, под 1159 г. читаем, как можно думать, смоленско-киевскую редакцию отрывка из Полоцкой летописи [25]. Союзник смоленского Ростислава Мстиславича князь Рогволод Бори­сович с помощью князей Киева и Чернигова занял Полоцк и Друцк и подошел к Минску, где и заключил мир с местным князем Ростиславом Глебовичем. Однако при заключении мира и целовании креста отсутствовал один из полоцко-минских князей Володарь Глебович: он «не целова креста тем, оже ходяше под Литвою в л е с е х (ХП лясех)» [26].

Судьба Рогволода интересовала Киев, а потому под 1162 г. сообщается, что Рогволод двинулся с полочанами к Городцу (X «к город») на Володаря, но тот «не да ему полку в ден, но в ноче выступи на нь из города с Литьвою и много зла створися в ту ночь: одных избиша, а другая руками изоимаша, множество паче изъбьеных». Рогволод даже не осмелился воз­вратиться в Полоцк («занеже много погибе полочан»), а сел в Друцке. Полочане же пригласили княжить Всеслава Васильковича [27], быть может, брата того Изяслава, которого за его войны с Литвой упомянуло «Слово о полку Игореве».

Последний интересующий нас отрывок Полоцкой летописи помещен под 1180 г. Здесь сообщается о походе киевских и черниговских князей вместе с новгородцами против смоленского князя Давыда, занявшего было Друцк. Союзниками Киева были полоцкие князья: «и придоша полотьскии князи в срете­ние... Василковича Брячьслав из Витебьска, брат его Всеслав с полочаны, с ними же бяхуть и Либьи Литва, Всеслав Микуличь из Логожска, Андрей Володыничь и сыновец его Изяслав, и Василько Брячиславич» [28]. Дата события, полный перечень князей все свидетельствует о какой-то своевременной полоцкой записи. Но текст этот в киевском лето­писании был сперва обработан в духе свода Святослава и по­полнен не идущими к делу упоминаниями о нем ((«помогающе Святославу», «противу Святославу», «до Святослава», «без Святослава»), а затем, попав в руки летописца князя Рюрика Ростиславича, обогащен бессодержательной припиской и об этом князе. Мне представляется очень вероятным предположе­ние Л. В. Алексеева о Полоцкой летописи как одном из источ­ников киевского летописания [29]. Полоцким отрывкам присуще и некоторое сходство стиля, например, в них находим примеча­тельное выражение «не да ему полку», в смысле уклонился от битвы («хотяшет... полк дати», «не смеяста дати полку») [30].

Получили в Киевской летописи отражение и попытки кня­зей продолжить активную политику в Литве. Летописные тексты по этому вопросу весьма типичны. Они относятся к последним годам княжения Святослава Всеволодовича и говорят о деятель­ности его будущего преемника Рюрика Ростиславича. Имеются три известия. Одно восходит к семейной хронике самих Ростиславичей, в которую старались внести о них как мож­но больше сведений, а потому в ней под 1190 г. читаем, что Рюрик «бяше пошел на Литву и бысть в Пинески у тещи своея и у шюрьи своея, тогда бо бяше свадьба Ярополча». Загуляв на свадьбе, князь упустил время: «и бысть тепло и стече снег и нелзе бо им доити земли их (литовцев.В. П.) и възратишася въ свояси» [31].

Однако литовские дела, видимо, продолжали занимать умы князей и в 1193 г. князь Рюрик вновь вознамерился двинуться на Литву, но здесь ясно сказалась слабость Руси: угроза со стороны половцев тоже требовала сил, которых уже не хватало, подвластные народы явно выходили из повиновения.

Интересна запись, сохраненная сводом Рюрика, о его переговорах с великим князем Святославом. Святослав заметил, что о походах в этом году и думать нечего: «ныне, брате, пути не мочно учинити, зане в земле нашей жито не родилося ныне, абы ныне земля своя устеречи». Но Рюрик собирался идти на Литву и потому сказал: «брате и свату, аже ти пути нету, аз ти ся поведаю; есть ми путь на Литву, а сее зимы хочю подеяти орудей своих». Святослав не согласился с ним и ответил с «нелюбием»: «брате и свату, ажь ты идешь изо отчины своея на свое орудье, а яз паки иду за Днепр своих деля орудей, а в Руской земле кто ны ся останеть?» И «теми речьми», заключает .летописец,-он «измяте путь Рюрикови» [32]. Так сказано в своде Рюрика.

В летописи Святослава сохранилось известие, что Рюрик все же двинулся на Литву, но Святослав вернул его, указывая на половецкую опасность: «се сын твой заял половци..., зачал рать, а ты хочешь ити инамо, а свою землю оставив, а ныне поиди в Русь, стерези же своея земля. Рюрик же, оставя путь свой, иде в Русь со всими своими полки» [33].

Более поздняя часть Киевской летописи отражена, как мы полагаем, в новгородском, галицко-волынском летописании и хронике Яна Длугоша [34]. Ян Длугош (1415-1480 гг.) вы­дающийся польский хронист; уже с седой головой взялся он, по его собственным словам, за изучение русского языка, что­бы, использовав русские летописи, обстоятельнее осветить польскую историю («Unde et ob earn rem, cano iam capite, ad perdiscendum literas Ruthenas me ipsum appuleram, quatenus Historiae nostrae series crassior redderetur») [35].

В определении русского источника хроники Яна Длугоша мы расходимся с мнением, высказанным в свое время Е. Ю. Перфецким. Е. Ю. Перфецкий -один из видных последователей А. А. Шахматова, значительно продвинул исследование источ­ников юго-западного летописания; его творчество заслуживает специальной историографической статьи. Этот автор проанали­зировал русские известия труда Яна Длугоша и пришел к вы­воду, что его первый русский источник представляет собою епископский перемышльский свод 1225 г. [36], хранящий серию местных известий, отсутствующих в других русских летописях.

Не отрицая вполне возможного существования самостоятельного перемышльского летописания, я полагаю, что отрывки его вошли в состав Киевской летописи 1238 г., которой Длу­гош пользовался в редакции, полнее отражавшей перемышльскую историю, чем редакция волынского свода, сохраненного Ипатьевской летописью. Не вижу веских , оснований утверждать, что первый русский источник Длугоша оканчивался 1218 г., как не считаю возможным возводить русские известия Длугоша за 1218-1288 гг. к разновидности южнорусской лето­писи [37]. Длугош пользовался Киевской летописью 1238 г., а его известия, относящиеся ко времени татаро-монгольского нашествия, вполне удовлетворительно могут быть объяснены не летописью, а сведениями польских хроник и документами княжеских и епископских архивов.

В последней части Киевской летописи находятся некоторые литовские известия. Это, во-первых, сведение о походе 1203 (1204) года черниговских князей на Литву37, о котором и киев­ский источник Новгородской летописи сообщает: «Победиша Олговици Литву и избиша их 7 сот да 1000» [38]. В своде 1479 г., привлекавшем Киевскую летопись, уцелело еще одно известие под 1220 г. о борьбе Черниговщины с литовской угрозой: зи­мой «приходиша Литва и воеваша волость Черниговъскую; Мстислав же Святославич гони по них из Чернигова, и постиг их, изби всех, а полон отъят» [39]. Участие Чернигова в литовских делах вполне понятно, ибо из случайной обмолвки волынского летописца мы знаем, что литовские рати опустошали Черниговщину (см. ниже, стр. 32).

Находим сведения и о выступлениях против Литвы смоленских князей. Это сообщение о походе на Литву Владимира Рю­риковича вместе со смоленскими князьями Романом Борисо­вичем (братом Всеволода Борисовича псковского?) и сыновья­ми Давыда смоленского Константином, Мстиславом и Рости­славом [40].

Далее видим Известие 1225 г. о гибели князя Давыда торопецкого (брата Мстислава Удалого) в походе на Литву под ру­кой суздальского князя Ярослава Всеволодовича [41].

И, наконец, отсутствующее в наших летописях известие о разгроме князем Мстиславом Давыдовичем со смолнянами литовцев, грабивших окрестности Полоцка: «Dux Mscislaus Davidovicz cum Smolnensium militia celeri cursu in Poloczko adveniens, Lithuanos incautos offendens, absque numero sterliit et occidit» [42].

Таковы литовские известия Киевской летописи. Было их>. вероятно, больше, но ни галицко-волынские, ни новгородские летописцы, ни польский хронист не преследовали цели со­хранить для потомства полностью летопись киевских князей.

В целом киевское летописание (включая отредактированные в нем отрывки смоленских, полоцких и черниговских источ­ников) позволяет сделать несколько наблюдений о значении Литвы в истории Руси XII начала XIII в.

По сравнению с IX-XI вв. положение явно изменилось.

Последний крупный поход, организованный из Киева (1132 г.), закончился поражением. С политическим упадком Ки­евского княжества видим безуспешные попытки его правите­лей удержать под своей властью соседние народы, в частности, Литву. Вмешательство киевских князей в политическую жизнь Полоцко-Минской Руси содействует разжиганию феодальных усобиц, в которые вовлечены Полоцк, Витебск, Минск, Друцк, Гродно и другие города. В этих усобицах войска Литвы выступают в качестве внушительной силы, союзной некоторым полоцким князьям. К концу изучаемого этапа летописи ри­суют Литву ведущей активную наступательную политику на Руси, обрушивающей набеги своих дружин на Полоцкую, Черниговскую и Смоленскую земли.

Угрозу наступления Литвы, «беду» от «воевания» литовского и ятвяжского вот что встречаем мы в галицко-волынском летописании, пришедшем на смену киевскому.

Галицко-волынское летописание важный источник по истории Литвы, поэтому определенное понимание его основного идейного смысла для избранной темы вопрос далеко не праздный.

Надеюсь, читатель разрешит небольшое отступление полемического характера, к которому меня обязывает долг в от­ношении рецензентов, за их внимание к моему труду.

Из известных мне рецензий на мою книгу по истории Галицко-Волынской Руси- В. Д. Королюка [43], А. А. Зимина [44], Я. Башкевича [45], Б. Влодарского [46] и Р. Каменика 47 вопросы летописного источниковедения поставлены главным образом первыми двумя. Насколько я понял, эти рецензенты согласны с методом анализа летописей, предложенным в книге, в плане теоретическом; не вызывает у них сомнений определение территориальных границ галицкого и затем волынского летописания и его классового и политического смысла.

Сомнения возникают при анализе состава выделенных сводов: В. Д. Королюк склонен считать выделенную мною Киев­скую летопись Смолепско-киевской, а А. А. Зимин приемлет ее как Киевскую; В. Д. Королюк согласен с тем, что составите­лями светских княжеских сводов могли быть духовные лица, близкие двору; А. А. Зимин с этим решительно не согласен и т. д. Я, разумеется, не претендую на исчерпывающее решение вопроса и буду рад другим вариантам анализа, лишь бы они не исходили из одних формально-текстологических или лите­ратурно-художественных принципов, которые, взятые сами по себе, непригодны для анализа исторических хроник [47].

Совсем недавно опубликовал свою статью о Волынской летописи И. П. Еремин. Мы с И. П. Ереминым по-разному смот­рим на русские летописи. Для И. П. Еремина Ипатьевская летопись это сборник литературных сочинений. Первая часть (Повесть временных лет) «не мудрствуя лукаво», написана одним автором [48], Киевская летопись XII в. другими авторами, которые также не обнаружили «признаков творческого переосмысления описываемых событий» [49]; летописец Даниила Галицкого третьим [50] и, наконец, Волынская летопись четвертым [51]. В свое время я имел возможность высказаться относительно концепции И. П. Еремина в целом [52] и потому коснусь ее здесь лишь постольку, поскольку исследователь рас­пространил ее на новый участок летописи. Мой взгляд на Ипатьевскую летопись «существенно отличается» от концепции М. С. Грушевского не «в подробностях» (как простодушно пишет И. П. Еремин [53]), а в главном в понимании идейной, классовой природы летописи и ее состава как свода (а не сборника), идущего "от галицко-волынского введения к Повести временных лет до конца летописи.

Меня вполне удовлетворяет, что И. П. Еремин счел возможным принять некоторые из сделанных мною выводов. У нас нет расхождений относительно оценки основного идейного смысла владимирско-волынского летописания в целом [54]; полностью совпадают и наши взгляды на освещение этой летописью таких деятелей, как Лев Данилович [55], Шварн Данилович [56], Юрий Львович [57], Василько Романович [58], Владимир Василькович [59], т. е. всех главных героев летописи; И. П. Еремин не оспаривает моего мнения о роли церковного, агиографического элемента в летописи, а, напротив, подкрепляет его и приходит к сходному выводу, что автором летописи Владимира Васильковича был «видимо, местный монах или священник» [60]; наконец, не сом­невается И. П. Еремин и в том, что волынский летописец уна­следовал традиции киевской литературной школы [61].

И. П. Еремин выражает несогласие с тем, что работа над «волынской летописью» велась в три приема, при князьях Василь­ко, Владимире и Мстиславе; он думает, что летопись была составлена «в один прием - не ранее 1289-1290гг.» [62]. В этом с ним можно согласиться, допустив, что первый этап работы был завершен в последние годы жизни князя Владимира. Я то­же полагал, что «текущее летописание» при Васильке «не было оформлено в специальный свод, а по смерти князя было про­должено» его сыном Владимиром, и что «тем же духовным ли­цом» описаны первые годы княжения его преемника Мсти­слава [63]. Следовательно, наши разногласия не в этом.

Разногласия коренятся в оценке того, что вышло из-под пера волынского книжника свод или летопись. По мнению И. П. Еремина, вышла летопись, которая «не обнаруживает достоверных следов спайки, вставок, перегруппировки повествовательного материала» [64]; «в основном летопись была написана частью по памяти (она охватывает время всего за тридцать лет с 1259 по 1290 г.), частью со слов «са­мовидцев» [65]. И. П. Еремин не согласен с моим предположением [66] о привлечении сводчиком в качестве источников Литого ской летописи, повестей о татарских походах, о Рахе и Тите, посольских отчетов и других документов. Он считает, что это мне обосновать «в должной мере не удалось» [67]. Однако И. П. Ере­мин признает, что составитель все же использовал краткие «памятки», в том числе х)б эпизодах «семейной хроники» князей и два документа [68]. Если признать, что предполагаемые мною повести, донесения и документы отложились в виде «памя­ток», то нас с И. П. Ереминым будет разделять только Литов­ская летопись.

Как же работал летописец? Неведомо для чего решив при­соединить свою летопись к своду князя Даниила, наш летопи­сец, как признает И. П. Еремин, несколько вышел за отведен­ные ему рамки: «переписывая летопись своего предшественника, он иногда вносил в нее свои дополнения с целью подчеркнуть роль Василька Романовича в политической жизни юго-западной Руси» [69], т. е. он делал те самые сакраментальные «спайки, вставки» и пр. в текст своего предшественника, которые изоб­личают его как редактора, сводчика. Но зато свою часть текста, если верить И. П. Еремину, он писал в один присест, торопясь занести на пергамен речи стоящих рядом памятливых «самовидцев», громоздя одну на другую ранее сделанные «памятки», включая и два документа. Читая летопись, я вижу в ней следы другой работы и прежде всего свидетельство продуманного сведения разнородного (хроникального, актового, дипломатического, агиографического) материала в некое единство, проникнутое определенной идеей [70]. Такая работа неиз­бежно предполагает группировку, обработку наличных источ­ников, включая и свод предшественника.

Возвращаясь к рецензиям, хочу коснуться трех главных вопросов, выдвинутых моими оппонентами. Во-первых, во­проса о месте церковной идеологии в волынском своде. А. А. Зи­мин ие счел возможным согласиться с выводом о том, «что ис­полнителями западнорусских летописей являлись руководители галицко-волыпской церкви». Его доводы сводятся к тому, что эти летописи памятник светский, что «здесь почти не нашли отражения ни события церковно-политической истории, ни церковная идеология» [71]; что, наконец, князь Даниил громил «реакционных церковников», и «не в их, конечно, среде могло сложиться произведение, воспевающее подвиги этого кпязя» [72].

Разберем эти аргументы. Спорить против того, что галицковолынское летописание памятник светского княжеского ле­тописания, я не собираюсь, ибо именно это я и старался дока­зать, наметив серию княжеских сводов [73]. Таким образом, здесь у нас с А. А. Зиминым разногласий нет.

Что князь Даниил громил реакционных церковников,это я тоже старался выявить и показать; что в их среде не «могло сложиться произведение, воспевающее подвиги этого князя», я тоже согласен и никогда ничего противоположного не утверждал. Я высказал лишь предположение о том, что близ­кие двору церковники могли вести княжеское летописание. Отметил я и другое, что эти церковники вышли из среды свет­ских людей княжеского двора: таков митрополит Кирилл, в недавнем прошлом, по-видимому, княжеский печатник-канц­лер; он вовсе не исключение, ибо в перечне епископов влади­мирских рядом с представителями Святогорского монастыря во Владимире упомянут «Микифор прироком Станило, бе бо слуга Василков преже» [74]. Тот факт, что даже мест­ная духовная знать выходила из светской придворной среды и находилась в подчиненном князю положении, позволяет коечто объяснить в характере местного летописания: участие в летописной работе подобного рода церковников нельзя от­рицать лишь на том основании, что в княжеской летописи налет церковности меньше, чем, скажем, в Новгородской владычной летописи. Владычная летопись, составленная церковниками, это одно дело, а княжеская совсем другое.

И последний аргумент, самый веский. Верно ли, что в Галицко-волынской летописи «почти не нашли отражения ни со­бытия церковно-политической истории, ни церковная идеоло­гия»?как это утверждает А. А. Зимин. Хорошо известно, что церковная идеология господствовала в средние века, и появление официальной летописи с теми чертами, о которых говорит А. А. Зимин, должно казаться чем-то из ряда вон выхо­дящим. Но так ли это?

Во-первых, Галицкая летопись имеет своим исходным осно­ванием Повесть временных лет и киевское летописание до 1238 г. Церковная идеология, ярко отраженная в Повести, не вызвала (насколько можно судить при сравнении с владимиросуздальским сводом) возражений галицкого ее продолжателя, который лишь снабдил ее небольшим введением, тогда как киев­ское летописание за XII в. он пополнил вставками, а за ХШв. существенно переделал.

Во-вторых, Галицкая летопись дошла до нас как составная и переработанная часть волынского свода Владимира Васильковича, завершенного около 1290 г. и лишь продолженного ле­тописью Мстислава Даниловича. Свод Владимира Васильковича заканчивается церковной похвалой этому князю и его стольному городу как оплоту православия, а после слов: «Туто ж положим конець Вълодимерову княжению» следует описа­ние «чудесного» сохранения тела князя в гробу нетленным [75]. Участие церковной руки в составлении и этого свода не вы­зывает, таким образом, сомнений [76].

Наконец, посмотрим, как обстоит дело с отражением событий церковно-политической жизни и церковной идеологии в кня­жеском своде Даниила, наиболее светском. Текст, посвященный государственной деятельности князя и его приближенных, оказывается сплошь усыпанным церковными сентенциями. Все, чего ни достигает князь Даниил, приписывается «божьей помощи»; на нее князь возлагал все надежды, и помышляя об освобождении города Владимира [77], и надеясь на уход татарских войск [78]; постоянно посещает он храмы и монастыри для молитвы: Жидичинский монастырь [79], храм богородицы в Галиче [80], храм св. Симеона в Шумске [81], молится «святому архиерею Николе, иже каза чюдо свое» [82] и т. д. Можно сказать, что ни одно более или менее крупное дело князь Дани­ил не совершает без предварительной молитвы.

И бог вознаграждает княжеское рвение, помогает ему во всех делах: и при походе на Калиш [83], и при освобождении Галича («божьего волею одерьжа град свой Галичь») (ПСРЛ, т.2. стб.761.); он выносит его невредимым с поля боя (Там же, стб. 769.); мстит врагам за нанесенные князю обиды (Там же, стб. 788.); спасает его города от рук противника (Холм «одержал бо беаше бог от безбожных татар») (Там же, стб. 789.).

Божественная помощь не ограничивается князем Даниилом, она распространяется и на его приверженцев (бог «поспешник» Демьяну, воеводе Даниила (Там же, стб. 761.)); это и понятно, ибо они верны богу и князю (Там же, стб. 763.). Зато противники князя Даниила противники и бога: это «безбожные» бояре (Там же, стб. 762, 763.), от козней которых бог оберегает князя (Там же, стб. 762.); это -«безбожнии моавитяне» татары (Там же, стб. 740, 778.), от рук которых «за прегрешение хрестьяньское» терпят поражение наши князья (Там же, стб. 745.). Без воли божьей ничего не происходит, от нее зависят и удачи (бог увел татар после битвы при Калке на восток, «ожидая... покаяния крестьянского» (Там же), и неудачи (дружина князя Даниила «наворотишася» на бег, ибо «богу же тако изволившю» (Там же, стб. 769.)).

Бог не ограничивается простой помощью князю и его приближенным; небесные силы творят и чудеса, притом неодно­кратно: венгры не смогли удержать Галич, ибо их полководец Филий создал укрепление на храме богородицы, «богородица яже не стерпевшю осквернения храма своего и вдасть ю (ХП «и в руци») Мьстиславу» (Там же, стб. 737.); на венгров же послал «бог архангела Михаила, отворити хляби небесные, конем же потопающим и самемь...» (Там же, стб. 760.); в другой раз при изгнании венгерских захватчиков из Галича бог напустил на них «рану фараонову», а когда они отошли к Пруту, «бог бо попустил беашеть рану: ангел бьашеть их» 99; он спас и Луцк от татарских рук: «бог же чюдо створи, и святый Иван и святый Никола»-совместными усилиями они, оказывается, изменили направление ветра, и вражеские метательные орудия были обезврежены: камни не достигали цели (Там же, стб. 842.). Словом, и в Галицкой летописи находим ярко выраженный провиденциализм, и здесь церковь освящает и санкционирует действия государственной власти.

Достаточно внимателен автор и к лицам и событиям церков­ным: найдем мы здесь и перечень епископов владимирских [84], и сведения о многих монастырях (в большинстве княжеских) [85], и яркие характеристики крупных церковников, вроде духов­ника Мстислава Удалого «премудрого книжника» Тимофея, который в проповедях обличал венгерских захватчиков [86], а также выполнял и дипломатические поручения [87]; или вроде владимирского епископа Митрофана, в своих проповедях звав­шего народ на борьбу во имя «нетленного венца» 105; найдем мы в летописи сведения еще о ряде крупных церковников епископов, игуменов.

Да что игумены, летопись отмечает даже гибель дьяка в одной из битв («тогда же и Василь дьяк, рекомый Молза, за­стрелен бысть под городом» [88]). Описывая съезд князей в Киеве накануне битвы при Калке, летописец отметил крещение вели­кого князя половецкого Басты [89]. Нет нужды говорить, что летопись внимательна и к судьбам храмов в разных частях Руси [90], особенно примечательно общеизвестное описание холмских святынь [91] и т. п. Едва ли есть необходимость умножать число примеров. Ясно и так, что, несмотря на количест­венное преобладание светского материала, в Галицко-волынской летописи господствует церковная идеология.

Констатируя это, я тем самым отвечаю и М. Н. Тихомиро­ву, который неоднократно упрекал меня в переоценке роли «церковного элемента» в галицком летописании, усматривая в этом мою зависимость от взглядов А. А. Шахматова и М. Д. Приселкова [92]. Сам М. Н. Тихомиров, насколько можно судить по его статье в «Очерках истории исторической науки», видит в Галицко-волынской летописи «почти полное отсутст­вие» церковного элемента; эта летопись рисуется М. Н. Ти­хомирову «лишенной мистицизма и церковных рассуждений» [93]..

Гораздо больше соответствует истине мнение JI. В. Черепнина, видевшего в «Летописце» Даниила Романовича свод, состав­ленный по заданию князя при кафедре холмского епископа, а потому несвободный от церковяо-политических сюжетов [94].

Полагаю, что критика концепций А. А. Шахматова и М. Д. Приселкова не должна сопровождаться неосновательным креном в сторону недооценки церковной идеологии в русской средневековой историографии.

Для данной работы этот вывод имеет свое значение. Дело в том, что наступление русских князей на литовские земли, по­добно наступлению западных феодалов, велось под призывы воинствующей церкви. Об этом напрасно забыли некоторые наши историки. Для летописца литовцы это язычники, "поганые", а потому их покорение, обложение данью богоугодное дело (дань с ятвягов «богом же дана» князю Даниилу [95]), в борьбе с Литвой бог являет русским князьям свою чудесную помощь: в битве под Луцком княжеские войска разбили литов­цев, которые затем в озере были «ангелом потопляеми от бога посланым» [96]. Князь Даниил, предлагая польским князьям поход на Литву, отлично сознавал и церковно-идеологическую сторону этого дела, когда писал: «время есть христьяномь на поганее, яко сами имеють рать межи собою» [97].

Перехожу ко второму вопросу из числа затронутых оппонентами. Это вопрос о составных частях летописных сводов. Мне представляется (и это подтверждается текстологически), что в княжеской канцелярии велись и хранились текущие записи о хозяйственных, военных и дипломатических мероприя­тиях правительства и его ставленников. Сюда поступали устные или письменные отчеты о походах, дипломатических ак­тах, пожалованиях земель и т. п. Эти материалы послужили составителю свода основным источником. Только признав это, можно объяснить, что в летописи обнаруживается ряд повест­вований, каждое из которых связано с определенным кругом военно-дипломатических или административных вопросов. Но составитель свода не просто привел эти тексты один подле другого: он отобрал подходящие тексты, затем раздробил их на хронологически близкие части и сплел друг с другом, составив таким образом связное повествование, добавил к нему события семейной княжеской хроники, факты церковно-политической истории, пронизав весь свод морально-религиозным мировоззрением. Составные части свода могут быть более или менее успешно выделены из текста; подчас они имеют черты живого повествования лица, руководившего проведением того или иного мероприятия власти. Не имея лучшего термина, я на­звал такие донесения-отчеты повестями, оговорив, что так называю и простое (устное) повествование, включенное в лето­пись, и исторический памятник сложного состава, т. е. письмен­ное повествование, составленное на основе нескольких источ­ников [98].

А. А. Зимин согласен с тем, что отчетный материал поступал в княжескую канцелярию, но склонен термин «повесть» толко­вать не в том смысле, который ему придан у меня. Поэтому он не видит оснований утверждать, что в распоряжении состави­теля свода князя Даниила «имелись специальные письменные источники, кроме Киевской летописи, или устные по­вести, как особого рода литературные произве­дения» [99], и даже упрекает меня в том, что мне «не удалось до­казать их бытование в XIII в. в качестве самостоятельных произведений» [100].

Трудно утверждать, что составитель свода князя Даниила не имел других письменных источников, кройе Киевской лето­писи. Одно извёстие о русско-литовском договоре 1219 г., где перечислены по именам более двадцати литовских князей, опровергает это мнение. Можно привести немало и других.

Далее, я не собирался доказывать, что отчеты бояр и вое­вод (имеющие характер повествований) бытовали как самостоя­тельные произведения. Я лишь утверждал, что они были свое­временно (об этом свидетельствуют детали времени и места) запи­саны и хранились в канцелярии. Раз отпадает этот упрек, то должен отпасть и вывод А. А. Зимина о том, что я, «выделяя из состава летописного свода Даниила галицкого многочисленные «повествования», вместе с тем умаляю «значение этого выдаю­щегося исторического произведения XIII в., имеющего ряд черт мемуарной литературы» [101]. Мне не ясно, как можно ума­лить значение исторического произведения, определяя добро­качественный состав его источников, и чем собственно использо­вание письменных и устных донесений умаляет значение свода? Наконец, почему их использование противоречит представ­лению о возникновении «черт мемуарной литературы»? Я этих черт, признаюсь, в летописи не вижу, но хотел бы отметить, что, вообще говоря, страницы мемуарной литературы, основан­ные на документах и свидетельствах очевидцев, далеко не всегда самые худшие.

Рассмотренный вопрос имеет для данной книги свое значе­ние. Дело в том, что в составе княжеских сводов мы находим целую серию известий о Литве, сохраненных устными или пись­менными сообщениями и донесениями о походах; иногда эти донесения подвергнуты внутренней редакторской обработке. Так, в первоначальное сообщение о походе войск князя Даниила затем добавлены сведения об участии в этом деле других кня­зей, воевод; включены отрывки из дипломатической переписки, договоров и т. п. Не раз в результате такой обработки известия о том или ином походе приобретало черты яркой воинской по­вести. Посильное восстановление первоначального характера того или иного донесения, записи и т. п., знание идейно-политических намерений автора свода позволяет лучше постичь достоверность их известий о Литве, объяснить их неполноту, отметить возможную тенденциозность и т. п. Посмотрим, каков же состав этого рода источников княжеского летопи­сания.

Это прежде всего сообщения о походах на ятвягов. В своде князя Даниила и'приписках к нему находим несколько таких сообщений. В первую очередь надлежит сюда отнести одну из галицко-волынских вставок, которыми был пополнен текст Киевской летописи XI-XII вв. [102], а именно, под 1196 г. Она сообщает об одном из походов Романа Мстиславича волынского на ятвягов: «Тое же зимы ходи Роман Мстиславичь на ятвягы отомыциваться: бяхуть бо воевали волость его. И тако Роман вниде в землю их, они же не могучи стати противу силе его и бежаша во свои тверди, а Роман пожог волость их и отомъстився, возвратисяво свояси» [103]. Больше летописный свод князя Да­ниила не сообщает конкретных данных о войнах князя Романа в Литве, но дает понять, что воевал он много.

Это подтверждает и «Слово о полку Игореве», где читаем Романе:

«Суть бо у ваю железный паробци под шеломы латиньскыми

Теми тресну земля

и многи страны Хинова, Литва, Ятвязи, Деремела

и половцы сулицы своя поверъгоша, а главы своя подклониша, подъ тыи мечи харалужныи»121а.

Отсюда видим, что походы князя Романа охватывали и Литву и Ятвягию. Под Деремелой исследователи склонны по­нимать одну из южных ятвяжских земель (Денове) [104]. Мне кажется более вероятным видеть под этим названием не ятвяжскую (ятвяги и так упомянуты в делом), а особую прусскую территорию, если только Денове Дейнова, как полагает А. Каминьский, не была литовским названием Ятвягии [105]. О дейст­виях князя Романа в Литве сложилась даже присказка, кото­рую слышал! еще М. Стрыйковский (XVI в.): «Romanie, Ношаnie! lichym si£ karmisz, Litwuju orez» [106].

Далее выделяем запись о разгроме ятвягов, повоевавших Берестье (она идет от слов: «Повоеваша ятвязи около Берестия» и т. д. до слов «а инии разбегошася») [107]. В-третьих, запись о по­ходе войск князя Даниила через Берестье на ятвягов, привед­шем к освобождению Дорогичина от немецких рыцарей; отры­вок начинается словами: «Поидоста на ятвязе» и т. д. до слов; «и возъвратися [въ -X] Володимер» [108].

Далее. Среди обработанных приписок к своду Даниила на­ходим повествование о походе князя Даниила с союзниками из Дорогичина на ятвягов, оно начинается словами: «В та же лета седе Самовит» и т. д. до слов: «им же Половци дети страшаху» [109]. Следующее известие о походе на ятвягов князей Даниила, и Льва (от слов: «идоущоу ему на войну со сыномь Лвомьж* и т. д. до слов: «в дом свой» [110]) сохранилось в редакции свода Льва: сообщается о том, как Лев убивает ятвяжского князя Стекинта; здесь говорится об измене поляков, попутно упомя­нут город Рай. Другая повесть (со слов: «Поиде Данило на ят~ вязе с братом и сыном Лвом и с Шеварном» и т. д. до слов: «ныне же зде вписано бысть в последняя (дни)» [111] тоже прошла, обработку в своде князя Льва, ибо Лев да Даниил главные ее действующие лица, о прочих же участниках похода (Шварне,. Романе новогородском, Глебе волковыйском, Изяславе свислочском, Земовите мазовецком, отрядах краковчан и сандомирцев князя Конрада) ничего не сказано.

В летописи князя Василько мы также найдем несколько повествований и известий о походах на ятвягов. Одно из них начинается словами: «Воеваша ятвязе около Охоже и Боусовна и всю страну ту поплениша». Князь Василько в битве у во­рот Дорогичина убивает сорок литовских князей; здесь же по­мещена похвала Васильку и сообщение, что его ратями были разбиты князья ятвяжские Скомонд и Боруть, первый из кото­рых «повоева землю Пиньскую [и] инии страны». Выясняется также, что под рукой у автора этой летописи было много дру­гих известий о походах на ятвягов: «и во иная времена божьею милостью избьени быша погании, их же не хотехом писати, множества ради» [112]. К летописи Василько относим и следующую вставку в текст свода Даниила: «Тое же зимы Кондрат приела, посол по Василка, река: «Пойдем на ятвязе»,падшу снегу и сереноу, не могоша ити и воротишася на Ноуре» [113].

В своде Владимира Васильковича есть упоминание о том, что, когда князья Лев и Мстислав Даниловичи ходили на по­мощь Болеславу против князя вроцлавского, сам Владимир «заратил бо ся бяше со ятвязи» [114]. К этому же своду относится описание совместного похода трех русских князей-Льва галиц­кого, Мстислава луцкого и Владимира владимирского на ятвя­гов, у которых была захвачена Злина. Ятвяги тогда прислали четырех князей-послов, «мира просяче собе» и русские князья «одва даша им мир» [115].

Итак, в дошедшем волынском летописании имеется серия сообщений о походах на ятвягов. Какова историческая цен­ность этих сообщений, каков их идеологический смысл и по­литическая направленность? Главная цель этих повествова­ний восхваление феодально-колониальной политики галицко-волынских князей в литовских землях, подчеркивание ее преемственной связи с политикой Романа Мстиславича, начав­шего освоение Ятвягии [116].

Отдается дань и мужеству свободолюбивых и гордых ятвя­гов, о чем свидетельствуют сообщения: «бысть брань люта» и «падающим же от обоих много» [117]; воеводы ятвягов люди воинственные, например, Скомонд и Борут «злаа воиника» [118]. Подобная оценка ятвягов, понятно, лишь повышает доблесть русских князей, которые, «победив горды ятвязе» [119], сумели «наполнити болота ятвяжьская» своим «полком» [120]; а голова «волхва» и «кобника» Скомонда «взотъчена бысть на кол». Та­ковы нравы русского рыцарства, как и рыцарства всей Европы того времени.

Летопись восхваляет личные подвиги князей Даниила, Льва, Василька, их воевод и дворских Андрея, Якова и др. Гибель же «поганых» язычников не вызывает жалости: от руки князя Льва гибнет ятвяжский князь и «изииде душа его со кровью во ад» [121]. Русские войска разоряли ятвяжские земли: «жьжаху домы их и пленяху села их»; «поимавши же имения их», они «ноидоша пленяюще землю и жгуще», а жителей «онех вяжюще, иныя же ис хвороста (т. е. из лесных осек.В. П.) ведущоу,сечахуть я» [122].

Тактика русских дружин обнаруживает сходство с такти­кой западноевропейских рыцарей: походы проводятся зимой; нападение совершается по возможности неожиданно, чтобы не дать «знаменья» соседним землям 141; князья избегают сражений в лесных теснинах; они усиливают отряды стрельцов, иногда даже спешивают дружину [123].

Цели ятвяжских походов на Русь также не вызывают сом­нений. Литовские земли находились на ранней стадии фео­дального развития. У всех народов этот этап истории связан с широкими грабительскими набегами. То же видим и здесь: «беда бо бе в земле Володимерьстей от воеванья Литовьскога и ятвяжского» [124]. Это отнюдь не риторика.

Если, забегая вперед, собрать все упоминания Волынской летописи о литовско-ятвяжских походах и набегах на Западную Русь, то получается следующий ареал: НовогородокСлоним Волковыйск Каменец Дорогичин Мельник Берестье Камен-Небль Турийск-Комов ЧервеньЛуцк Пересопница-Черниговщина [125]-Брянск-Смоленск-Полоцк-СлучекКопыль Полесье Турийск-на-Нёмане. Сюда надо добавить Пинск, Туров, Рай, Охоже, Бусовну, Ухань. В целом обшир­нейшая территория длительное время страдала от набегов литовских войск (подробнее об этом см. в третьей части настоя­щей работы), сопровождавшихся не только разорениями, но и угоном населения [126].

Поскольку с Литвой совладать но удалось, вся тяжесть от­ветных ударов пришлась на ятвягов. Подчиняя их землю, рус­ские князья брали заложников, строили здесь укрепления, со­бирали дань: после одного из поражений ятвяги «послаша по­слы своя и дети своя и дань даша и обещевахоуся работе быти ему (князю Даниилу.В. П.) и городы рубити в земле своей»; представители русской власти собирали с них дань: «черные куны и бело серебро» [127].

Русские князья старались использовать силы одних народов для покорения других; так, например, они водили отряды половцев на ятвягов [128] и на Литву [129]; привлекали на службу и самих ятвягов, вроде Ящелта (Ящела), служившего в дру­жине князя Даниила [130] или того храброго «Проусина родом», что сражался в полку князя Владимира 15°. Это подчинение j соседних земель представляет собой русский вариант крестовых походов, также освященный церковной идеологией. Ятвягия явилась пограничной территорией, где столкнулись ин­тересы немецкой рыцарской агрессии с интересами Польши и Руси, которые старались завладеть важной в военно-политическом отношении землей. Результат этого столкновения из­вестен: ятвяги были истреблены, а большая часть их земли попала под власть Ордена.

Сведения нашей летописи представляют интерес и для характеристики некоторых сторон жизни ятвягов, их обществен­ного и политического строя, а также и для истории русскопрусских отношений. Летопись неоднократно упоминает пруссов, в частности, вармов [131] и бартов [132] (притом она почему-то отличает ятвягов и даже бартов от пруссов [133]). Печальная судьба небольшого мужественного народа, раздавленного со­седними феодальными государствами, скупыми штрихами рисуется на страницах нашей летописи.

Обширны и разнообразны данные летописи по истории Литвы. В своде князя Даниила находим драгоценное известие о ли­товско-русском договоре 1219 г. [134] Этому договору предшествовали частые совместные литовско-ятвяжские набеги на Русь; об одном из них летопись упоминает: «Литва же и ятвязе воеваху и повоева же Турийск и около Комова, оли до Червеня и бишася у ворот Червенских и застава бе в Оуханях» [135].

Договор на время стабилизировал мирные отношения, но отнюдь не приостановил набегов дружин отдельных литовских князей. В своде Даниила Романовича находим запись о походе против князя Аишьвно Рушковича (от слов: «Придоша Литва» и т. д. до слов: «богу помогающим им» [136]), совершившего набег на Пересопницу. Там же читалась запись о походе князей Даниила и Василько и их дворского Якова против дружины Лингевина Лековния (Лонъкогвени, Лонъкгвени), который не без поддержки из Пинска нападал на окрестности Мельника (за­пись начинается словами: «Воеваша Литва около Мелнице» и т. д. до слов: «бысть радость велика во Пиньске граде» [137]),

В своде князя Даниила и приписках к нему сохранились содержательные повествования о политической борьбе в Литве, сопровождавшей установление монархии единовластия Миндовга. К этому сюжету относится текст, идущий от слов: «В то же лето изгна Миндог» и т. д. до слов: «Данилу же гнев имеющю на не» [138]; ниже он продолжается словами: «Потом же Войшелк» и т. д. до слов: «и вороти в Болгарех» [139]. Последний отрывок этого рода начинается словами: «Прислаша Миндовг к Да­нилу» и т. д. до слов: «и инии мнозеи» [140].

Все эти куски текста состоят из современных записей о военных и дипломатических акциях князя Даниила в отно­шении Литвы, Жемайтии, Риги и Польши; из сведений о внутренних событиях в Литве, возможно, почерпнутых от союзных князей Товтивила и Эдивида. Потерпев неудачу в борьбе с Миндовгом, эти князья служили некоторое время на Волыни и даже участвовали в чешском походе князя Даниила [141]; позд­нее Товтивил, вступив в контакт с Миндовгом и Войшелком, оказался в числе врагов волынского князя [142].

Надлежит учесть также серию известий о русско-литовских действиях, направленных против Польши [143] и Орды [144].

Эти данные свода князя Даниила и дополнений к нему ха­рактеризуют внешнеполитические условия становления литов­ской раннефеодальной монархии, взаимоотношения Литвы с Русью, Ригой, Орденом, Польшей. Описание русско-литовской войны обнаруживает влияние Литвы в Пинске [145] и преоблада­ние в Полоцке и Черной Руси. Русские войска «попленили» Черную Русь и заняли Гродно (Миндовг ответил набегом на Турийск [146]), но затем в Новогородке стал княжить Роман Да­нилович в качестве вассала Миндовга (видимо, некоторые го­рода перешли к Даниилу Романовичу). Поощряя князя Даниила к походу на Киев, Миндовг сообщал: «пришлю к тобе Рома­на и Новогородце»; среди присланных оказалось, однако, «ма­ло людий» Романа, а главную часть составляли «людие Миндовгови» во главе с воеводой Хвалом, снискавшим себе мрачную известность разорением Черниговщины [147].

Хочу обратить внимание на сообщение источника еще по одному вопросу, широко обсуждаемому в литванистике о крещении Миндовга. Летописец утверждает, что крещение Миндовга это политический маневр, что оно «льстиво бысть». Оценивая достоверность этого известия, надо учитывать сле­дующие соображения. Князь Даниил начал борьбу против Миндовга, заявив: «Время есть христьяномь на поганее» [148]; после принятия Миндовгом христианства война е русской стороны не прекратилась, и летописец, оправдывая это, утверждал, что Миндовг и после крещения «поганьство свое яве творяше»1<39. Можно верить или не верить этому летописцу, но надо учесть и сообщение автора «Литовской летописи». Говоря о времени правления Войшелка в Новогородке (в период между нашест­вием Бурундая и смертью жены Миндовга) и его крещении в православие, автор отмечает, что Миндовг был недоволен этим шагом и «укариваше ему по его житью» [149], чего не было, пока Войшелк оставался рьяным язычником. Это подкрепляет взгляд на крещение Миндовга как на политический маневр.

К обработанным припискам свода князя Даниила надо от­нести и текст о нашествии войск Бурундая (от слов: «Приде Буранда безбожный» и т. д. до слов: «украшениемь украсити и» [150]; продолжается этот текст ниже словами: «потом же Данило король, ехав, взя Волковыеск» и т. д. до слов: «аще ли яз буду» [151]. Это повествование о татарском нашествии на литов­ские земли собственно литовскую (Аукштайтскую), а также Налыненайскую и Ятвяжскую [152]; о вынужденном участии в этом походе русских князей (впрочем, возможно, бывших в размирье с Литвой после срыва похода на Киев); объектами борьбы здесь являются Волковыйск, Гродно, местность по Зелеви (Зельве).

Сюда же включена вставка летописца князя Василько (от слов: «Василкови же едоушоу» и т. д. до слов: «и сына своего Володимера» [153]). Другой текст о Литве, относящийся к этому же летописцу, видим в повествовании, начинающемся словами: «Идоша Литва на Ляхы воевать». Здесь говорится, что после похода литовских войск (с участием каких-то русских сил) на Ездов (под Варшавой) Миндовг, вспомнив, что Василько участвовал в походе Бурундая, повоевал его землю около Каменца (Камена), но встретил отпор; одну литовскую рать русские преследовали до Ясолны (Ясолды), другую, что воевала около Мельника, князь .Василько нагнал и разбил у города Небля [154]. Это современная запись с указанием даты («на канун Ивана дни»), с перечнем пинских князей и упоминанием погибшего Преибора Степановича (Родовича).

Свод Владимира Васильковича тоже весьма внимателен к Литве, хотя и здесь ожидать объективного освещения ее исто­рии не приходится. Летописец неприязненно оценивал, в частности, литовскую политику галицкого князя Льва Даниловича, ибо последствия походов на Литву, которые тот организовывал с татарской помощью, всей тяжестью падали на волынское порубежье. В этом своде мы найдем сообщение о набеге войск Миндовга на Брянск, союзный Владимиру 17 6. К этому своду относится описание двух походов на Литву с участием татар.

Это обширные повествования. Одно начинается словами: «Посемь же Тройдений забыв любви Лвови» и т. д. до слов: <ш тако поехаша во свояси» [155]. Здесь рассказывается, что ли­товский князь Тройден с помощью войска городнян (видимо, в первую очередь, пруссов-переселенцев) взял Дорогичин. Тогда Лев Данилович обратился в Орду к Менгу-Тимуру, и тот дал ему татарскую рать и прислал силы подчиненных Орде заднепровских князей (Романа из Брянска, Глеба из Смолен­ска), к ним были присоединены отряды князей Турова и Пинска. Мстислав Данилович из Луцка «пошел бяшеть от Копыля, воюя по Полесью», видимо, также подпавшему под власть Литвы. Войска князей шли до Случска, а оттуда на Новогородок. Это показательно: видимо, Дорогичин подчинялся Тройдену через Новогородок. Вообще Новогородок рисуется для данной поры как основной центр литовской власти; при походах на Аукштайтскую и Налыненайскую земли города не называются. В походе сказались феодальные распри: князь Лев с татарами взял новогородский «околний град», оставив союзников без добычи. «Гневом про Льва» прочие князья «не идоша» в «землю Литовьскую». Ничего не сказано о результа­тах похода, в частности, о том, что Дорогичин вернулся под власть Льва Даниловича [156].

Владимирский князь и сам имел столкновения с Тройденом, который принял пруссов, бежавших от власти Ордена, и поса­дил их в Гродно и Слониме. Князь Владимир вместе со Львом и другими взяли Слоним, чтобы литовские князья их «земле не подъседале». Тройден в ответ повоевал «около Камена», а Ва­силько «взя» у него Турийск на Немане и «села около него» [157]; затем противники «умиристася и начаста быти в величе любви».

Поэтому новый поход на Литву, предпринятый по предложе­нию Ногая, получил явно отрицательное освещение в своде князя Владимира. Это повествование начинается от слов: «Приела оканьный» и т. д. до слов: «не въепеша ничего же тако возвратишася во свояси» [158]. Здесь ярко отражены русско-ли­товские отношения: под властью Литвы видим города Ново­городок, Гродно, Волковыйск; русским землям, видимо, ста­ло трудно противостоять Литве. Не случайно Иогай свою гра­моту галицко-волынским князьям (она приведена в тексте) начинает словами: «Всегда мь жалоуете на Л и тв у, осе же вы дал еемь рать и воеводу с ними Момъшея; пой­дете же с ним на вороги свое». Поход описан намеренно неясно, отмечено лишь поражение войск Льва и Мстислава пруссами под Гродно, но не сказано, чем закончились действия татар на основном направлении под Новогородком, на который и на этот раз были двинуты главные силы.

В этом же своде читаем известие о голоде на Руси, в Польше и Литве и о том, как князь Владимир продавал ятвягам жито. Летопись так передает просьбу послов ятвяжских: «Господине княже Володимере, приехали есмя к тобе ото всих ятвязь, надеючись на князь бог [159] и по твое здоровие. Господине, не по­мори нас но перекорми ны собе, пошли, господине, к нам жито свое продаят, а мы ради купим, чего восхочешь: воску ли, бе­ли ль, бобров ли, черных ли коун, серебра ль, мы ради дамы» [160]. Владимир отправил жито с добрыми людьми «кому веря» из Берестья в судах по Бугу; на Нареве под Пултуском тоюговый караван был разграблен людьми князя Конрада

Свод Владимира изображает князей Литвы служилыми этому князю, который «возводит» их при надобности на Польшу [161]. Примечательно, что эта Литва дружественна династии Миндов­га; именно поэтому ее опасался князь Лев, когда писал сыну Юрию в Мельник: «Сыну мой Юрьи, не ходи сам с Литвою, убил я князя их Войшелка, любо восхотять мьсть створити» [162],и Юрий не пошел. Отсюда напрашивается вывод, что, во всяком случае, в чернорусской части Литовского великого княже­ства правила прежняя династия; это черта, свидетельствующая о прочности государственной власти в Литве.

Есть в своде князя Владимира информация о Литве, почерпнутая, как можно думать, у купцов, торговавших с Торуныо, по Висле. Это сообщение о том, что «Литва вся и Жемоить в с я» ходили походом на Ливонский орден, дошли до Отепяа, но успеха не имели, а в то же время «Тороуньсцеи немце», по­могая своим, совершили разорительный поход на Жемайтию [163].

Наконец, и в летописи Мстислава Даниловича имеется встав­ка о Литве, сделанная, видимо, на основании грамоты о передаче ему («даша ему») Волковыйска литовскими князьями, братьями Будикидом и Будивидом, которые «город свой» дали ему, «абы он с ними мир держал» [164].

Оценка волынского свода будет неполной, если мы не оста­новимся еще на одном источнике, сохраненном им, на так назы­ваемой «Литовской летописи». Это подводит нас к третьему вопросу, поставленному оппонентами. В свое время мы высказали предположение, что в составе волынского летописания, помимо отмеченных выше источников по истории Литвы, была использована какая-то летопись, состоявшая из серии жиз­неописаний литовских князей, и высказали догадку, что она могла возникнуть в одном из православных монастырей Новогородка [165]. Этот взгляд встретил категорические возражения рецензентов.

Положительно оценивая метод и приемы моей работы в це­лом, В. Д. Королюк писал: «Зато решительные возражения вы­зывает попытка автора книги выделить из состава Владимироволынской летописи особую Литовскую летопись, составлен­ную якобы в Новогрудке. Выделенные им немногие и зв е с т и я, относящиеся к истории Литвы, не составляют н и по форме, ни по содержанию единого литератур­ного целого, не отражают или почти не отражают событий внутриполитического развития Литовского княжества. Нельзя признать убедительным определяемое автором место составления Литовской летописи» [166]. Не менее решительно высказался по этому вопросу и А. А. Зимин. Отвергая догадку о Литовской летописи, он писал: «Литовская летопись должна была бы отра­зить разнообразные события из истории этого княжества, иметь особый, ей присущий стиль и языковые особенности. Ничего подобного в сведениях Ипатьевской летописи, касающихся Литвы, нет» [167].

Я понимаю, что можно сомневаться в существовании особой «Литовской летописи», ибо сохранилась она, как, впрочем, и ле­тописание Галича, Холма, Владимира, не полностью и исполь­зовалась для целей, ничего общего не имевших с полным отра­жением «разнообразных событий» литовской истории. Однако аргументы, выдвинутые моими оппонентами в подтверждение их сомнений, не кажутся мне достаточно вескими.

Этих аргументов три: во-первых, содержание, во-вторых, литературная форма, в-третьих, язык. Видимо, этот вопрос не­достаточно четко изложен в книге, и поэтому мне хочется здесь обратить внимание на то, что серия биографий (вернее, то, что от них уцелело под пером редактора) ясно выделяется своими особенностями формы, в частности, своеобразными концовками.

Первым идет текст о Миндовге от слов: «Убиство же его сице скажемь» [168] и т. д. до примечательной концовки: «т а к о бысть конечь Мипдовгову убить ю» [169]. Что

составляет содержание этой части текста? Исключительно ли­товские события конца княжения Мпндовга. Последующий от­рывок повествования примыкает к предыдущему и завершается уже знакомой фразой: «тако бысть конець у б итья Тренятин а» [170]. Что составляет его содержание? Исключительно литовские события: бегство Войшелка ново­городского, сына Миндовга, убийство Товтивила полоцкого, княжение Тройната жемайтского.

Затем идет текст о княжении Войшелка от слов: «се же услы­шав Войшелк» и т. д. вплоть до известных слов: «т а к о бысть конец убитья его» [171]. Этот текст разбит ре­дакторскими вставками о других событиях. Первая вставка о Брянске. Но вставка эта четко выделена в тексте «Литовской летописи»как инородная. В ее начале читаем:«В преже р[е]ченом же лете Миндовгова убитья бысть» [172] и т. д.; по окончании вставки летописец отметил свое возвращение к источнику, в ко­тором шла речь о Войшелке, и прямо записал: «Мы же на преднее возвратимся. Княжащоу же Войшелькови в Литве» [173] и т. д. Ниже этот текст еще раз перебит вставкой о появлении ко­меты, о смерти жены князя Василько, о смуте в Орде, но и на этот раз окончание вставки отмечено повторением фразы: «кня­жащоу Войшелкови во Литве и Шварнови» [174]. Новая вставка из свода Владимира Васильковича о войне с Польшей разби­вает текст и продолжается до возвращения к Литовской лето­писи, что отмечено фразой: «Посем же Войшелк да княжение свое зятю своему Шварнови» и т. д. без перерыва до известия об убийстве Войшелка.

Мало этого. Приведенный текст о Войшелке органически входит в состав того источника, который говорит о его предше­ственниках, как можно заключить из сопоставления известий об этом князе, взятых из свода князя Даниила и по счастью не выброшенных составителями свода князя Владимира. Таким образом, в своде князя Владимира уцелели два варианта сооб­щений о крещении князя Войшелка. Сравним их, отмечая в том и другом важнейшие различия.

Первый текст составлен в манере свода князя Даниила, с присущим ему вниманием к дипломатическим делам; второй характеризуется своей православно-риторической формой, свойственной и другим отрывкам из «Литовской летописи». Вчиты­ваясь в текст о Войшелке, видим традиционное описание превращения варвара-язычника в православного праведника.

Свод князя Даниила

«Потом же Войшелкь створи мир с Даниилом и выда дщерь Миндогдъвоу за Шварна сестру свою, и приде Холмк Данилу, оставив княжение свое и в о сприемь мниский чин и в д а с т ь Романови, сынови королевоу Новогородък от Миндога, и от себе и Вослоним и Волковыескь и все городы, а сам просися ити во Святую Гору и наиде ему король путь у короля Оугорьского, и не може ити Святое Го­ры и вороти в Болгарех» [175].

Литовская летопись

«Посем же вниде страх божий во сердце его, помысли в собе, хотя прияти святое крещение икрес т и с ятоу в Новегородьцеи нача быти во крестьяньстве и по семь иде Войшелк до Галича к Данилови князоу и Василкови, хотя прияти мниский чин (тогда же и Войшелк хрести Юрья Львовича); тоже потом иде в Полониноу ко Григорьеви в монастырь и пострижеся во черньце» [176].

Далее следует похвала Григорию, сообщается о неудачной попытке князя попасть на Святую Гору, об устройстве собственного монастыря на Немане и т. д.

Автор этой летописи жил, видимо, вдали от крупных центров Галицко-Волынской Руси и не был осведомлен о том, что Вой­шелк поехал ко двору князя Даниила не в Галич, а в Холм, но зато относительно церковных дел он пишет много подробнее, чем автор свода (и приписок к нему) князя Даниила. Он знает, что Войшелк связан с Григорием, игуменом монастыря в Полонино, знает и самого Григория; знает, что Войшелк строит монастырь и что Лев Данилович убивает Войшелка в монастыре во Владимире.

Эта монастырско-«нросветительская» трактовка событий, видимо, подошла составителю свода князя Владимира, так как соответствовала и его политическим стремлениям (враждебным князю Льву) и его активному православию, которое побудило сводчика превратить окончание свода в нечто похожее на житие волынского князя. Действуя по обычаю книжников того вре­мени, автор свода, включая отрывки «Литовской летописи», сохранил и текст свода Даниила, оставив окончательный вывод о событиях на суждение читателя.

Характер волынского свода, недружественного князю Шварну Даниловичу, помешал сохранению в нем подробного текста «Литовской летописи» о его княжении в Литве. О нем дана лишь краткая запись, идущая от слов: «К н я ж а ш ю же по Войшелкови Шварнови в Литовской земл и» и т. д. до слов: «гроба отня».

Весьма примечательно отражена в своде личность следующе­го литовского князя, Тройдена. С ним произошло примерно то же, что и с Войшелком. Текст о Тройдене читался в «Литовской летописи» следом за известием о смерти Шварна: «Нача княжить в Литве оканьный и безаконьный, проклятый и неми­лостивый Тройден». Автор открыто признается, что «его же безаконья не могохом писати срама ради», «так бо бяшеть безаконьник, яко и Антиох Сурский, Ирод Иерслимский и Нерон Римъскый и ина многа злеиша того безаконья чиняше, жив же лет 12 и тако представися безаконьник».

Эта краткая темпераментная запись монастырской «Литов­ской летописи» сопровождалась следующими сведениями о бра­тьях Тройдена: «бяхуть же в него братья Борза, Сурьпутий, Лесий, Свелкений, бяхуть же живуще во святомь крещении, сии же живяхуть в любви, во кротости и во смиреньи, держащеправую веру крестьяньскую, преизлиха любяще веру и нищая; си же преставишася при животе Тройденове» [177]. Вся эта за­пись очень напоминает то, что писалось в «Литовской летописи» о православном Войшелке. Содержание этого текста соответство­вало общему направлению труда ревностного христианина автора свода Владимира Васильковича.

Выписав текст «Литовской летописи», автор которой, видимо, имел серьезные основания быть недовольным упрочением власти язычника Тройдена, наш составитель владимирского свода попал в противоречивое, затруднительное положение. Заявив, с чужих слов, что не будет писать о проклятом Тройдене, он ниже возвращается к нему («Тройденови же еще княжащу в Литовьской земле») [178] и сообщает, что Тройден жил в «величе любви» со Львом Даниловичем, а с Владимиром Васильковичем воевал, так как его отец убил на войне трех братьев Тройдена. Выходит, что из четырех вы­ше так расхваленных праведных православных князей трое пали от рук Василько. Сообщает он также о попытке Тройдена захватить Дорогичин, о принятии им бежавших пруссов.

Ниже автор свода еще раз обращается к этому князю (от слов: «Тройденови же еще княжа в Литовь­ской земле» [179]) и сообщает о походе его брата Сирпутия (единственного из братьев, спасшегося от князя Василько) с ятвягами на Люблин; характеризуя результат похода, свод­чик пишет: «Тако придоша со честью великою домовь».

Нетрудно видеть, что все это, включая похвалу, плохо вя­жется с отрывком, хулящим «проклятого» Тройдена. Князь

Владимир в реальной политике руководствовался здравым признанием значения Литвы. После того как подвластный Тройдену Сирпутий (быть может, правивший в Новогородке) повоевал окрестности Камена, а князь Владимир в ответ осво­бодил от Литвы Турийск, волынско-литовские отношения стабилизировались, и Владимир вступил в союз дружбы с Тройденом: они «умиристася и начаста быти во величе любви» [180].

Таким образом, лишь благодаря особенностям своей формы (в частности, своеобразным концовкам, заключающим жизнеопи­сания князей, а также переходным формулам, отграничиваю­щим отрывки «Литовской летописи») и содержания текст «Литов­ской летописи» о Тройдене поддается выделению из свода князя Владимира.

Подходя к концу анализа, мы имеем достаточно оснований выделять текст, содержание которого составляют записи о кня­жении Миндовга, Тройната, Войшелка, Шварна и Тройдена, сделанные по относительно единой форме и проникнутые духом православного церковного «просветительства». Подобный текст нельзя считать продуктом устной информации, и потому мы предлагаем возводить его к летописи какого-либо православно­го монастыря в Литве.

Поскольку в повествовании «Литовской летописи» важным центром является Новогородок и поскольку ее автор отмечает, что Войшелк «крестися тоу в Новегородце», нам казалось есте­ственным предположить, что подобный первый опыт литовскорусского летописания мог возникнуть в одном из местных мона­стырей, может быть, даже в том, который основал Войшелк на Немане «межи Литвою и Новымъгородъком» [181]. Подобным же образом возникло позднее и литовско-русское летописание в Смоленске (см. ниже).

В целом галицко-волынское летописание богатый источник сведений по вопросам внутренней политической истории Литвы времени укрепления в ней раннефеодальной монархии, а также по истории ее международных отношений (с Ригой, Орденом, Польшей, папской курией и др.). Совершенно исключительную ценность имеет этот материал для освещения истории литов­ско-русских отношений. В истории Галицко-Волынской Ру­си Литва имеет важное значение, которое непрерывно воз­растало. Русь вообще и в особенности Черная Русь весьма существенный фактор истории Литвы. Политическая обстанов­ка в Восточной Европе приводила к тесному общению Литвы и Руси. Их связи находят свое отражение в богатейшем княже­ском галицко-волынском летописании и особенно в древнейшей новогородской «Литовской летописи».

Владимиро-суздальское летописание, представленное Лаврентьевской летописью [182] и сходными (Радзивиловской, Ле­тописцем Переяславля-Суздальского и Московским академиче­ским списком [183]), изучено более подробно. Оно рисуется перед нами как серия великокняжеских сводов (1177, 1193, 1212, 1239, 1263 гг.), осложненных ростовским епископским летопи­санием и дошедших в составе тверского свода 1306 г. князя Михаила Ярославича [184].

Дефектная часть v Лаврентьевской летописи под 12631283 и 1287-1294 гг., по вероятному предположению М. Д. Приселкова, читается в московской редакции по Симеоновской, а еще лучше по Троицкой летописи [185]. Вопрос о том, насколько полно тверской свод передал нам владимиро-суз­дальское летописание, исследован пока что недостаточно 20Э. В виде дополняющего источника можно привлекать также Ти­пографскую (ростовскую обработку общерусского свода 1479 г.) и, разумеется, Никоновскую летописи.

Историк, задумавший изучать литовско-русские отношения по владимиро-суздальскому летописанию, неизбежно создал бы ложную картину. У местного летописания свой круг феодаль­но-колониальных интересов. Это прежде всего волжские бол­гары, мордва и владения, подвластные Новгородской респуб­лике. Оригинальные известия о Литве здесь начинаются лишь в своде Ярослава Всеволодовича, но и они грешат неполнотой.

Под 1225 г. сообщается, что зимой литовцы воевали «Новгородьскую волость и поимапза множество много зело христиан и много зла створиша, воюя около Новагорода, и около Торопча и Смолиньска и до Полтеска, бе бо рать велика зело, ака же не была от начала миру» [186]. Новгородская летопись не го­ворит о нападении на Смоленск, но смолняне страдали в эту пору от набегов Литвы, как видно из договора 1229 г.: «велика, пагуба бываеть от погани Смолняном и Немцем» [187]. В целом это несколько гиперболизированное изложение событий, свя­занных с Ярославом Всеволодовичем, который из Переяславля выступил против литовцев, разбил их на озере у Усвята, «князи их изъима», полон отнял «и бысть радость велика по всем зем­лям тем, свобоженым им от поганых, бысть мир потом по многи лета» [188].

Последнее известие явно недостоверно, так как уже в 1229 г. отмечено в Новгороде новое нападение Литвы. Но сам по себе свод Ярослава Всеволодовича логичен вплоть до 1239 г., не сообщая новых известий о Литве. Под 1239 г. читаем: «Ярослав иде Смоленьску на Литву и Литву победи и князя их ял, а Смольняны урядив, князя Всеволода [189] посади на столе, а сам со множеством полона с великой честью отъиде в свояси» [190].

Из последующих известий о борьбе с набегами Литвы здесь отразилось лишь одно (разбитое на две части) под 1248 г.: «Toe Hi о зимы убьен бысть Михаил Ярославич [191] от поганые Литвы» [192], а ниже сказано, что той же зимой «у Зупцова побе­дита Литву суждальскыи князи». Зубцов лежит на Верхней Волге и является окраинным западным центром ВладимироСуздальской земли [193]; чтобы достигнуть его, литовцы должны были пройти через всю северную часть Смоленского княжества.

Это ясное свидетельство о значительном расширении сферы литовского наступления дополняется еще одним более вырази­тельным, когда под 1285 г. говорится, что Литва воюет уже во.лость тверского епископа Олешню, а против нее идут, соединив­шись, рати из Твери, Москвы, Волока, Торжка, Зубцова и Ржевы; они «биша Литву на лес» и притом «великого князя их .Домонта убиша, а иных изъимаша, а овых избиша, полон весь отъяша, а иные розбежашася» [194].

Если посмотреть на отражение тверского свода 1306 г. в московском своде 1408 г., то можно обнаружить еще одно изве­стие под 1275 г. о татаро-русском походе на Литву (быть может, совпадающем с походом юго-западных князей по приказу Менгу-Тимура); описание похода дано в духе тверского ле­тописания, враждебного Орде: «ходиша Татарове и Русстии князи на Литву, не успевше ничто же, възвратишася назад». Татары при этом «велико зло и многу пакость и досаду сътвориша христианом, идуще на Литву, а пакы назад идуще от Литвы того злее створиша, по волостем, по селом дворы грабяще, кони и скоты и имение отъемлюще, и где кого стретили, облупивше нагого пустять».

Возвращаясь из похода через Курск, они «кострове лнянии в руках потерли и всюды и вся дворы, кто чего отбежал, то все пограбиша погании, творящеся на помощь пришедше, обретошася на пакость. Се же написах памяти деля и пользы ради» [195]. Это известие характеризует, с одной стороны, отношение Орды к Литве, с другой свидетельствует об истинной ценности ее как «союзника» Руси.

К тверскому своду восходит и известие (под 1289 г.) о поставлении по предложению княгини Аксиньи, вдовы Ярослава, и ее сына Михаила в местные епископы игумена Андрея «от святыя богородицы из общего монастыря». Это известие важно для характеристики русско-литовских отношений, так как «сий Андрей бяше родом литвин, сын Ерденев, литовского князя» [196]. С именем Андрея, как увидим ниже, было связано выступление, осуждавшееся официальной церковью и москов­ским правительством.

Последнее, интересное для нас, известие сохранено, видимо, тверским сводом 1327 г., в котором (по сокращенной редакции .

тверского свода 1455 г., отраженной в Тверском сборнике и Рогожском летописце [197]) под 1320 г. читаем: «Той же зимы за князя Дмитрия Михайловича приведоша княжну Марию из Литвы, Едименову дщерь» [198].

Некоторые новые сведения о литовской политике в отношении этого края находятся уже не в тверском, а в московском летописании XIV и следующих веков.

Новгородское летописание представлено целым рядом в ос­новном архиепископских сводов, содержание и идеологиче­ский смысл которых изучен пока что недостаточно. А. А. Шах­матов не оставил исторически обоснованной схемы новгород­ского летописания [199]; новейшие исследователи касались глав­ным образом его ранних этапов. В настоящее время они рисуют­ся в следующем виде. Новгородская первая летопись старшего извода (Синодальный список [200]) представляет собой список 1333 г. с приписками, доходящими до 1352 г.; в составе этого списка выделяют архиепископские своды 1136 и 1204 гг. [201]Дальнейшая работа сводчиков по этому списку не изучена.

В Новгородской первой летописи младшего извода [202] (до­веденной до 1446 г.) исследователи видят свод 1433 г., основан­ный на Синодальном списке и Софийской летописи архиепи­скопского двора [203] ; притом сам Комиссионный список при­знается сводом 1433 г., переработанным по новгородско-софийскому своду 30-40-х годов XV в.

Следующий этап новгородского летописания отражен в сво­де 30-40-х годов XV в., который восстанавливается на основе Новгородской IV летописи [204] и Софийской I летописи [205]. Свод составлен на основе свода 1418 г., Новгородской летописи церкви Якова и Новгородской официальной летописи; в этот свод вошел и список городов русских. Д. С. Лихачев видит в нем Софийский архиепископский свод, составленный при дворе Евфимия II, который, играя на русско-литовских про­тиворечиях, получил поставление от литовского митрополита

Герасима в Смоленске [206]. Мне представляется, что летописание времен Евфимия II четко отражено в Новгородской первой младшего извода; что же касается Новгородской IV, то в ней при широком использовании Новгородской архиепископской, как, впрочем, и какой-то Тверской летописи, господствует, как и полагал М. Д. Приселков, московский взгляд на события [207]. Наконец, около середины XV в. Софийский свод был сверен с Новгородской первой летописью и пополнен ростовским сво­дом архиепископа Ефрема, что привело к созданию основной редакции Новгородской IV летописи [208].

Новгородское летописание XIII XIV вв. в пределах названных выше сводов остается неизученным [209], хотя к нему вполне применим справедливый вывод Д. С. Лихачева о том, что «содержание новгородских летописей, стремившихся соединить достижения исторической мысли Москвы с антимосков­скими тенденциями правящей верхушки Новгорода, осталось таким же противоречивым, как противоречива была и сама нов­городская жизнь» [210].

Летопись проводит ту же идею, которая господствует в новгородских договорах с князьями: в боярской республике сидят «вольные мужи» [211], которые могут приглашать на службу лю­бых князей, но земельный фонд республики остается при этом под ее юрисдикцией и по уходе князя подлежит непременному возвращению без выкупа или за выкуп. Князья правят по дого­вору, по «старине», которая обязательна для князей и из Ру­си, и из Литвы (см. о договорах 1393, 1400, 1414 гг. и др.). Видимо,литовско-новгородские договоры восходят кнесохранившемуся договору между Миндовгом и Александром Невским 236 (орденско-новгородские восходят ко времени этого князя [212]).Новгород не раз терпит Литву на «пригородах», но не пускает Ка­зимира на «Городище» (1444 г.), где сидят русские князья [213],

Новгородское летописание действительно внутренне противоречиво. В нем мы найдем положительную оценку Кули­ковской битвы, при сохранении антимосковских подробностей, вроде того, что «москвици мнози небывалци, видевши множе­ство рати татарьской, устрашишася и живота отцаявшеся, а инеи и на беги обратишася» [214]. Найдем мы в ней и положительяую оценку битвы на Ворскле с упоминанием: «по грехом тако «лучися горе немалое литовскым детем» [215]. Видна здесь и не­четкость в наименовании русских земель, занятых Литвой: под 1335 г. Витебск упомянут как город на Руси [216], а под 1445 г. Вязьма и Брянск рассматриваются как «литовскыи городы» [217].

Противоречиво и церковно-политическое положение Нов­города. Он не ладит с митрополитами (см. известия под 1341, 1393, 1395 и другими годами), а потому создание литовским правительством новой митрополии (под 1415 г.) освещает в спокойном тоне: «богу попущыпю, а князю Вйтовту Литовьскому тако изволившю» [218]. Сам архиепископ Евфимий едет ставиться в Смоленск (1434 г.) [219]. Но когда Исидор привозит из Рима в Литву униатство (1441 г.), летопись ясно отмечает, что «Литва же и Русь за то не изымашася» [220]. Такова идеология основных новгородских летописей в интересующем нас аспекте

Наша задача сводится к тому, чтобы определить состав ли­товских известий новгородского летописания исследуемого периода, а также оценить их достоверность, имея в виду историю новгородско-московско-литовских отношений и, соответственно, изменение политических тенденций сменяющих друг друга летописных сводов. Просмотр литовских известий убеждает, что летопись отражает третий этап литовско-русских отношений набеги Литвы на Русь и переход к захвату русских земель. Направление, сфера и характер набегов достойны пол­ного внимания. Одно направление это набеги на Псковскую землю, о чем читаем под 1183 г.: «На ту же зиму бишася пльсковици съ Литвою и много ся издея зла пльсковицем» [221]. Сообщения этого рода могли быть и неполно отражены в летописи Новгорода, но они встречаются. Например, под 1213 г. гово­рится: «Изъехаша Литва безбожная Пльсков и пожгоша», псковичи в это время были без князя и, кроме того, находились на озере, поэтому литовцы безнаказанно «много створиша зла и отъидоша» [222].

Наступление немецкого Ордена вызвало перемены в политике Псковской боярской республики. В 1228 г. она сделала попытку порвать отношения с владимиро-суздальскими князьями и Новгородом и заключила мирный договор с Ригой. Договор предусматривал даже оказание взаимной помощи. Рыцари должны были «защищать» Псков от Новгорода и, конечно, от Литвы, а для гарантии союза псковские бояре послали им 40 мужей в залог; предав общерусские интересы, псковские бояре самовольно «уступили» рыцарям «права» на земли эстов, латгаллов и ливов [223].

Псковские бояре и купцы думали использовать Орден против Литвы, и их войска отряд в 200 человек даже при­няли участие в немецком походе 1236 г., закончившемся по­ражением Ордена при Шауляй; из псковских участников этого похода домой вернулся лишь «кождо десятый» [224]. Захват Пско­ва немецкими рыцарями, его освобождение войсками Александра Невского и разгром крестоносцев на Чудском озере все это послужило предметным уроком Пскову и упрочило на время позиции великих князей и новгородского боярства в нем; во всяком случае, был нанесен тяжелый удар немецкой ориента­ции части псковского боярства. После татаро-монгольского нашествия она сменилась, как увидим, литовской ориентацией.

Другое направление литовских набегов шло через Полоц­кую землю на Великие Луки Шелонь Старую Русу и через Жижец Торопец на Торжок Бежицы. Оно во многом определялось новгородско-смоленско-полоцкими от­ношениями [225]. Уже в 1191 г. новгородский князь ходил к Лу­кам, «позван полотьскою княжьею и полоцяны». Эта формула не только отражает пренебрежение новгородского боярства к относительно слабым полоцким князьям, но и подчеркивает силу полоцкого вечевого строя. Во время встречи «на рубежи» представители Новгорода и Полоцка «положиша межи собою любовь», порешив зимой «всем сънятися любо на Литву, любо на Чудь» [226]. То есть в Новгородской летописи, как и в Киев­ской, мы обнаруживаем интерес Полоцка к литовским делам и поиски союзников для действий против Литвы и эстов. Нов­город, видимо, тоже давно страдал от литовских набегов, ибо под 1198 г. Великие Луки названы «оплечьем» (оплотом) нов­городским от Литвы [227].

Однако из новгородско-нолоцкого сближения ничего не получилось. Напротив, полочане используют Литву для нападения на новгородские волости: осенью 1198 г. «придоша полочяне с Литвою на Луки», но лучане сумели уберечь город 25 4. Выступления Литвы как союзника полоцких; бояр осуществлялись, конечно, по какому-то соглашению или договору. Но вот мы видим, как вскоре они сменяются самостоятельными набе­гами Литвы по тому же направлению, видимо, с молчаливого или явного согласия полоцкого правительства, которое не могло противостоять требованию своего окрепшего союзника.

Эти разорительные нападения следуют одно за другим, постепенно охватывая все более широкий район Новгородской земли. Новгородская летопись, которая считала новгородсколитовское сближение естественным результатом изменения политического положения Руси, не имела оснований искажать события, приведшие к такому вынужденному сближению. Ли­товские набеги охватили (как читаем под 1200 г. [228]) волость Ловать, простирались до Налюча (на берегу р. Полы), от Белой до Свинорта (селения на Нижней Шелони), Ворча и Чернян (селения в верховьях Ловати) т. е. путь литовцев лежал через Полоцкую землю, мимо Великих Лук на Русу. Отсту­пали литовские дружины через Клин [229]. Далее следуют набеги на Ходыничи (под 1210 г.) [230], на Шелонь (под 1217 г.) 2б8.

Примечательно, что литовские отряды еще не подчинены единой власти и служат разным враждующим сторонам. Так, при походе русских на Венден (под 1219 г.) они встретили ли­товцев в составе немецкой сторожи [231]; при походе на тот же Венден в 1222 г. уже русским «придоша Литва в помочь же» [232]; в 1240 г. Литва вновь упомянута в составе орденского войска, впрочем, это упоминание сомнительно и, вероятно, является поздней вставкой; тем более, что литовцы названы на первом месте («Литва, Немцы, Чюдь» [233]), тогда как главную роль играли немецкие рыцари.

Литовские набеги идут на Торопец (под 1223 г.) [234], Старую Русу (под 1224 г.) [235], Торжок и Торопецкую волость (под 1225 г.) с отходом через Ус пят [236]; на Любно, Мореву, Селрхгер (под 1229 г.) 265 и вновь на Старую Русу с отходом на Торопец и Клин (под 1234 г.) 266.

Татаро-монгольское разорение Руси активизировало литовские набеги: они достигли Смоленска. Русские князья при­нимали меры к обороне. Князь Александр Невский распоря­дился возвести в 1239 г. городки на Шелони [237] ; он же старался упрочить свое влияние в Полоцке [238]. В том же году князь Ярослав Всеволодович очистил от Литвы Смоленск [239] (о чем умалчивает Новгородская летопись, обычно следящая за судь­бами этого города).

Но и эти меры не остановили набегов. Литовские отряды на­падают на Торжок, идут далее на Бежицы (под 1245 г.) [240]°, с отходом на Жижец, Усвят, Витебск. В борьбу втягивались новые центры Тверь, Дмитров и (как видим из невраждеб­ной московским князьям летописи) Москва; по-прежнему их путь лежит и через Торопец (под 1253 г.) [241]. Полоцко-новгородско-смоленское пограничье тоже стало «землей ратной». Литовские набеги должны были повлиять на политическое положение Полоцкой земли и понудили местных бояр искать каких-то новых форм соглашения с сильным соседом. Что такое соглашение было найдено, видим из сообщения летописи (под 1258 г.) о нападении уже не «полочан с Литвой», как прежде, а «Литвы с полочаны» на Смоленск и разорение ими Войщины; а затем в том же году о нападении Литвы на Торжок [242].

Только сближение на основе общей борьбы с наступлением Ордена и заключение договора 1262 г. («с Литвою мир взяша» [243]), о котором подробно повествует Римфованная хроника (см. ниже), несколько нормализует литовско-новгородские отношения, во всяком случае ставит их на договорную основу.

Новгородская летопись, как и Волынская, видит смысл литовских набегов в ограблении богатых новгородских и смо­ленских городов, лежавших на торговых путях, угоне полона коней с «товаром» (см. сообщения под 1234, 1245 гг.) и т. п. Можно отметить, что нападения на волости, на окрестности . городов постепенно сменяются нападениями на посады, на сами города и иногда сопровождаются их захватом. Новгород­ским и княжеским войскам не раз удавалось настигать литовские отряды и отбирать полон (1200, 1225, 1229, 1234, 1245, 1253 гг.), но подчас и не удавалось (1217 г.«не състигоша их»; 1223 г.«не угони их»).

Просмотр известий убеждает в возрастании сил Литвы: при набеге 1200 г. было убито 80 литовцев, а при нападении 1225 г.уже 2 тыс. из общего числа 7 тыс. воинов. Набеги одиночных отрядов сменяются походами дружин целых групп литовских князей: в 1245 г. литовские «княжици», отступая, «въбегоша» в Торопец, но там их захватил Александр Невский и «княжиць иссече или боле 8»; под Жижцем, разбив еще одну литовскую рать, он «изби избыток княжичь».

Наибольший интерес для внутренней истории Литвы, а также ее политики в отношении Новгорода, Полоцка («Полотьскый князь Товтивил, с ним полочан и Литвы 500»был после мира 1262 г. союзником Новгорода 27 4) и Пскова представляют известия изучаемой летописи под 1263, 1265-1269 гг., кото­рые в сопоставлении с Волынской летописью и немецкой Риф­мованной хроникой проливают свет на становление литовской раннефеодальной монархии (см. часть III, § 1).

Литовские события освещены с новгородской точки зрения; их описание сдобрено большой долей церковных рассуждений, смысл которых сводится к тому, что бог покарал «поганую» Лит­ву внутренними смутами, «не терпяше бо господь бог наш зрети на ночестивыя и поганыя, видя их проливающа кровь христьяньскую акы воду, и ины расточены от них по чюжим зем­лям» [244].

Здесь целесообразно коснуться освещения летописью лишь двух вопросов влияния литовских событий на судьбы По­лоцка и Пскова. Из Волынской летописи мы знаем, что князь Тройнат жемайтский, покончив с Миндовгом (1263 г.), «посла по брата своего по Товтивила до Полотьска» (где тот нашел прибежище, вероятно, по возвращении из чешского похода князя Даниила [245]), сказав: «брате, приеди семо розделиве зем­лю и добыток Миндовъгов». Товтивил приехал, но дележ но ладился, и «нача думати Товтивил, хотя убити Треняту, а Тренята собе думашеть на Тевтивила пак». Дело кончилось тем, что один из полоцких бояр Товтивила («боярин его») «пронесе думу» своего князя, и Тройнат, «поиередив», убил соперника [246].

Новгородская летопись дополняет это известие так: «роспревшеся убоици Миндовгови о товар его, убиша добра князя Полотьского Товтивила, а бояри полотьскыя исковаша и п р осиша у полочан сына Товтивилова убити же; и он вбежа в Новъгород с мужи своими. Тогда Литва п о с ад и ш а свой князь в Полотьске; а полочан пустиша, которых изъимали с княземь их, а мир взяша» [247]. Не ка­саясь здесь вопроса о феодальной природе литовских кпязей, имеющих в наследственной собственности «землю и добыток», окруженных своими боярами и мужами, обращаю внимание лишь на те пути, которыми шла Полоцкая земля под власть Литвы. Это не добровольное соединение двух народов, о кото­ром столько писали дворянско-буржуазные историки, а согла­шение литовского князя с полоцкими боярами, действующими от имени полочан. Литва не захватывает город с боем. Литов­ские власти Тройната «просиша» у полочан выдать соперника, а когда тот бежал (полочане его, видимо, не держали), то «посадиша» здесь своего ставленника, притом, конечно, с согла­сия полоцких бояр, которых не оставили заложниками, а «пу­стиша» и вообще с Полоцком «мир взяша». Суздальские князья понимали, что Полоцк уходит из их рук и даже предполагали в 1268 г. провести поход на Литву или на Полоцк, но борьба с Орденом оказалась делом более первоочередным [248].

Литовские события затронули и Псков. Из Волынской ле­тописи мы узнаем о княжении Войшелка и разгроме им своих противников, среди которых был и налыпенайский князь Довмонт [249]. В Новгородской летописи личность крещенного в пра­вославие Войшелка идеализирована в церковно-слащавом дзхе и сказано, наконец (под 1265 г.), что он «съвкупи около себе вой отца своего и приятели, помоливъся кресту честному, шед на поганую Литву, и победи я, и стоя на землих их все лето» [250].

Вот тогда «вбегоша в Пльсков» князь Довмонт и «300 Лит­вы с женами и детми», где они были крещены князем Святосла­вом и псковичами. Новгородцы хотели было их «исещи», но князь Ярослав Ярославич не дал им этого сделать [251], а на следующий год псковичи «посадиша» у себя князя Довмонта литовского. Он был независим от Литвы, против которой вое­вал; он был независим и от низовских (тверских) князей. По­этому понятно желание князя Ярослава исправить оплошность и прогнать из Пскова литовского кпязя, хотя и принявшего крещение. Но на этот раз уже новгородские бояре помешали князю, который пришел с низовскими полками. Бояре надея­лись найти в Довмонте союзника против притязания самих суз­дальских князей и не ошиблись. Довмонт не только успешно отбивал натиск Литвы и Ордена, предводительствуя псковскими и новгородскими полками (1266, 1267, 1268, 1298 гг.) [252], но и помогал Новгороду отражать притязания тверских князей. Отношения у него с этими князьями были едва ли хорошими, и можно думать, что в 1270 г. Довмонту приходилось по­кидать Псков, судя по известию Новгородской летописи, что Ярослав Ярославич «пльсковичем даст князя Аигуста» [253]. Аигуст (Август) тоже, видимо, литовец. Знаменательно, что русские великие князья соглашаются ставить своими вассалами литовских князей, позднее эти князья будут ста­виться местным вечем (т. е. прежде всего боярством), в со­гласии с литовскими великими князьями.

Дружба Довмонта с Новгородом и его враждебность князьям видна из факта, сохраненного под 1282 г. Комиссионным спи­ском. Великий князь Дмитрий построил в 1279 г. с разрешения Новгорода крепость в Копорье и посадил там своих мужей. Затем, после ссоры с Новгородом, попытался пройти к этой крепости, но Новгород, захватив его дочерей и бояр, потребо­вал очистить Копорье. Тогда вмешался Довмонт, хотя известие о нем и не очень вразумительно: «Того же дни изгони Домонт Ладогу ис Копорья [под которым он, видимо, стоял сам] и поимаша всь княжь товар Дмитриев и задроша ладозкого и везоша и в Копорью на Васильев двор» [254]. Сообщая о смерти Довмонта (1299 г.), летопись отмечает, что он «много постра­дав за святую Софью (т. е. за Новгород) и за святую Троицу (т. е. за Псков)» [255]. В конце концов великий князь вернул крепость Новгороду, который ее разрушил, а позднее (1297 г.) построил новую, каменную [256] и включил в число пригородов, переданных под управление Литвы.

Поскольку политическая борьба в Литве привела к упро­чению государственной власти, а на княжеском столе Полоцка (как, впрочем, и Витебска, и Минска) сидели ставленники Лит­вы, на княжеском же столе Пскова-приглашенный псковским правительством литовский князь, поскольку при этом литов­ские походы время от времени задевали Новгородскую землю, в частности, волость Ловать [257] (1285, 1323 гг.) и Торжок [258](1335 г.), а отношения Новгорода с великими князьями рус­скими оставались напряженными,литовское влияние в нем должно было возрасти и стать в глазах боярства фактором, ко­торый можно было использовать в противовес политическим стремлениям низовских князей.

Притом весьма любопытно, что новгородское правитель­ство было склонно подобные же действия псковского боярства расценивать как измену, и потому история псковско-литовских отношений получила в нашей летописи искаженное освещение. Приведем два примера. Под 1322 г. летопись сообщает лишь о бегстве князя Юрия Даниловича во Псков и его приглаше­нии новгородцами, так как «въ Пскове бяше Литовьский князь Давыдко» [259]. Между тем достаточно обратиться к псковским летописям (см. ниже), хронике Петра Дюсбурга и новгородско-немецкому договору 1323 г., чтобы обнаружить тенденциоз­ность летописи и понять суть русско-литовско-немецких отно­шений, приведших к новгородско-литовскому договору 1326 г. (см. ч. Ill, § 1-2). Последний договор, к сожалению, не сохра­нился, но упомянут в летописи: «приехаша послы из Литвы: брат Гедиминов князя Литовьского Воини Полотскый князь, Василий Меньскый князь, Федор Святославич; и докончаша мир с Новгородци и с Немци» [260].

Другой пример относится ко времени Калиты. Когда Иван Калита повел борьбу против Твери, местный князь Александр Михайлович, в прошлом признанный Новгородом [261], должен был искать пристанища во Пскове (1327 г.) [262]; тогда митропо­лит Феогност проклял псковичей (1329 г.) [263], а Иван Калита прибыл в Новгород с ратью для похода на Псков. В это время и в Литве [264] произошел интересный эпизод новгородско-литовских взаимоотношений, также весьма тенденциозно подан­ный в летописи. Сохранились три последовательные редакции известия, касающегося поездки архиепископа Василия на поставление к митрополит} Феогносту на Волынь. В краткой, видимо современной, записи (Синодального списка) сказано: «приехаша послове от митрополита из Велыпьской земли Федорко и Семеико, на страстной неделе, позыват на ставление. Того же лета поставиша Василья в Велыньской земли в Новъгород» [265].

В архиепископской летописи (по Комиссионному списку) это описано несколько подробнее: приведена дата отъезда, назван состав новгородского посольства. Но все же важное событие утаено, в частности, путь Василия на Волынь описан так: «и приехаша в Володимир волыньскый, пр омы слом божиим и поспешением святого духа» [266]. За подчеркнутыми словами скрыта, однако, следующая дипло­матическая акция Василия, через Новгородскую IV летопись, отраженная в Московском своде 1423 г. Оказывается, Ва­силий и его спутники «ехаша на Литовъскую землю. И князь Гедимин изнима их на миру, и в таковой тяготе и слово право дали сыну его Нариманту и пригороды Новгородцкии: Ладогу, Ореховый, Корельский и Корельскую землю, и половину Копорья, в отчину и в дедину и его детемь» [267]. Таков один пропуск.

Далее в Новгородской летописи сообщается, что во время пре­бывания Василия на Волыни «приихаша послове из Плескова от князя Александра и от Гидимена послове и от всех князий литовьскых», послы привезли Арсения своего кандидата в епископы Пскова, «не потворивше Новаграда ни во что же, възнесошася высокоумьем своим»; такое действие было следст­вием того, что псковичи «измениле крестное целование к Новуграду, посадиле собе князя Александра из литовъскыя рук ы» [268].

Новгородская летопись сообщает, что из затеи псковичей ничего не вышло, и «Арсений же со плесковицы поиха посрам­лен» от митрополита «на Киев». Василий тоже поехал домой. Когда он прибыл «под Чернигов», то на него напал киевский князь Федор «со баскаком» и отрядом в пятьдесят человек «розбоем». Дело чуть не дошло до стычки: «и новгородци остерегошася и сташа доспев нротиву себе, мало ся зло не учинило промежю ими; а князь въсприим срам и отъиха нь от бога каз­ни не убежа: помроша кони у него». Василий через Брянск и Торжок прибыл в Новгород, где уже «весть промчеся, яко вла­дыку Литва яле, а детей его избпша» [269]. На первый взгляд странно это упоминание Литвы, о нападении которой в этой летописи данных пет.

Дело разъясняет Новгородская IV летопись, где сказано, что Василий и его спутники не просто ехали с Волыни, а «межи Литвы и Киева уходом бежали» и не зря, так как сам митрополит известил их через гонца: «отпустил князь (литовский. В. П.) изиимать вас 300 Литвы». Но новгород­цы «того убегли и приехаша под Черьнигов город» [270]. Так обстоит дело с Литвой.

Несколько иначе рисуется и встреча с киевском князем, ко­торого подбил к нападению, вероятно, Арсений. Верно, что «наши остерегошася» и пр., но оказывается, «наши с себе окуп даша, а Ратослава протодьякона митрополича, изымав, в Киеве повеле, а чрес целование» [271].

Что касается Пскова, где остался Александр, то финал это­го эпизода был разыгран при совместном участии московского я новгородского правительств. Иван Калита в 1335 г. было «хоте ити на Псков с новгородци и со всею Низовьскою зем­лею», но в Новгороде ему предложили какой-то более ловкий ход («бысть ему по любви речь с новгородци»); тогда союзники «отложиша ещ», но псковичам «миру не даша» [272]. Дело кончи­лось сравнительно просто: князя Александра, после десятилет­него княжения, с двором и семьей выманили из Пскова вместе с сыном в Орду, где он и был убит при дворе хана Узбека (1339 г.), о чем наша летопись сообщает с наигранным сочувст­вием: «приимша горкую и нужную смерть» [273].

Скрыв соглашение новгородских бояр (с Василием ездили бояре Кузьма Твердиславич и сын тысяцкого Офромей Остафьев) с Литвой, Новгородская летопись подает под 1333 г. его реализацию почти как божий промысел: «въложи бог в сердце князю Литовьскому Наримонту, нареченному в крещении Глебу, сыну великого князя Литовского Гедиминаи приела в Новъгород, хотя поклонитися святей Софеи и послаша новгородци по него Григорию и Олександра и позваша его к собе», он целовал крест Великому Нов­городу «и даша ему» перечисленные выше пригороды «в отцину и в дедену и его детем» [274].

Передача некоторых важных новгородских пригородов под охрану литовского ставленника важный политический шаг боярского правительства, подрывавший единство Руси. Но и пригороды стали в руках боярства средством игры на проти­воречиях между Москвой и Вильно. Летопись не скрывает, что Наримунт плохо служил Новгороду в 1338 г. при столкнове­нии со шведами, когда копорьяне отбили их приступ, «князь же Наримант бяше в Литве, и много посылаша по него, и не поеха, нь и сына своего выведе из Орехового, именем Александра, ток­мо наместник свои остави» [275]. Пригородам суждено еще долго играть важную роль в борьбе Московского княжества за вос­соединение Руси, но это выходит уже за рамки нашей темы, внешней гранью которой является известие: «той же зиме умре князь великый Гедимен Литовьскый поганый» 307.

Итак, новгородское архиепископское летописание цен­ный источник по истории литовской политики на Руси вообще и в Новгороде, Пскове, Полоцке в особенности. Оно также про­никнуто духом православного «просветительства», но, в отли­чие от княжеского летописания киевского, волынского или суз­дальского, считает правомерными соглашения как с русскими, так и с литовскими великими князьями, стараясь, впрочем, не освещать некоторые существенные стороны новгородсколитовских и исковско-литовских отношений.

Псковское боярско-вечевое летописание было, согласно исследованиям А. Н. Насонова [276], начато в XIII в. Официаль­ная летописная работа, ведшаяся при церкви Троицы, находи­лась в XIV XV вв. под контролем посадничьей власти. Псковский летописный свод, послуживший протографом до­шедших до нас других местных сводов, был составлен в 5060-х годах XV в. Он не сохранился. Своду 1469 г. (Тихановский список [277]) была предпослана биография князя Довмонта в ка­честве своеобразного предисловия; основанный на псковском летописании, он был пополнен также материалом летописания новгородского и смоленско-литовского [278]. Последующее псков­ское летописание отмечено сводной работой 80-х годов XV в. (Синодальный список зп), а после падения боярской респуб­лики (1510 г.) вылилось в два самостоятельных свода промосковский свод 1547 г. (Погодинский список312), возможно, возникший в Елизаровом монастыре, и антимосковский бояр­ский свод Корнилия 1567 г. (Строевский список [279]), сложивший­ся в Псковском Печерском монастыре.

Псковское летописание, подобно новгородскому, прониза­но идеей самостоятельности боярской республики «мужей псковичь добровольных людей» [280], идеей независимости и от Ордена, и от Литвы, и от Новгородской республики, и от Мо­сковского княжества. Не случайно в своде 80-х годов XV в. находятся рядом жития князей Александра и Довмонта, обо­ронявших Псков от Ордена и от Литвы; тут же помещена про­странная статья о князе Всеволоде Мстиславиче, укрепившем независимость Пскова, и, наконец, повесть о поражении суздальцев, в которых надлежало видеть предтечей москвичей. Анти­суздальские тенденции очевидны и в других частях свода (под 1169, 1234 гг. [281]); антиновгородские составляют один из глав­ных мотивов псковскпх сводов: они налицо под 1323, 1341 (мы коснемся этих известий ниже), под 1392, 1394, 1406, 1407, 1426 и другими годами.

В этом отношении типично известие под 1406 г.; когда Псковская земля попала под удар войск Витовта, новгородцы «никоея же помощи не учиниша», а на просьбу псковских по­слов: «пойдите, господа, с нами на Литву мстите крови християнския» отвечали: «нас не благословил владыка воевати Литвы, а Великий Новгород нам не указал; но идем с вами на Немци» [282]. То же произошло и в «тошна» для Пскова времена [283]войны против Ордена [284]: «и бысть псковичемь тогда многыя скорби и беды, ово от Литвы, а иное от Немець,и от своея братья от Новагорода» [285].

Само псковское боярское правительство охотно играло на противоречиях литовско-русских, новгородско-московских и московско-тверских; при этом главного врага оно (после со­бытий 1240-1241 гг.) справедливо видело в Ордене. В местном летописании литовская помощь рисуется как вынужденная отсутствием подмоги со стороны Новгорода и Москвы. Сами литовские князья характеризуются противоречиво в зависи­мости от того, какую позицию они занимают: если нападают на Псков, то «отметники божии» [286]; если воюют против Ордена, то споспешники божии [287]; так же оценивали и Новгород.

Эти идеи, пронизывающие псковское летописание при глу­хих намеках на насилия со стороны московских ставленников, едва ли содействовали верной передаче истории литовско-псков­ских отношений. Цель летописания, как кажется, иная: дока­зать, что Псковская республика не нарушала древних дого­воров с суздальскими (московскими) князьями и не давала по­вода лишать ее самостоятельнсти. Именно эту особенность родного летописания имели в виду псковские представители, отвечая в 1510 г. послу великого князя Василия Ивановича: «Тако в пас написано в летописцех с прадеды его и з деды и со отцем его крестное целованье с великими князьями положоно, что нам псковичам от государя' своего великого князя, кои ни будеть на Москве, и нам от него не ити ни в Литву, ни в Немцй; а нам жити по старине в добровольи» [288].

Эту особенность псковского летописания следует иметь в виду, анализируя его литовские известия. Для нашей темы их немного, но они интересны. Это, во-первых, две редакции повести о князе Довмонте: неполный текст в своде 1469 г. [289]и полный в своде 80-х годов XV в. [290], а также известия о нем в этих сводах под 1265, 1266 (1267), 1299 гг. [291]; убийство Мин­довга датируется в своде 1469 г., годом смерти Александра Нев­ского, т. е. 1263 г.820 Кроме того, извлекаем два оригиналь­ных известия об избиении Литвой псковичей на Камне «заса­дою» (25 сентября 1239 г.) и «на Кудепи» (3 июля 1247 г.) [292]. Особняком в своде 1567 г. стоит известие под 1213 г. (в краткой записи известное по Новгородской летописи): «Изгнаша от себя псковичи князя литовского Володимера Торопецкого. И Литва пришедше в Петрово говенье и пожгоша Плесков и отъидоша попленив» [293].

Наконец, особенно интересно сообщение под 1323 г. о псковско-литовском сближении в борьбе против Ордена. В Новгород­ской летописи мы читали, что когда князь Юрий Данилович прибыл во Псков, то там оказался литовский князь «Давыдко», а потому он уехал в Новгород. Псковская версия иная: когда «приеха князь великий Георгий», то «прияша его псковичи с честию от всего сердца». Но в борьбе с Орденом князь Юрий почему-то участия не принимает: когда немцы нарушили мир, побили псковских гостей, ловцов на Нарове, захватили при­город Гдов, тогда «послаша псковичи к Давыду князю в Лит­ву» [294]; он прибыл, помог отбить натиск рыцарей и прошел их землю до Ревеля. После окончания этого похода князь Юрий выехал в Новгород. Что делал он во Пскове неизвестно.

Дальнейшая история еще больше отличается от новгород­ского сообщения. Немецкие рыцари напали на Псковскую зем­лю в марте и еще раз в мае: «в силе тяжце», они «приехаша в кораблех и в лодиях и на конях, с пороки и з городы»; грозя взять Псков, они осаждали его 18 дней. Тогда «гонцы многи гоняхут от Пскова ко князю Георгию и к Новугороду со многою печалию», ибо «притужно бяше» псковичам. Новгород, однако, не помог («а князь великий Георгий и новогородцы не помогоша») и тогда «приспе князь Давыд из Литвы с людьми своими» и вместе с «мужи псковичи» разгромил и прогнал рыцарей за р. Великую. Приехавшие немецкие послы «доконъчаша мир» по «псковской воли по всей» [295]. Новгородско-орденский дого­вор 1323г. свидетельствует о том, что ни Новгородская, ни Псков­ская летописи не сообщают нам полной правды.

Отмеченный выше эпизод княжения Александра Михайло­вича тверского во Пскове (в 1327-1329 и другие годы) также иначе освещен в Псковской летописи. Здесь не сказано, что этот князь ставленник Литвы, а лишь замечено, что он жил в Литве полтора года, а когда Калита заключил вечный мир с Псковом, «по старине, по отчине и по дедине» (эта «старина», видимо, восходит к Александру Невскому), вернулся во Псков [296]. О неудачном псковском посольстве на Волынь тут, конечно, нет ни звука. Как видим, псковская летопись далека от объективного описания литовско-русских отношений.

Но все же в ту пору, когда московские князья не имели должных сил для помощи Пскову, а Новгород сам искал согла­шений и с Орденом и с Литвой, псковская политика характе­ризуется определенным здравомыслием и ее нельзя оценивать по критериям времен Ивана III. Для примера рассмотрим события 1341 г. В Новгородской летописи они описаны так: «предашася плесковици Литве, отвергъшеся Иовагорода и великого князя; приведоша собе из Литвы князя Олгерда Гедиминова сына с Литвою; а Олександра Всеволодица преже того выпровадили бяху» [297]. В Псковской дело ри­суется иначе: пемецкие рыцари убили псковских послов в Датгалии, тогда ее повоевали псковичи с князем Александром Всеволодовичем. Князь «учини разратие» с Орденом, а сам «разгневався на псковичь и поеха прочь». Псковичи ему много били челом, а он не послушал; много просили псковичи и Нов­город, «да быша дали наместника и помощь», но ничего не добились [298]. А здесь вновь вторглись немецкие рыцари. Тогда псковичи «нагадавшеся» отправили послов в Витебск к Ольгерду «помощи прошати», будто бы заявляя: «братия наша новгородцы нас повергли, не помогают нам; и ты, господине князь великий Ольгерде, помози нам в сие время». Литовский князь отправился во Псков вместе с братом Кейстутом, сыном Андреем, воеводой князем Юрием Витовтовичем с литовским и витебским войском.

Любопытно, что псковское правительство не вполне дове­ряло литовскому союзнику, и когда Ольгерд возвратил войско во Псков, то и псковичи пошли с ними, «блюдущи своих домов,, жен и детей от Литвы» [299]. Летопись признает, что Литва мало помогла, «толко хлеб и сено около Пскова отравиша», но все же Псков призвал к себе Андрея Ольгердовича, который должен был принять христианство; остался здесь и воевода Юрий Витовтович с отрядом. Вскоре воевода погиб в битве с немца­ми, а Андрея псковичи лишили власти, так как он хотел пра­вить Псковом из Полоцка [300]. Этот сам по себе яркий факт ли­товско-псковских политических связей интересен в другом от­ношении. Что вкладывает летопись в понятие призвания того или иного князя во Псков? Означает ли это потерю независи­мости? Если просмотреть летописный текст, то под 1461 г. можно встретить указание на численность войск одного из таких князей Александра Васильевича Ча рторыйского: «а двора его кованой рати боевых людей 300 человек, опричь кошовых» [301]. Такие князья с отрядами находились под определенным контролем: они располагались на подворье (в 1463 г.) Спасомирожского монастыря и у Николы на Завеличье [302].

Быть может, содержание подобных отрядов тяжело обременяло псковскую казну? Однажды такой отряд стоял неделю во Пско­ве, помог одержать победу и заключить выгодный мир с Орде­ном. За это воеводе поднесли в дар от Пскова 30 руб.; боярам., что с ним были,50 руб. [303]; в другой раз (1474 г.) подобное дело обошлось Пскову в 150 руб. [304] Надо принять во внимание, что русскому великому князю псковичи при встречах давали по 50 руб. Для сравнения можно напомнить, что мост намо­стить (в 1456 г.) стоило 80 рублей [305]. Понятно, что содержание литовской «засады» не разоряло Псков. Зато, чтобы восстано­вить мир с Витовтом (1426 г.), пришлось уплатить 1250 руб. [306]Следовательно, придется признать, что Псковская республика, принимая к себе в «засаду» литовский отряд в несколько сот человек, конечно, не теряла независимости. Это было мини­мальное ограничение суверенитета, обеспечивавшее, однако, безопасность на «литовском рубеже». Нужда в князе-воеводе это обычная нужда средневекового города, когда «боярина не всяк слушает». Псковское правительство, принимая на по­стой княжеский отряд, имело возможность держать его под конт­ролем. Можно понять великого князя Василия Ивановича, ко­торый, сокрушив здесь боярское самовластие, все же оставил во Пскове одну тысячу детей боярских и пятьсот новгород­ских пищальников [307]; притом он твердо рассчитывал на под­держку общественного мнения населения республики, хотя летописец и уверяет, что наместники «пиша изо псковичь крови много», что жить было невозможно, но ничего не поде­лаешь: «земля не раступитца, а уверх не взлететь».

В целом псковское летописание не только отражает некото­рые новые области литовско-русских отношений, но и дает возможность оценить условия и средства распространения литовской власти на русские земли.

Московское летописание растущего Русского централизованного государства интересно уже не столько новыми фактами литовской истории (хотя они встречаются), сколько их обработкой, свидетельствующей о политической актуальности литовского вопроса. Забегая вперед, можно сказать, что вначале сравнительно скудное для нашей темы московское летописание приобретает затем подозрительную «осведомленность» о начальных этапах литовской истории.

Наша задача определить, связана ли эта полнота сведе­ний с использованием ранее неизвестных или с преднамеренной переработкой наличных источников во имя борьбы Русского государства за воссоединение русских, украинских и белорусских земель, попавших под власть Литвы и Польши. Сопоставление московского общерусского летописания с лето­писанием литовским свидетельствует в пользу второго предположения. Ранняя история Литвы именно в это время делается в летописании объектом ожесточенной идеологической борьбы, которая будет унаследована и дворянской историографией.

Московское летописание XIV в. известно, к сожалению, очень слабо [308]. Как полагал М. Д. Приселков, оно началось в 1327 г. (год получения Иваном Калитой великого княже­ния) на основе переработанного тверского свода, семейной хро­ники московских князей и митрополичьего летописца. Это княжеско-митрополичье летописание вылилось в первый мо­сковский великокняжеский свод 1340 г., Летописец великий русский 1389 г. и, наконец, в митрополичий свод 1408 г. (Троицкая летопись и сходные, в частности, Симеоновская и Рогож­ский летописец). В этом, благодаря реконструкции М. Д. При­селкова, дошедшем до нас своде московский свод 1340 г. пред­ставлен с наибольшей полнотой; предшествующий ему текст (через тверской свод) почти тождествен с Лаврентьевской ле­тописью [309].

Рассматривая объем литовских известий московских сво­дов 1340, 1389 и 1408 гг., как они отразились в Троицкой ле­тописи, мы должны принять во внимание характер этой по­следней, представлявшей, по мнению М. Д. Приселкова, митро­поличий свод [310], проникнутый идеей единства Русской земли. Нам приходилось высказывать свое мнение об этом выводе М. Д. Приселкова [311].

Исследование М. А. Ючаса подтвердило, что правильное представление о своде 1408 г. можно получить в том случае, если будут приняты во внимание не только русско-византийские (как предлагал М. Д. Приселков) или русско-татарсколитовские (как предлагал Д. С. Лихачев [312]) взаимоотношения, но, прежде всего, взаимоотношения церкви и государства на Руси [313], а именно, постепенное их изменение в пользу государства за счет церкви, что, соответственно, сопровождалось постепенным высвобождением исторической мысли из-под эги­ды церковной идеологии. По мере укрепления великокняжеской централизованной власти митрополичье летописание от­казывается от своей внешне беспристрастной трактовки взаимоотношений московского великого князя с оппозиционными ему элементами внутри страны и московского правительства с соседними государствами, открыто усиливая идеологическое обличение противников единства Руси, в частности, и такого видного, как Литва.

Свод 1408 г. проникнут идеей примата церкви над государ­ством (см., например, под 1379, 1408 гг.), в нем даже одобри­тельно освещены оппозиционные по отношению к великому князю московскому действия отдельных представителей цер­ковной (под 1388 г.) и светской (под 1392 г.) знати.

Литовско-русские отношения отражены в своде на их чет­вертом этапе, когда продолжалось литовское наступление на Русь (здесь особенно интересна серия известий о судьбах Смо­ленска под 1352, 1368, 1375, 1387, 1396, 1400, 1401, 1404 гг., которые в сопоставлении с литовско-русской летописью помо­гают понять, каким образом в более раннее время Полоцк и другие центры попали под власть Литвы). Однако налицо уже неоднократные русские контрудары, частые перемирия, ши­рокие династические связи и первые симптомы упадка литов­ской власти на захваченных землях, симптомы, которые митрополичий летописец начала XV в., видимо, еще не замечал.

Несмотря на более полное (чем в последующих сводах) от­ражение истории литовско-русских отношений, искать в этом своде объективное изложение истории Литвы было бы наивно (достаточно прочитать красноречивое сообщение о литовскопольской унии [314]). Весьма любопытна и сформулированная здесь «концепция» упрочения единодержавной власти в Литве времени Ольгерда [315].

Итак, московское летописание скудно оригинальными из­вестиями о Литве; в рамках до 1306 г. литовские известия свода 1408 г. по Троицкой летописи основаны на Лаврентьевской (см., например, 1226, 1239, 1248, 1275 гг.); Симеоновская лето­пись добавляет к этому некоторые сведения из жития Александ­ра Невского; непосредственно к нашей теме относится лишь несколько фактов. Под 1324 г. сообщается о набеге Литвы на Новгородскую землю, а именно о том, что новгородцы «биша» ее «на Луках» [316]. Другое сообщение относится к Москве: под 1333 г. говорится о браке великого князя Семена Ивановича с княжной из Литвы Аигустой (в крещении Настасьей) [317].

Кроме того, любопытное известие может быть выявлено в том же своде по Симеоновской летописи. Под 1266 г. читаем: «...у князя Литовского у Витовта оженися князь Василий менший Ярославич, венчан бысть в церкви святого Феодора от епископа Игнатия Ростовского, и бысть радость велика в Костроме» [318].

Таким образом, уже костромской князь Василий Ярославич, бывший великим князем в 1272*-1275 гг., имел династические связи с Литвой. Воевода литовский князь Юрий Витовтович в 1341 г. упоминается в Псковской летописи (см. выше,стр. 62). При описании набега Литвы под 1285 г. на владения тверского епископа в своде сказано: на «волости Олешну и прочий», а среди участников борьбы с Литвой упомянуты «Дмитровц ы» [319]. Минуя последующие этапы летописания, не вносящие нового в исследуемый вопрос, обратимся к своду конца XV в.

Свод 1479 г. отразил важный этап в истории образования Русского централизованного государства, вобравшего в себя Новгородскую, Тверскую и некоторые другие земли. Этот свод последовательно проникнут идеей московского великокняже­ского единодержавия и потому, понятно, более враждебен к Литве, чем ему предшествующие. Основанный на московском же летописании, этот свод обильнее привлек летописание дру­гих центров Руси Новгорода, Ростова и, впервые, старого Киева [320].

Круг его литовских известий также значительно обширнее, чем свода 1408 г.; они восходят к суздальскому, киевскому, новгородскому, псковскому и предшествующему московскому летописанию (см. сообщения под 1131, 1161, 1191, 1200, 1203, 1220, 1225, 1239, 1242, 1243, 1245, 1248, 1258, 1262, 1263, 1265, 1266, 1268, 1275, 1285, 1289, 1322, 1324, 1326, 1330, 1331, 1333, 1335, 1338 гг.). Обращение составителя к Киевской лето-* писи привело к включению в свод оригинального известия под 1220 г. (которое мы рассмотрели выше, см. стр. 17).

Однако, наряду с этим, сводчик провел некоторое сокраще­ние и модификацию литовских известий, бывших, скажем, в своде 1408 г. Им сокращены известия под 1266 г. (выброшено упоминание Литвы в связи с женитьбой князя Василия), 1275 г. (опущены детали о татарских злодеяниях в Курске), 1338 г. (сообщение о Наримунте утратило прежний смысл), 1331 г. (смягчено выражение о бегстве епископа новгородского: «бояся Литвы, и еха вборзе»). Весьма любопытна правка известия 1342 г., где составитель использует известный нам псковский текст о призыве к Ольгерду, обличающий Новгород, но переде­лывает его в осуждение Пскова с помощью фразы: «а на Новъгород лжу въскладывая». Эта правка понятна Новгород уже был подчинен, а Псков еще нет.

В этом же своде под 1347 г. впервые встречаем известие о православных мучениках в Литве: «убьен бысть от Олгирда

Круглець, нареченный в святом крещении Еустафий, за пра­вославную веру христианьскую и положен бысть у святого Николы в Вилне и с сродникы своими в гробе, великими мученикы Антонием и Иоаном, иже пострадаша за правоверную же веру христьяньскую и прияста венца небесныя от рукы господня» [321]. Позднее эта статья разрастается в обширное «житие». Подобных пополнений и исправлений в своде немало 357.

Труден только первый шаг. Последующие составители об­щерусских сводов все меньше и меньше считали себя обязан­ными достоверно передавать литовские известия. Впрочем, от­ношение общерусского летописания XVI в. к истории древней Литвы целесообразно рассмотреть после ознакомления с литов­ским летописанием XV-XVI вв.

Переходим к рассмотрению литовского (или литовско-рус­ского) летописания. Оно характеризуется теми же чертами по­литической актуальности, что и великорусское, и может быть понято лишь в связи с историей последнего. Изучение литов­ского летописания в трудах С. Смольки, А. Прохаски, И. А. Тихомирова, А. А. Шахматова, Ф. Сущицкого [322], К. Ходыницкого, М. Д. Приселкова, В. Н. Перцева и, наконец, М. А. Ючаса (который особенно ясно вскрыл классовый, политический смысл сводов) позволяет в настоящее время говорить о его трех основных редакциях.

В составе литовско-русского летописания сохранилась оригинальная литовская летопись «Летописец великих князей литовских», которая охватывает период от смерти Гедимина до смерти Витовта. Этот «Летописец» возник приблизительно в 1428-1430 гг. и проникнут апологией политики Витовта, защитой политических интересов литовских феодалов, государственных интересов Литовского великого княже­ства 35э.

В середине XV в. этот «Летописец» был присоединен к своду, возникшему при дворе смоленского епископа Герасима. Сам смоленский свод представлял собою обработку митрополичьего общерусского свода 1418 г., который был здесь сокращен (в частности, за счет известий, неприемлемых для литовского правительства), и, одновременно, "пополнен данными Новгород­ской IV, Софийской I и смоленскими летописными записями

2. ИСТОЧНИКИ, ОТНОСЯЩИЕСЯ К ИСТОРИИ ПРУССОВ

Советских исследователей раннего средневековья глубоко интересует изучение общественного и политического строя на­родов в дофеодальный период их истории и, в частности, генезиса феодальной собственности, классов, государства.

Скудость источников, относящихся к данной проблеме, требует комплексного ее изучения на материале разных стран. Это естественно, ибо в силу конкретных местных исторических условий памятники раннефеодального права с различной степенью полноты. освещают те или иные этапы, стороны общественной и политической жизни народов. При большом, в общем, внимании к вопросам уголовного права одни из них содержат сведения по истории патриархальной домашней общи­ны, другие о жизни общины сельской; одни отражают функции веча и госноды, другие, лишь бегло упоминая об этих институтах, трактуют вопросы наследственного права и т. д.

Бросается, однако, в глаза, что имеющийся в настоящее время русский материал договоры с Византией, Русская Правда датируется временем господства феодальной знати в относительно единой стране и потому, при всей его огромной ценности для истории раннефеодального периода, сравнительно беден сведениями по истории общественного и политического строя дофеодальной поры г. Этот материал еще не дал воз­можности нашим исследователям изобразить жизнь княжений полян, северян, древлян и других, на которые делилась зем­ля славяно-руссов в дофеодальный период, и даже тот факт, что каждое из этих княжений некогда представляло собой союз племен, требует сложных археологических доказательств, подчас скептически встречаемых историками. Пока что нам неизвестны ни внутренняя структура этих княжений, ни вза­имоотношения их друг с другом. Поэтому в науке и продолжаются споры о времени и особенностях генезиса феодализма на Руси.

Наличие в X в. индивидуальной семьи, развитого института наследования движимой и недвижимой собственности, от­носительного политического единства страны под властью знати, владеющей землей и городами,все эти факты, сами по себе очень важные, не дают ответа на вопрос, каким образом данные явления возникли.

Поэтому историки, признающие социально-экономическую обусловленность образования государства, углубленно ищут новые, в том числе и археологические источники, изучают сравнительно-исторически процессы, шедшие в разных странах; другие же историки, не признающие марксистское пони­мание длительного и сложного процесса образования государства, предпочитают упрямо настаивать на «внешнем толчке» и критиковать советскую «школу Б. Д. Грекова» за то, что она отвергает норманизм [356], и в то же время не раскрывает меха­низма превращения общества свободных общин в общество, облеченное в государственные политические формы [357], и видит феодализм там, где его нет [358].

Полемика ценна лишь тогда, когда она побуждает спорящие стороны расширять круг аргументов, источников. Дискуссия была бы более плодотворной, если бы противники разделяемой нами точки зрения сочли возможным взглянуть на проблему шире и обратить внимание на использованный нашей наукой материал по истории других народов в пору генезиса феодализма, становления государства. Тогда они, быть может, заметили бы, что повсюду основу этого имманентного процесса составляло превращение общества свободных земледельцев, осно­ванного на коллективной собственности и свободе, в общество, расколотое на враждебные классы, основанное на господст­ве той или иной формы феодальной собственности на средства производства.

Мы пока лишены возможности вскрыть ход этого процесса на Руси. Но основные его вехи и результаты нам известны, они те же, что и у других народов. Процесс этот протекал в рамках дофеодальных княжений-своеобразной конфедерации областей бывших племенных земель. Нам представляется, что источники по истории древних пруссов позволяют в известной мере показать, какие сложные социально-экономические сдвиги имели место в их обществе в аналогичный период исто­рии в период существования конфедерации дофеодальных областей.

История древних литовцев и пруссов чрезвычайно интерес­на для нас потомзг, что становление государства происходило здесь позднее, чем у других народов Европы, и получило от­носительно большее отражение в источниках. Примечательно, однако, что именно эта сторона содержания источников не при­влекла к себе внимания буржуазных историков Литвы, кото­рые не считают, что главное в истории этого периода жизнь крестьян и ремесленников, то, как они, прежде свободные, по­пали под власть собственников земли, возглавивших феодальное государство.

Недостаточное внимание к социально-экономической сто­роне дола, к процессу превращения общинной собственности в феодальную особенность, присущая буржуазной историографии древней Литвы в целом, и тем авторам, которых интересует преимущественно ее политическая история (И. Тоторайтис, М. К. Любавский, Г. Пашкевич, С. Заянчковский и др.), и тем, кто изучает историю сословий (3. Ивинскис, К. Авижонис и др.), и тем, кто исследует историю духовной жизни литовского народа (М. Альсейкайте-Гимбутиене, И. Балыс и др.).

Этими и другими авторами написано по древней литовской истории немало интересных и ценных в определенных отноше­ниях исследований, но, странное дело, до сих пор в литовской историографии нет книги, где бы история образования государ­ства была связана с историей сословий классов.

Литовские и прусские земли делились на несколько круп­ных союзов племен Аукштайтию, Жемайтию, Пруссию и, может быть, Галиндию. В отличие от почти недоступных детальному анализу племенных союзов полян или древлян мы можем без труда перечислить одиннадцать областей, территориальнополитических единиц, из которых состояла Пруссия в XIII в., в прошлом представлявшая собою союз племен. Более того, источники позволяют заглянуть даже во внутреннюю жизнь некоторых из этих областей, таких, как Помезания, Вармия, Самбия, Ятвягия (Судовия).

Рассматривая основной материал по истории пруссов, в ча­стности, сообщения Тацита (I в.), Вульфстана (IX в.), жития Войцеха и Брунона (XI в.), Кишпоркский договор (1249 г.), жалованные грамоты Ордена прусским нобилям (XIIIXIV вв.) и, наконец, Помезанскую Правду (XIV-XV вв.), мы исходим из следующих соображений.

Во-первых, пруссы соседняя и наиболее близкая литовцам этническая группа [359]; во-вторых, часть пруссов переселилась в Литву (в XIII в. и позднее) и вошла в качестве одного из компонентов в формирующуюся литовскую народность; в-третьих, исторические судьбы литовцев и пруссов тесно связаны между собой: героическая борьба пруссов ослабила натиск Ордена на Литву; в свою очередь, неоднократные походы литовских войск на опорные пункты Ордена в Прусской земле, хотя и не привели к ее освобождению из-под власти чужеземцев, но оказали сдерживающее влияние на правительство Ор­дена и продлили историческое существование прусской народности.

Наконец, и это главное, не отождествляя пруссов с литов­цами, мы вправе использовать материал по прусской истории, который позволяет заглянуть в жизнь этой народности в тот период ее истории, когда она жила патриархально-общинным строем, еще не облекшись в государственные политические формы. Мы вправе сделать это в силу сходства строя жизни литовцев и пруссов, причем литовцы в своем общественном развитии несколько опередили этих соседей. Кроме того, юридические нормы жизни пруссов были в модифицированной форме использованы и в юридическом быту жителей коренных литовских земель. Все это делает их сравнительноисторическое изучение не только возможным, но прямо необходимым.

Достаточно сказать, что прусское право, отраженное в Помезанской Правде, было пожаловано Орденом жемаитской знати на рубеже XV в., что акты пожалований Ордена прусским нобилям тождественны с актами пожалований бежавшим под власть Ордена нобилям литовским; что интересы жемаитской знати, выраженные в ее жалобе на Орден в 1416 г., во многом совпадают с требованиями пруссов, отраженными в Кишпоркском договоре, и т. п.

Привлечение источников по истории пруссов дает в ;руки исследователю возможность полнее восстановить недостающее звено истории Литвы периода ее дофеодального, догосударственного развития.

В Западной Европе о пруссах узнали раньше, чем о литовцах. Пруссы (известные первоначально под именем эстиев) до­бывали янтарь, который ценился в греко-романском мире на вес золота [360]. В передаче Страбона (I в. до н. э.I в. н. э.) сохранилось сообщение Пифея из Марсилии (IV 'в. до н. э.), который характеризует народ Ostiaioi ( = Ostimioi) как знающий земледелие и скотоводство: «в том холодном краю» люди «питаются просом и другими травами, кореньями и корнеплодами»; из домашних животных им известны «только некото­рые». Имея зерно и мед, они приготовляют из них соответствующий напиток. Они молотят зерно «в обширных постройках, куда сносят колосья, которые в открытом поле погибли бы от дождя и отсутствия солнца» [361].

Если это известие вызывает сомнение ученых, которые считают, что греки не плавали на Балтику, а знали лишь Северное море [362], то более достоверно сообщение Плиния Старшего (I в. н. э.), писавшего, что во времена Нерона один римлянин (eques Romanus) был послан за янтарем для украшения императорских игр гладиаторов и привез его в огромном количестве из места добычи, с янтарного побережья, расположенного примерно в 600 римских милях от Гарнунтума (в Паннонии). Нумизматические и иные находки в земле пруссов как будто подкрепляют мысль о давних прусско-римских торговых связях [363]. Но вообще Восточная Прибалтика оставалась малоизвестным краем, судя по географическому трактату De situ Orbis Помпония Мела, который писал о живущих к востоку от Вислы неких чудовищах (Oaenas), питавшихся овсом и пр., а также о других с конскими ногами (equinis pedibus Hippopodas) и, наконец, о длинноухих (Panotas), которые прикрывают ушами свою наготу [364].

Первые сведения об зстиях, добывающих янтарь, находятся у Тацита. В 45-й главе «Германии» он пишет: «Правый берег Свевского моря омывает эстиев, у которых обычаи и одежда свевов, а язык ближе к британскому. Они почитают матерь богов. Как эмблему своей религии они носят изображения кабанов. Это, служа вместо оружия и защитой против всего, доставляет по­читателю богини безопасность даже среди неприятелей. У них редко употребляют мечи, но часто дубины. Они с большим терпением обрабатывают землю для хлеба и других ее произведе­ний, чем сколько сообразно с леностью германцев. Но они обшаривают и море и одни из всех собирают в мелководных местах и на самом берегу янтарь, называемый ими glaesum. Какая природа янтаря и как он рождается, они, как варвары, не допытывались до этого и не знают. Он даже долго валялся среди других выбросов моря, пока наша роскошь не дала ему известности. Сами они им совсем не пользуются: собирается он в грубом виде, без всякой отделки приносится (на продажу), и они с удивлением получают за него плату». Далее Тацит рассуждает о происхождении янтаря, который его больше интересует, чем эстии [365]. Таково это сообщение, не раз прокомментирован­ное историками [366]. Следовательно, в это время прусские (а, может быть, и литовские) племена по уровню своего экономического развития существенно не отличались от германских племен.

Более того, сопоставив оговорку Тацита о превосходстве эстиев над германцами, с тем, что он пишет в главе 26, можно допустить, что эстии, зная пашенное земледелие, получали не только хлеб, но и другие злаки и плоды [367]. Другая оговорка, будто бы у эстиев «обычаи и одежда свевов», в сопоставлении со сведениями о последних в главах 38,9 и 39 дает основание считать, что эстии, помимо матери богов, могли чтить еще верхов­ное божество лес как колыбель народа (возможно, посвя­щая богам леса и рощи), принося в нем жертвы, притом и человеческие [368].

В какой мере достоверны эти замечания Тацита, сказать трудно; создается впечатление, что германцев он знал лучше, чем свевов, а свевов лучше, чем эстиев. Надо иметь в виду, что сведения о современной ему Восточной Прибалтике не могли быть обильными, судя по словам самого Тацита, что даже Эльба (Лаба) «река прежде знаменитая и знакомая», теперь известна автору «только по слуху» [369]. Если так обстояло дело с Эльбой, то нечего говорить о Висле и Немане.

Кроме того, надо иметь в виду, что Тацит мог объединять под названием эстиев различные племена, а не только прусские или литовские.

Заслуживает внимания и сообщение Тацита о взаимоотно1шениях между венетами (протославянскими племенами), кото­рых он считает оседлыми земледельцами, и соседними племенами, в том числе и прибалтийскими: венеты, «занимаясь грабежом-, исходили все леса и горы между певкинами и финнами» [370], т. е. между Карпатами и Прибалтикой. Постепенно племена балтий­ской языковой группы отмежевались от венетов [371]; в скупых сообщениях источников начинают выделяться отдельные земли, входившие в прусский племенной союз: Птолемей (II в.) упоми­нает к востоку от Вислы галиндов и судовов [372].

В середине IV в. король остготов Германарих, согласно тен­денциозной записи Иордана (VI в.), подчинил эстиев и их сосе­дей видивариев; любопытно его замечание о миролюбии эстией (post quos ripam Oceani itam Aesti tenent, pacatum hominum genus omnino) [373]. Опуская другие источники, не содержащие сведений о внутренней жизни эстиев, обратимся к сообщению знаменитого мореплавателя IX в. Вульфстана [374].

Его известия весьма интересны. Он прибыл из Шлезвига на корабле в Вислинский залив; в своем повествовании он упомянул близлежащий город Трусо. Как бы ни определять место­расположение этого города, ясно одно, что Вульфстан побывал в районе Помезании, Погезании и, может быть, Вармии. О лежащей к востоку от Вислы земле эстиев Вульфстан говорив, что «она очень велика и там много городов и в каждом городе есть король, и там также очень много меду и рыбной ловли, и король и богатые люди пьют кобылье молоко, а бедные и рабы пьют мед. И много войн бывает у них; и не употребляется пиво среди эстиев, но меду там достаточно»21. Итак, можно отметить у пруссов Привислинья уже в IX в. развитие процесса классообразования. Выделилась господствующая верхушка; упоми­наются «короли» и «богатые» люди, противостоящие бедным людям не рабам и рабам.

Вульфстан сохранил также сведения об одном интересном обычае, характеризующем в некоторой мере и степень развития процесса классового расслоения. «И есть у эстиев обычай,сообщал он,что если там умрет человек, он остается лежать внутри [дома] не сожженным у своих родственников (magum) и друзей (freondum) в течение месяца, а иногда и двух; а коро­ли и другие высокопоставленные люди (heah-6ungene men) тем дольше, чем больше богатства (speda) они имеют; иногда они остаются несожженными в течение полугода и лежат по­верх земли в своих домах (husum). И все время, пока тело на­ходится внутри [дома], там происходят пир и игра до того дня, пока они его не сожгут.

Затем в тот самый день, когда они его решают вынести к ко­стру, они делят его имущество, которое остается после пира и игр, на пять или шесть [частей], иногда больше, в зависимости от размера имущества. Из него наибольшую часть они кладут примерно на расстоянии одной мили от города, затем другую, потом третью, пока не будет положено все в пределах мили; и наименьшая часть должна находиться ближе всего к городу, в котором лежит умерший. Затем собираются все мужчины, имеющие наиболее быстрых лошадей в стране, примерно на расстоянии пяти или шести миль от того имущества.

Затем мчатся они все к имуществу; и тот человек, который имеет быстрейшую лошадь, приходит к первой и крупнейшей части, и так один за другим, пока все не будет взято; и наи­меньшую долю берет тот, кто достигает ближайшей к селению части имущества. И затем каждый едет своей дорогой с имуществом, и принадлежит оно им полностью; и потому там быстрые лошади чрезвычайно дороги. И когда его сокровища таким об­разом полностью розданы, тогда его выносят наружу и сжигают вместе с его оружием и одеждой; и они растрачивают все его имущество главным образом во время долгого лежания умер­шего в доме и потому, что они кладут это имущество на дорогу, куда скачут чужие и забирают [его]. И есть среди эстиев обычай, что там человек любого языка [народа?] должен быть со­жжен, и если там находят несожженную кисть, то должны они ее задорого выкупать».

На первый взгляд может показаться, что описанный Вульфстаном обычай свидетельствствует о всеобщем равенстве у эстиев. Однако это не так.

Во-первых, речь идет лишь о движимом имуществе; только оно поступает в раздел среди участвующих в конном состязании. Во-вторых, в это распределение поступает меньшая часть имущества, а именно та, которая остается после продолжительных пиров и игр, происходящих в доме покойного, где главная роль принадлежит его близким и друзьям. В-третьих, в состязании рассчитывать на успех мог лишь тот, кто имел быстрого коня. Вульфстан говорит, что быстрые кони были весьма дороги. Значит, участвовать в состязании мог лишь состоятельный человек.

Следовательно, можно предполагать, что Вульфстан говорит лишь о пережитке древнего обычая, когда имущество умершего делили между народом. В его время этот обычай фак­тически уже содействовал укреплению имущественного поло­жения знати. Частые внутренние войны имели тот же результат. Что происходило на пирах и играх в доме умершего, мы не знаем, но бесспорно, что именно родственники и дружина находились в привилегированном положении, распоряжаясь большей частью имущества покойного. Вульфстан не сооб­щает, как распределялась земля, составлявшая основное богатство пруссов.

Перейдем к «житиям» Войцеха и Брунона, которые попол­няют информацию Вульфстана. Эти источники не раз привле­кали к себе внимание ученых, наиболее фундаментальные их исследования принадлежат Г. Фойгту.

Войцех-Адальберт, один из видных католических проповед­ников, эмиссаров панской курии прибыл в землю пруссов из Польши через Гданьск и погиб в 997 г., видимо, в Помезании. Во всяком случае традиция, восходящая к XIII в., знает там Комору св. Адальберта [375]. Житие сохранилось в двух основных редакциях, принадлежащих перу его младших современни­ков Брунона (писал в 1004 г.) и Канапария. Несмотря на некоторые расхождения между ними (они выявлены Г. Фойгтом [376]), обе редакции представляют собой типичные произведения католической пропаганды, не лишенные, однако, значи­тельного числа реалий, касающихся не только жизни Адаль­берта до его отъезда в землю пруссов, но и того, что относится к последним [377].

Отметим сведения, помогающие понять общественный строй древних пруссов. По Канапарию (cap. 28), Войцех со спутни­ками прибывает на маленький остров, видимо, в устье реки или в заливе, но там собираются «владельцы этого места» и, грозя побоями, прогоняют пришельцев прочь. Позднее, когда они переправились через реку, их встретил «господин селения» (dominus vilae); он повел их в селение (по Брунону (cap. 25) это был «торг, куда собралась шумная толпа народа»), где Войцех сообщил о цели прибытия миссии. Собравшиеся жители, однако, заявили: «Будь доволен, что ты добрался безнаказанно до этого места и как быстрое возвращение даст тебе надежду остаться в живых, так малейшее продвижение вперед принесет вред и смерть. Нами и всей этой страной, вход в которую мы составляем, повелевает общий закон и одинаковый образ жизни» (communis lex imperat et unus ordo vivendi). Миссионе­рам, как людям иного «незнакомого закона», грозит смерть.

По Брунону (cap. 25), пруссы так мотивировали свое требо­вание: «Из-за подобных людей,сказали они,наша земля не будет приносить урожая, деревья плодов, не родятся новые существа (видимо, скот), а и старые умрут. Убирайтесь из наших пределов» («ех euntes exite de finibus nostris» etc.).

Любопытно и другое дополнение, свидетельствующее, что пруссы-общинники знали еще обычай потока и разграбления: «Тем (вариант тому) же, которые (который), живя при входе в страну», допустили их пройти до этого места,«они угрожали смертью» и обещали в гневе «их (его) дом поджечь, их (его) владения поделить, их (его) жен и сыновей распродать». Это яркое известие находит себе подтверждение и в Кишпоркском договоре (см. ниже).

По Брунону (cap. 30), Адальберт гибнет от рук одного из «варваров», чей брат «был убит поляками»; он прибыл верхом с отрядом в семь человек. По Канапарию (cap. 29), предводитель убийц Сикко-«жрец и главарь проклятой банды; соответственно своей обязанности, он нанес первые раны» Адальбер­ту. Сообщение о том, что глава дружины был одновременно волхвом, также находит свое подтверждение в позднейших известиях в русской летописи. Таковы данные «жития» Войцеха-Адальберта.

«Житие» самого Бруыона гораздо беднее фактами для нашей темы. Брунон-крупный дипломат XI в., фигура, инте­ресная для изучающего внешнюю политику древней Руси и, в частности, ее отношения с печенегами, Венгрией, Польшей,

Германией и папской курией [378]. После поездки к печенегам (1008 г.), пребывания при дворах Владимира Святославича и Болеслава I Храброго (в 1013 г. печенеги воевали против Руси в союзе с Болеславом), он направился в землю пруссов, где и погиб (1009 г.), как впервые отмечено Кведлинбургскими анналами, «в пограничной области Руси и Литвы» [379]. Это могла быть земля ятвягов.

Источники его «жития» точно неизвестны. Распространен­ное сообщение о смерти Брунона находится в «Житии св. Ромуальда», составленном (около 1037 г.) Петром Дамианом. Законченную форму получило «житие» в пространной редакции конца XI в. (с использованием, быть может, текста 1020 г.), принадлежавшей перу Виберта. Автор ведет речь от имени ка­пеллана, участника миссии. По его сообщению, Брупон прибыл к королю (rex) Нефимеру (Nethimer), который обещал «сделать [его] богатым», если тот откажется от своих убеждений. Однако Брунон прошел испытание огнем и не отказался, тогда король вместе с тремястами своих людей принял христианство и ре­шил передать власть сыну, а себя посвятить вере. В отсутствие Брунона он убил своего младшего брата, который еще жил у него (frater regis cum ipso pariter habitans) за его неверие. Другой брат короля, который жил уже отдельно от него (qui iam a regis erat cohabitatione divisus), велел убить пришедшего к нему Брунона. Король, узнав об этом, хотел было его казнить, но затем решил помолиться, тогда убийцы раскаялись и тоже приняли христианство. Трудно сказать, насколько досто­верна эта история [380], хотя понятно, что ятвяжские князья, впол­не могли существовать уже в XI в. и враждовать тогда между собой. Триста человек это семья, дружина и челядь неболь­шого князька, каких мы позднее встретим не раз.

Итак, перед нами поселения пруссов-земледельцев, сознаю­щих свое единство, применяющих общинные законы и имеющих во главе поселений королей-старейшин, передающих свою власть по наследству; для решения вопроса о судьбе чужеземцев они обращаются к народз, который обсуждает их обращение на торговой площади. Все это перекликается с тем, что сообщал Вульфстан о нравах эстиев, и находит аналогии в актах и хро­никах XIII-XIV вв. [381]

Адам Бременский (вторая половина XI в.) так характеризо­вал пруссов-самбов: «Третий остров тот, который называет­ся Самландом и соседствует с русскими и поляками»; его насе­ляют «голубоглазые люди, с румяными лицами и длинными волосами»это «самбы или пруссы»; это «очень человеколю­бивые люди (homines humanissimi); они охотно приходят на помощь тем, которые находятся в опасности на море или под­вергаются нападению пиратов».

Пруссы «употребляют в пищу мясо лошадей. Молоко и кровь их они используют как напиток», притом, как будто, хмельной. «Золото и серебро они ценят мало»; ни во что не ставят они и необыкновенные меха, которые имеют в избытке, и охотно от­дают дорогие куничьи шкурки в обмен на шерстяную одежду.

Будучи язычниками, они общаются с христианами, не допуская, однако, их к рощам и ручьям, оберегая эти места от осквернения. Наконец, «недоступные вследствие болот, они не желают терпеть никаких господ в своей среде» [382]. Полного совпадения иностранных свидетельств о пруссах ожидать нельзя, ибо различны районы наблюдения и степень осведомлен­ности но в общем известие Адама Бременского не противоре­чит тому, что сообщали другие. Пруссы знают сельское хозяй­ство, охоту, ремесло и торговлю; их общественный строй еще патриархален; государства у них нет.

О том, как распределялась земля основа благосостояния пруссов, можно узнать от польского хрониста Галла-Анонима (XI в.). Наблюдая жизнь более отсталого (чем описанный Вульфстаном) прусского края галиндов и сасов, которые по его мне­нию «sine rege, sine lege persistant» (иначе он и не мог сказать: ведь они не имели ни монарха, ни писаного закона), он сооб­щал об отсутствии у них городов и крепостей. Вместе с тем заслуживает полного внимания его'замечание о том, что земля там «распределена по наследственным жребиям (per sortes hereditarios) между земледельцами (ruricolis) и жителями (habitatoribus)».

Наследственные жребии шаг по пути развития частной собственности на землю хорошо известны и другим народам на подобном этапе истории. Можно, видимо, говорить о сосед­ской общине, которая уже прошла в своем развитии стадию периодических переделов пахотной земли. А земледелие и здесь составляло основу хозяйства. Тот же хронист сообщает о существовании в этом крае сел и, видимо, укрепленных по­строек, которые уничтожались польским войском: князь Бо­леслав, пишет хронист, «сжег многие села и постройки».

Говоря о пруссах, захваченных войском Болеслава в плен,, Галл-Аноним уточняет, что в плен попало большое число «сво­бодных мужчин и женщин, мальчиков и девочек, рабов и служанок (viros et mulieres, pueros et puellas, servos et ancillas)» [383]. Представляется бесспорным наличие у галиндов и сасов, как и у пруссов Привислипья (по данным Вульфстана), имуществен­ного и социального неравенства (в частности, и патриархально­го рабства).

Следует подчеркнуть, что к началу II тыс. производитель­ные силы (археологически изученные в более передовых прус­ских областях) достигли при наличии внешнего обмена того уровня, когда производство продуктов семьей делает возможным укрепление частной собственности и эксплуатацию человека человеком. Налицо развитое земледелие (железный сошник;, разнообразное ремесло, основанное на железоделательном про­изводстве, и т. д. [384]

В этом отношении показательно содержание немецко-прусского словаря (конца XIV начала XV в.), сохранившего исконные (ибо Орден, захватив власть, оттеснил пруссов от занятий ремеслом, от городской жизни) термины и для обозначе­ния металлов и различных ремесленных профессий (сапожник,, портной, седельник, кожевник и др.); только по одной кузнеч­ной специальности словарь перечисляет 25 терминов, относя­щихся к инструментам, орудиям, изделиям и т. п. [385]

Словарь интересен и терминами, относящимися к общест­венному строю, к семье (дому, двору); они проступают в собст­венных именах, таких, какСлоботе «слава дома», Каибитте «мир в доме имеющий»; есть свои обозначения и для пред­ставителей разных общественных групп: tollokiniskis сво­бодный; laukiniskis, kumetis крестьянин; rikis, waldwicoгосподин; konagis король и др. [386]

Понять социально-экономическую природу местных коро­лей-нобилей помогают нам другие источники, а именно, прус­ские акты XIII-XIV вв. Обширное, продолжающееся с 1882 г. издание этих актов привлекло к себе силы видных немецких археографов (Р. Филипп, К. П. Вёльки, Э. Машке, М. Гейн) и доведено пока до 1341 г. [387] Оно посвящено, однако, не истории пруссов и даже не политике Ордена в их земле, а лишь •политической истории Ордена под углом зрения «образования орденского государства». Тенденциозный подбор документов служит цели раскрыть «миссийный» характер деятельности Ордена как культуртрегера и просветителя, а роль курии как организатора и руководителя этой его деятельности.

Среди более 2500 опубликованных актов находятся главным образом документы, относящиеся к организации крестовых походов на земли поморян, пруссов, литовцев (буллы, воззва­ния, дипломатические документы и т. п.), привилеи Ордену, епископам, городам, отдельным феодалам, акты о земельных тяжбах в среде завоевателей, об обмене, продаже земель и т. п.; документы о дипломатических отношениях с Русью, Литвой, Польшей и др. В издание почти не попали документы, характе­ризующие доходы Ордена и папской курии, от эксплуатации прусских земель, очень неполно отражены акты земельных отношений в среде пруссов и т. п. Отчасти этот пробел можно восполнить по материалам, относящимся к истории епископств Помезании, Вармии и Самбии.

В прусских актах нас интересуют данные двоякого рода. Во-первых, материал, характеризующий общественный строй пруссов до вторжения немецких рыцарей. Сюда относятся све­дения о земельных пожалованиях иноземцам, сделанные прус­скими нобилями еще как свободными собственниками; об их договорах с Орденом и, прежде всего, Христбургский (Кишпоркский) договор 1249 г. как своего рода пожалование немец­ким Орденом всем прусским нобилям номинальной свободы при ограниченном в его пользу праве собственности и, наконец, жалованные грамоты Ордена небольшому числу прусских но­билей, с признанием их свободы в феодальном смысле слова.

Во-вторых, весьма интересны жалованные грамоты Ордена, данные литовским нобилям-эмигрантам, искавшим у немецких рыцарей поддержки для восстановления в Литве своих прав, узурпированных великими князьями. Сопоставление этих двух категорий актов помогает установить характер общественного строя самих прусских земель и его тождество с общественным строем земель литовских. В первую очередь мы рассмотрим Кишпоркский договор и связанные с ним актовые и летопис­ные источники.

Христбургский (Кишпоркский) договор 1249 г.один из ценнейших памятников международного права европейского средневековья, богатый современным материалом по истории общественных отношений дофеодального периода.

Лучшее издание Христбургского договора осуществили в 1882 г. Р. Филипп и К. Вёльки [388]. Как отметили издатели, текст основного варианта А (противень прусской стороны) сохранил­ся в государственном архиве Кенигсберга с указанием на обо­роте, что это копия 1420 г., т. е. того времени,[когда, возмож­но, еще был цел оригинал. Эта Originalkopie (alterum originale)пергамен размером листа 51 X 38 см, содержащий 63 строки тесного письма, с надрезами для пяти.шнуров, которые, ка­жется, никогда не были привешены. От текста варианта Б (противень Ордена) сохранились лишь приведенные в виде па­раллельных чтений куски в одной копии 1453 г., из которой видно, какими печатями он был скреплен.

Мы не имеем сведений о нынешней судьбе названных выше документов бывшего Кенигсбергского архива.

Ныне известен еще один экземпляр этого договора, обнару­женный научным сотрудником Института истории АН Литов­ской ССР М. А. Ючасом в 1956 г. Это копия договора вариан­та А, находящаяся в сборнике документов под названием «Sammlung von Urkunden, Ausziigen und Abhandlungen zur Geschichte, Staatsreclit und Statistik Preussens gesammelt von Ludvig von Baczko, Erster Band». Этот сборник был составлен известным историком Пруссии XVIII в. Л. Бачко. В этом сборнике, который хранится в Центральной библиотеке Ака­демии наук Литовской ССР-MLF (Mazosios Lietuvos Fondas фонд малой Литвы) за № 70, помещены копии документов XIII XVIII вв. Интересующая нас копия находится на листах 102114 (об.), среди документов XVII в.

Историография Христбургского договора сравнительно невелика. Специальные исследования о нем нам неизвестны. История пруссов и, в частности, их борьба за независи­мость, мужество этого народа и его славных героев до сих пор не получили научного освещения [389]. Старая немецкая историография (Л. Бачко [390], И. Фойгт [391], А. Эвальд [392] и др.) ввела в научный оборот обширный материал по истории пруссов, в том числе и Христбургский договор, но обработала его под углом зрения прославления действий немецких рыцарейкрестоносцев.

Более поздние работы немецких буржуазных историков (Э. Каспара, Э. Машке, Ф. Бланке и др.) шире осветили исто­рические условия появления договора, но стремление увидеть в нем не документ борьбы пруссов за независимость, а прежде всего свидетельство борьбы между «монахом» и «рыцарем» за разные пути «миссии» среди язычников, закрыло этим ученым путь к его познанию как источника по истории пруссов [393].

Польская историография пруссов (Г. Ловмяньский, К. Тыменецкий, С. Заянчковский и др.) использовала Христбургский договор, справедливо подчеркнув его важное значение для характеристики польско-прусских исторических связей и борьбы пруссов за независимость. Польские католические историки (С. Куйот [394] и др.) привлекали договор для попыток апологии прибалтийской политики папской курии.

Значительно больше сделано для изучения на основе договора идеологии пруссов язычества, в частности, в работах В. Маннгарта [395], А. Мержиньского [396], Ф. Буяка [397], А. Брюкнера [398] и др.

В советской историографии договор был использован П. И. Пакарклисом [399], который по достоинству оценил его как один из источников, характеризующих политику крестоносной агрессии в Пруссии, а также отметил общность некоторых его норм с нормами литовского права; В. Н. Перцев привлек неко­торые статьи договора в своей работе, посвященной культуре и религии древних пруссов [400]. В целом же Христбургский до­говор как исторический источник, характеризующий общест­венный строй пруссов, не изучался. Проделанная доныне ра­бота дает возможность осуществить подобное его исследование.

Договор заключен между представителями трех прусских земель Помезании, Вармии и Натангии и немецким Орденом при посредничестве папского легата Якова из Люттиха. ,

Договоры представителей народов Восточной Прибалтики с Орденом и другими государствами в то время не редкость. О них упоминают немецкие и польские хроники, а также рус­ские летописи. Сохранились договоры с ливонцами, заключенные куршами (1230, 1231, 1267 гг. [401]), сааремасцами (1241, 1255, 1284 гг. [402]), земгаллами (1272 г. [403]), дошел и договор Лит­вы с немцами (1323 г. [404]), но его характер иной, ибо Литва вы­ступает уже как суверенное государство.

Перечисленные договоры хранят в основном право аборигенных народов и представляют собой ценные источники для по­знания их истории. Отдельные нормы этих договоров совпадают с нормами Христбургского трактата.

Пруссы также вступали в договорные отношения с крестоносцами с Тевтонским орденом. Первый договор (1233 г.), заключенный с Орденом Помезанией, не сохранился, но он, видимо, содержал признание определенных прав за помезанами и послужил в дальнейшем образцом при заключении дого­воров с другими прусскими землями, как это ясно из сообще­ния Петра Дюсбурга [405].

Среди всех этих памятников Христбургский договор зани­мает особое место по богатству сведений о внутренней жизни прусского общества той поры. Эта особенность договора объясняется сложными историческими условиями, при которых он был заключен.

Христбургский договор результат кровопролитной осво­бодительной борьбы, которую вели пруссы против Тевтонского ордена, располагавшего поддержкой панской курии, Германской империи и ряда других европейских государств. Неудачные походы на прусские земли правителей Дании и Польши в X-XII вв. не обескуражили курию, которая в начале XIII в. направила сюда для миссионерской деятельности своего агента Христиана, получившего вскоре сан епископа прусского [406].

Эти действия курии на Висле носили отнюдь не изолированный характер, а были частью общей политики империи и пап­ства наступления на земли Прибалтики. Однако первому прусскому епископу повезло на Висле гораздо менее, чем его современнику епископу Альберту на Двине. Последний сумел довольно быстро обзавестись вооруженной организацией Орденом меченосцев, который, по крайней мере на первых по­рах, экономически и политически зависел от него и помог епископу стать прочной ногой на земле, захваченной у латышей и эстонцев.

В прусской земле дела сложились иначе. Правда, Христиану удалось привлечь на свою сторону и крестить кое-кого из прусской знати и простого народа, главным образом Помезании и Погезании. Из грамоты папы Иннокентия III (1198-1216) известны два знатных прусса (Сурвабуно и Варпода), ко­торые крестились в Риме и в согласии с consortibus sui сделали новому епископу немалые земельные пожалования 54. Научен­ная горьким опытом, курия с первых шагов остерегала епископа и союзных ему польских феодалов от излишне поспешных действий по эксплуатации прусского населения, рекомен­дуя не слишком отягощать народ повинностями, не лишать свободы и т. п.55 Но подобные осмотрительные советы никогда не помогали. Пруссы быстро поняли, что Христиан не апостол, а захватчик.

В 1212-1218 гг. произошло решительное выступление пруссов против части собственной знати, сблизившейся с Польшей и курией, против самого Христиана и привлеченных им польских рыцарей. Папа Гонорий III (1216-1227 гг.), осведомленный о том, что возмущенные тяжелыми поборами пруссы выступили против епископа, поспешил объявить крестовый поход на пруссов рыцарей из Германии, Богемии, Моравии, Дании, Польши и Померании56, а также торговую блокаду прусского побережья, запретив доставку «опекаемым» курией пруссам в первую очередь оружия, железа и соли 57. Это непомешало папе позднее обратиться с ханжеским воззванием соблюдать мягкость в отношении неофитов 58, которых курия взяла под свое покровительство 59.

PU, 1х, № 9, 10 (док. Иннокентия III от 18 февраля 1216 г.).

Ibid., № 7 (док. Иннокентия III от 13 августа 1212 г.).

Ibid., № 26 (булла Гонория III от 16 мая 1218 г.), ср. № 15.

Ibid., № 25 (булла-Гонория III от 15 мая 1218 г.), ср. № 39, ср. № 81.

Ibid., № 54 (булла Гонория III от 3 января 1225 г.), ср. № 60.

Видимо, в ответ на подобные же действия Фридриха II, который своим воззванием (март 1224 г.) провозгласил имперское покровительство над жителями Ливонии, Эстонии, Самбии, Пруссии, Земгалии и сосед­них земель, гарантируя им свободу «cum omnibus bonis eorum» (ibid., № 52).

Пруссы упорно противостояли всяким новым попыткам силой оружия поддержать епископа и его сторонников из местной знати и сами предпринимали набеги на земли Польши. Попытки Конрада, князя мазовецкого, организовавшего собственный рыцарский орден в Добжини (1228 г.),! изменить по,ложение, не достигли цели [407]. Его обращение к Тевтонскому ордену, приглашенному князем в надежде укрепить свои позиции в Поморье, было роковым политическим просчетом, который дорого обошелся польскому народу [408].

Завладев Хельминской землей (1233 г.), немецкий Орден, используя поддержку польских князей, отсутствие единства среди прусских земель и предательство части прусской знати, сумел подчинить себе немалую территорию в прусских областяхПомезании (1236 г.) [409], Погезании (1237 г.) [410], Вармии, Натангии и Бартии (1240 г.) [411]. Орден залил кровью цветущие прус­ские земли, беспощадно разорил местные крепости Рогов, Пастелин, Бальга, замок Пипина и другие, уничтожая гарнизоны, убивая население. На захваченной земле рыцари возводили свои замки Кульм (Хельмно), Торн (Торунь), Мариенвердер (Квидзынь) и др.

Что касается епископа Христиана, то он был оттеснен на второй план. Еще в 1233 г. он попал в плен к пруссам. Орден,, разумеется, ничего не сделал для того, чтобы освободить своего соперника, который находился в Самбии; епископ лишь в 1238 г. выбрался на свободу. Стремясь восстановить свое положение, он принялся обличать действия Ордена перед курией.

Эти обличения, как и другие источники подобного рода, хранят некоторые данные об истинных целях и действиях ры­царей. Характеризуя притеснения пруссов Орденом, Христиан высказал уверенность, что Орден умышленно препятствовал пруссам принять христианство, опасаясь, что «господа языч­ников могут стать сильнее, чем господа христиан» [412]. Если мы вспомним политику Ордена в отношении христианизации Лит­вы, то это утверждение не покажется парадоксальным. В кон­це концов распря между представителями церкви и государства среди захватчиков была урегулирована курией при посредничестве ее легата Вильгельма из Модены и было достигнуто со­глашение, по которому две трети доходов с земель (включая и десятину) шли Ордену, а одна треть епископу, церковная власть которого сохранилась на всей захваченной территории [413].

Папская курия (Григорий IX-1227-1241), делая основную ставку на Орден, деятельно помогала ему средствами и подкреплениями, сопровождая свою помощь призывами к гуманности. Подобная позиция была достаточно дальновидной, она позволяла курии сохранять видимость беспристрастия и в трудные для Ордена моменты выступать в качестве высшего третейского судьи. Однако до достижения целей завоевателей было еще да­леко.

Укрепление Литовского государства и его борьба с ливонскими рыцарями, блестящая победа литовцев при Шауляй, разгром ливонцев на Чудском озере русскими-всколыхнули пруссов; с новой силой вспыхнула освободительная борьба веех западнопрусских земель, захваченных Тевтонским орде­ном. В течение 1242-1249 гг. восставшие пруссы при неодно­кратной поддержке поморского князя Святополка, а также Литвы [414], почти полностью очистили свои земли от рыцарей, которые потеряли Мариенвердер и все другие укрепления, кроме пяти (Кульм, Торн, Рейден, Балга, Эльбинг); их потери составляли до 4 тыс. человек [415]. Прусско-поморские войска нападали на Хельминскую землю (1242-1243 гг.) [416]; в битве при Рейзенском озере 15 июня 1243 г. они под руководством Свя­тополка наголову разбили рыцарей, которые потеряли здесь и своего ландмаршала Берливина и орденское знамя [417]; они ходили и на Куявию (1244 г.) [418]. И хотя раздробленность сил помешала полностью ликвидировать власть Ордена, бои шли по всей Нижней Висле. Ордену нужна была срочная помощь. -Она была оказана курией.

В продолжение нескольких лет представители пруссов вели против Ордена и дипломатическую борьбу [419]; на Лионском соборе 1245 г. уполномоченные Святополка и пруссов-христиан также настаивали на вмешательстве папы в конфликт и на обуздании Ордена. Тогда Иннокентий IV вновь направил в Прибалтику своего легата Опизо из Месаны, поручив ему уста­новить перемирие с пруссами, суля восставшим сохранение всех свобод, гарантированных еще его предшественниками [420]. В то же время курия оказывала самый энергичный нажим на поморского князя, угрожая ему карами небесными и земными за связь с пруссами и литовцами [421], натравливала на него других польских князей, набирала крестоносцев и т. п. Миссия легата Опизо, однако, не увенчалась успехом.

Но курия не оставила своих усилий и затем, когда немецко-польским войскам удалось занять помезанский город Кишпорк (видимо, замок прусса Кирса по-немецки Кирсбург) и нанести войскам поморского князя ряд поражений, курия в конце 1247 г. направила в Прибалтику нового легата для Польши, Пруссии и Померании Якова из Люттиха,доверенного Иннокентия IV. Укрепление позиций Ордена на Висле находилось в ряду других мероприятий, проводившихся кури­ей в Восточной Европе после крупных провалов в ее политике наступления на Русь и другие земли [422].

Новому легату были предоставлены широкие полномочия7 6; ему было поручено восстановить мир между Орденом и союз­ными ему польскими князьями, с одной стороны, и Святополком поморским и пруссами с другой В то же время, как видно из текста Кишпорского договора, в Риме продолжали находиться представители пруссов-помезан [423], которые обличали Орден в том, что он нарушает имущественные и прочие права неофитов. Новый легат (впоследствии он стал папой под именем Урбана IV) оказался весьма деятельным и ловким дипломатом. Ему удалось склонить князя Святополка, политика которого вообще не отличалась последовательностью, отказаться от поддержки пруссов и подписать мир с Орденом [424].

Пруссы западных областей, и прежде всего жители Помезании, отчасти Вармии и Натангии, испытывавшие наиболее тяжелые удары врага, оказались вынужденными подписать в Кишпорке (будущий Христбург) мирный договор, предложенный им после долгих переговоров папским легатом от имени ландмейстера Пруссии Генриха фон Гонштейн, при свиде­тельстве епископа кульмского Гейденрейха. Так возник Христбургский договор, который нам предстоит рассмотреть.

Как видно из преамбулы договора (см. Приложение II), переговоры в Кишпорке представляли собою продолжение тех споров, которые вели с администрацией Ордена при папском дворе представители пруссов, прибывшие туда с жалобой на тевтонов. «Жестокие разногласия» между Орденом и представи­телями пруссов, согласившимися после долголетней борьбы народа принять христианство и признать власть рыцарей, возник­ли потому, что последние, нарушая уже известные нам декла­рации пап Иннокентия III, Гонория III и Григория IX, лишали пруссов, даже принявших христианство, прав, олицетворяв­ших в их глазах понятие свободы. Вот почему основной смысл договора, видимо отражавшего настойчивые требования прусских представителей, заключался в восстановлении личной свободы прус­сов под верховенством Ордена, подвластного курии,

Договор устанавливал, что папской курией «было уступле­но» (договор выдержан в стиле, типичном для документов ку­рии, которая квалифицировала любое свое действие как пожа­лование, уступку) принявшим христианство, пруссам, «чтобы они оставались в своей свободе и не были никому подвластны», кроме как богу, и повиновались бы римской церкви. Далее констатировалось, что рыцари Ордена после вторжения, «нарушая такого рода разрешение» курии, «притесняли» пруссов «тяжкими рабскими притеснениями» (duris servitutibus opprimebant), вызывая к себе ненависть в соседних землях или, как дипломатически выразился легат, притесняли так, что соседние i язычники, «слыша о их отягощениях, стали бояться возложить ' на себя приятное ярмо господа».

Курия всегда старалась контролировать деятельность Ордена и, расширяя свои доходы, не допускать «крайностей», способных подорвать самую идею «миссии» на Востоке. Курия была готова использовать согласие части крестившихся пруссов, в первую очередь из числа нобилей, пойти на мир с Орденом, ибо понимала, что это позволит ей, действуя в роли «миротворца», внести раскол в среду пруссов и в конечном итоге подготовить новое наступление.

В силу изложенного договор интересен прежде всего тем, что он позволяет определить, какое же содержание вкладывали представители пруссов в понятие свободы, присущей их обществу на этапе догосударственного существования конфедерации областей [425].

Отбрасывая неизбежные в такого рода памятнике церковнодипломатические формулы, рассмотрим по существу те права, на соблюдении которых настаивали представители пруссов, притом будем следовать в основном намеченной структуре ис­точника, отмечая, где необходимо, аналогичные явления, от" раженные в разных его частях.

Начнем с имущественных прав, которым посвящена первая часть договора.

1) О движимом имуществе пруссов.

а) О праве свободной купли и продажи движимого имущества. Представители Ордена должны были согласиться (I, ст. 1), чтобы «было разрешено» пруссам «покупать любые вещи у кого только они захотят и приобретать другими законными способами как они захотят и за сколько они смогут» и открыто ими пользоваться. Следовательно, первое, на чем настаивали представители пруссов,-это право свободной купли-продажи движимого имущества, право, которого Орден, судя по папским буллам, старался их лишить. Отсутствие этого права несовместимо со свободой; оно есть одно из проявлений «рабских притеснений».

Это знаменательное свидетельство. Оно явно противоречит обычно принятым в русской историографии представлениям об уровне товарно-денежных отношений в дофеодальный пе­риод. Наши сведения о состоянии прусской экономики того вре­мени вполне согласуются с содержанием договора [426].

Выражение «законными способами» (iustis modis) может свидетельствовать либо о том, что папский легат употребил привычный для него и для Ордена термин, либо, что пруссы считали свое обычное право законным.

б) О праве наследования движимого имущества. Соответствующий текст (I, ст. 2) гласит, что «все, что бы они (пруссы В. П.) ни купили или приобрели (намек на дарение, обмен ит. п. В. П.), пусть они приобретают для себя лично и для своих законных наследников» (heredibus suis legitimis). К числу законных наследников отнесены сын, незамужняя дочь, которые, видимо, имеют равное право на наследство (судя по выражению, «пусть они наследуют»), отец, мать, внук, брат, племянник. Документ содержит в этой части примечание, что представители пруссов «приняли с удовольствием» это широкое право наследования, так как, будучи язычниками, они, по их словам, «не имели [этих прав], а [признавали] только сыновей в качестве наследников».

Из этого следует, что пруссы все же знали (хотя и недостаточно развитое) право наследования движимой собственности по прямой мужской линии. Пользуясь переговорами, представители пруссов люди, как постараемся показать ниже, знатные и власть имущие, расширили это право, содействуя тем самым подрыву общинной собственности и ее концентрации в руках экономически более сильных людей.

в) О праве завещания движимого имущества. Этот вопрос затронут (I, ст. 4) в таком контексте: признано, что пруссы могли «свободно использовать, давать [взаймы], дарить, продавать и делать все другое, что они захотят как при жизни, так и после смерти со своим движимым имуществом»; кроме того, еще раз (I, ст. 6) сказано, что они получают «право со­ставлять завещания о своем имуществе, движимом, а также недвижимом (ср. также I, ст. 3).

Итак, в прусском обществе до завоевания его рыцарями налицо право купли-продажи движимого имущества и его наследования (ограниченное сыновьями) по закону и (видимо, без ограничений) по завещанию.

2) О недвижимом имуществе пруссов.

а) О праве купли и продажи недвижимого имущества. Оно сформулировано (I, ст. 5) следующим образом после сказан­ного в этой связи о движимом: «а сверх того», пруссам «было разрешено из-за необходимости или также для своей пользы продавать свою недвижимость (bona sua) с'ебе равным или тевтонам, или пруссам, или поморянам» следовательно, налицо давно существующая продажа недвижимой, т. е. прежде всего земельной собственности как среди пруссов разных областей, так и продажа ее пруссами поморянам и тевтонам.

Договором предусмотрено ограничение этого давнего ин­ститута одним весьма стеснительным для пруссов условием. Продажа разрешается «не раньше, чем они (видимо, желающие продать.-В. П.) представят достаточное поручительство» Ордену «по отношению к стоимости подлежащей продаже вещи так, чтобы после ее поопажи они не убежали к язычникам или к врагам».

Выходит, что продажа недвижимой собственности ограниче­на усмотрением Ордена даже в том случае, если эту статью толковать так, что продающий вносит ему залог в сумме, равной стоимости объекта купли-продажи. Не имея возможности отменить продажу недвижимой собственности, Орден разрешал в дальнейшем ее лишь своим наиболее верным сторонни­кам, и то в ограниченном размере. Орден, как можно судить и по скупым размерам его пожалований прусской знати, ревни­во оберегал свои экономические привилегии и препятствовал возможному укреплению уцелевших представителей форми­рующегося прусского господствующего сословия (см. ниже).

б) О праве наследования недвижимой собственности. По­скольку в договоре сказано (I, ст. 2), что все купленное или приобретенное пруссами «пусть они приобретают для себя лично, и для своих наследников», наследование недвижимости не вызывает сомнений. При отсутствии наследников, предусмотренных в статье договора, трактующей вопрос о движимости, выморочное имущество (движимое и недвижимое) переходило прежде всего Ордену. «Если кто из них и их выше названных наследников умрет и никого не останется в живых из выше названных наследников, то все их недвижимое имущество» переходит к Ордену и «к другим господам, под властью которых» они находились.

Те же правила действовали в отношении движимого имущества, «если только сами новообращенные при жизни или умирая не решили сделать относительно него какое-либо иное распоряжение». Установив свое господство в стране, Орден узурпировал право мертвой руки. Прежде выморочное имущество могло идти общине.

в) О праве завещания недвижимой собственности. Из слов одной из статей (I, ст. 6) о том, что пруссы «имели право состав­лять завещания о своем имуществе движимом и также недви­жимом», следует признать наличие и этого института. Нетруд­но заметить, однако, что эта статья находится в противоречии с вышеприведенной о праве мертвой руки. Можно найти выход из противоречия, если допустить, что Орден согласился на расширение круга наследников с целью ограничить этим кругом права завещания недвижимой собственности.

В приведенную статью открыто введено лишь одно ограни­чение, которое характеризует уже не столько общественные отношения в среде пруссов, сколько борьбу за прусские земли между Тевтонским орденом и прусским епископом. В отличие от Ливонского ордена тевтоны сумели быстро занять экономически и политически привилегированное положение, урезав права местного епископа. Это видно из статьи договора (I, ст. 6), решительно ограничивающей право пруссов завещать недвижимую собственность церкви. Договор в этой части гласит: «если кто завещает по завещанию какую-либо недвижи­мость какой-либо церкви или духовному лицу», эта церковь или лицо должны продать эту недвижимость «в течение года наследникам умершего или другим» и «пусть эти церкви или лица оставляют за собой деньги, которые они получили от продажи за это [имущество]»; если же в течение года полученная церковью недвижимая собственность «по небрежности» не будет продана, то она переходит к Ордену. Следовательно, церковь могла пользоваться прусскими земельными владениями лишь в течение года.

Право родового выкупа в договоре не отражено. Родственники-наследники упомянуты наряду с другими желающими купить у церкви подлежащую обязательной продаже недвижимость. Более того, преимущественное право покупки у церкви такого рода имущества предоставлено Ордену. Стороны согла­сились (I, ст. 6), что «при всех вышеназванных продажах» рыцари, давая в уплату за вещь «столько же, сколько и другой» возможный покупатель, имеют преимущественное право на покупку («то сами братья должны быть предпочтены всем другим»). Притом рыцари обещали «не мешать и публично или тайно не принимать мер, чтобы за вещь другими давалось меньше, чем она стоит», т. е. обещали не сбивать цену; значение такого рода обещания едва ли следует переоценивать.

Ограничение роста церковного землевладения епископа рыцари пытаются в договоре обосновать ссылкой на то, что церковь едина и пр., но по существу это яркое свидетельство борьбы в среде разных групп феодалов-завоевателей за прус­ские земли.

Рассмотренные выше статьи составляют самую суть первой части договора. Представители пруссов отлично понимали, что основу их личной свободы составляют не отвлеченные декларации о свободе, которыми так богаты папские буллы, а их эконо­мические права, и прежде всего право распоряжения собственностью недвижимой (аллодом) и движимой. Щ Прямые указания источника на право купли-продажи недвижимого имущества, т. е. на превращение аллода в товар, ясно свидетельствуют о развитии процесса феодализации. Своевременно поднятый в нашей историографии вопрос о взаи­мосвязи этих двух явлений собственности и свободы в дофеодальный и раннефеодальный периоды [427] находит в Христбургском договоре еще одно бесспорное обоснование. Ниже мы коснемся дальнейшей судьбы прусского аллода, а теперь рассмотрим те политические права, которые признаны за прус­сами по первой части договора.

3.О брачном праве. Согласно договору (I, ст. 7), пруссы могут «свободно заключать браки с какими угодно лицами, имеющими право для заключения законного брака». Эта статья стала необходима пруссам потому, что в дальнейших статьях договора предусмотрена отмена разного рода прусских языческих обычаев. Рыцари считали нужным подчеркнуть, что речь идет лишь о тех, кто принял христианство и вступает в закон­ный брак.

4. О судебных правах. Договором предусмотрено что пруссы должны быть признаны (I, ст. 8) в качестве полноправных участников любого судебного дела «быть сторонами (procu­rators) во всех [судебных] делах и выступать против кого угодно и отстаивать свои права». Термин procurator, видимо, идентичен имеющемуся в немецкой записи прусского права слову sachwalder (Видимо, поэтому следует внести необходимую поправку в данную нами ранее трактовку этого термина (см. В. Т. П а ш у т о 4, стр. 75). Немецкое право знает термины Sachwaltige (sakewolde, sakeweldige) в значении представители тяжущихся сторон. См. F. G. Bung ei, S. 27.). Признано также (I, ст. 9), чтобы пруссы «как лица, имеющие законное право, допускались ко всем законным действиям перед лицом каких угодно судий как перед церковным судом, так также и перед светским». Статьи эти понятны пруссы стремились оградить себя от судебного произвола орденских властей.

5. О праве занимать духовные должности. Эта статья (I, ст. 10) предусматривает, что пруссы «и их законные сыновья могли быть клириками и вступать в исполнение религиозных обрядов». Естественно стремление прусских представителей пресечь попытки Ордена препятствовать христианизации народа и использовать это в качестве предлога для разбоя. Кроме того, часть прусского нобилитета могла искать путей политического возвышения не только в сотрудничестве с Орденом, но и с епископом.

6. О рыцарском праве. Эта очень интересная статья (I, ст. 11) гласит: «и чтобы те из новообращенных, которые происходят или в будущем будут происходить из знатного рода (qui sunt vel erunt ex nobili prosapia procreati), могли бы быть опоясаны военным поясом». Статья позволяет утверждать, что прусский нобилитет (известный для этого времени и по другим источникам) достиг такого общественного положения, что мог в официальном документе настаивать на получении рыцарских прав. Позднее источники XIII в. сообщают о прусской знати, перешедшей на сторону Ордена и получившей рыцарское достоинство на кульмском и прусском праве (см. ниже).

Суммируя все экономические и политические права прус­сов, подтвержденные в этой части договора, его составители отметили, что рыцари, таким образом, согласились признать за пруссами «всяческую личную свободу», которая будет им присуща до тех пор, пока они сохраняют верность католической церкви и Ордену. Если же «какая-либо община (patria) или отдельное лицо (vel persona) в чем-либо окажутся отступ­никами, они совершенно теряют выше указанную свободу».

Кстати можно отметить, что представители прусзов заклю­чали мир от имени общества, которое делилось па общины (если правильно предложенное понимание термина) и на отдельных лиц,видимо, тех самых нобилей, которые выступают в других источниках экономически в качестве мелких вотчинников, а политически в виде владетелей замков, лиц, ведающих вопросами мира и войны, а иногда имеющих и жреческие права. Что касается общин, то, как увидим нише, они находились в какой-то связи с местными центрами «селениями» и «местами». В помезанском праве эти общины ясно представлены как общины сельские [428].

7) О польском праве. Наконец, весьма важной в пер­вой части договора представляется статья 13, посвященная вопросу о «всеобщем законе». Здесь представители пруссов делают выбор того «всеобщего закона» или тех «светских су­дебных установлений», которыми они хотели бы руководство­ваться в своей дальнейшей жизни. Прусские представители, «посоветовавшись между собой», выбрали «закон» и «судебные установления» «соседних с ними поляков», но без применения судебного испытания каленым железом.

Эта статья примечательна во многих отношениях. Во-пер­вых, к прусскому дофеодальному, догосударственному общест­венно-политическому устройству оказались пригодны законы феодальной Польши; во-вторых, тесные исторические связи пруссов с Польшей были, видимо, давними, коль скоро прус­ские представители, прежде всего нобили, достаточно хорошо знали содержание польского права и закона, и судебных установлений.

Вероятно, прусские представители считали, что польское право должно будет как-то содействовать охране имущества пруссов, и прежде всего нобилей, от покушений сюзерена-завоевателя. Это очевидно так, поскольку дополнительная статья (I, ст. 14), если верна наша конъектура, вновь подчеркивает обещание рыцарей, что «имущество новообращенных, о кото­рых идет речь, они не будут незаконно уносить (т. е. отнимать.В. П.), кроме как по разумно установленному решению этого [названного всеобщего] закона».

Мы говорим о прусских нобилях, которых договор упоми­нает лишь однажды, но вполне недвусмысленно (I, ст. И). Именно их, в первую очередь, должны были интересовать пра­ва, предоставленные договором [429]. Эти нобили хорошо известны нам не только из тогдашних хроник, но и из современных дого­вору актов пожалований Ордена и епископов.

Договор не содержит детальной регламентации прав прусской знати и норм зависимости от нее прусского крестьянства, и это понятно, потому что договор вводит польское право, в котором подобные нормы наличествовали, а, кроме того, формально (допуская непоследовательность) он исходит из признания прав всех пруссов на свободу и земельную собственность.

Но под юридическим покровом личной свободы у пруссов? уже существовала владевшая земельной собственностью знать, и возникли ранние формы зависимости менее состоятельных, земельных собственников от более зажиточных, нередко стано­вящихся мелкими, а подчас и крупными вотчинниками-феодалами. Выше мы приводили сведения о тех земельных пожалованиях, которые были сделаны епископу двумя знатными пруссами, говорили мы и о некоторых, разрушенных Орденом, замках прусских нобилей [430]. Все эти факты не должны вызывать удивления: в условиях, когда земля является объектом* купли-продажи, имущественное неравенство экономически; неизбежно.

С особой ясностью оно выступило в источниках тогда, когда новое восстание (1260-1283 гг.) потрясло власть Ордена и благосостояние его приспешников из прусской знати. Стремясь привлечь на свою сторону прусский нобилитет, Орден, лишая пруссов свободы, одновременно подтверждает права и жалует землями верных ему нобилей, которые искали в Ке­нигсберге, Эльблонге, Христбурге и других немецких замках спасения от восставших. Орден оформлял эти пожалования на. основе прусского (реже кульмского или иного) права.

Вторая часть договора, трактующая вопрос об отказе пруссов от языческих обычаев и верований и приня­тии ими христианских церковных обрядов, чрезвычайно интересна для познания идеологии феодализирующегося общества,, а также и территориальной структуры прусских областей. Рассмотрим относящиеся к этой теме статьи Христбургского договора; они имеют особую ценность потому, что внесены в текст рыцарями-очевидцами жизни пруссов (в частности, По­мезании, бывшей под властью Ордена в 1236-1242 гг.).

1) О похоронных обрядах. В соответствующей статье (II, ст. 1) содержится обязательство пруссов, что они «не будут сохранять [обычаев] сжигания мертвых или их захоронения [вместе] с конями или людьми, или с оружием и платьем, или с какими-либо другими драгоценными вещами, или по какимлибо другим [обрядам], не будут сохранять родовых [племен­ных простонародных] обычаев (ritus gentilium), но своих мертвых будут хоронить по христианскому обычаю на клад­бищах, а не вне их». Следовательно, у пруссов существовал обычай и сожжения, и захоронения мертвых; это находит пол­ное подтверждение и в археологическом, и в этнографическом литовском и прусском материале [431].

В договоре идет речь об отказе от старинных обычаев, которые проиллюстрированы примерами из жизни нобилитета: именно его представителей могли хоронить вместе с конями, рабами (ибо только их могли убивать по смерти господина), с оружием, дорогим платьем и различными драгоценными вещами [432]. Но поскольку использование труда патриархальных рабов присуще в этот период не одним нобилям, а свободным вообще, то статья эта относится и ко всей массе пруссов.

Что договор верно отражает существование имущественного и социального неравенства у пруссов, легко установить, срав­нив его с сообщением «Хроники прусской земли», законченной немецким хронистом Петром Дюсбургом в 1326 г. В особом разделе этой хроники, составленном на основе свидетельств крестоносцев-участников походов [433]и озаглавленном «Об идолопоклонстве, обрядах и нравах пруссов», он сообщал, что прус­сы «верили в воскресение плоти, но все-таки не так, как следо­вало бы. Они верили, что если кто-нибудь в этой жизни был знатным (nobilis) или незнатным (ignobilis), богатым (dives) или бедным (pauper), могущественным (potens) или слабым (impotens), таким же он будет после воскрешения в будущей жизни. Отсюда происходит то, что вместе со знатными (nobilibus) умершими сжигались оружие, кони, рабы и слу­жанки (servi et ancille), одежда, охотничьи собаки, хищные птицы и все остальное, что имеет отношение к военной службе (ad miliciam). С людьми же незнатными (ignobilibus) сжигали то, что имело отношение к их обязанностям (ad officium suum)» [434]. Итак, имущественное неравенство у пруссов существовало настолько давно, что получило отра­жение и в их идеологии. Примечательно и то, что знать зани­мает руководящее положение в войске; отсюда упоминание ее «военной службы», с одной стороны, и «обязанностей» людей незнатных с другой.

2) Об идолах. Язычество пруссов не было примитивным, оно прошло в своем развитии долгий путь, первые известия о котором восходят, как мы видели, еще к Тациту. Согласно статье (II, ст. 2), говорящей об отмене идолопоклонства, прус1 сы обещали, что не будут делать возлияний идолу Курхе , ежегодный обычай, связанный с окончанием сбора урожая [435],а также не будут почитать и других богов, «которые не создали неба и земли». Упоминание о других богах не случайность. Согласно Дюсбургу, пруссы «чтили вместо бога всякие творе»

ния [явления], как, например, солнце, луну, звезды, гром, пернатых и даже четвероногих животных, вплоть до жабы. Имели они также священные рощи, поля и воды, так что в них они не осмеливались ни рубить [деревья], ни обрабатывать поля, ни ловить рыбу».

Сопоставление данных Дюсбурга с другими источниками, в частности с русскими, позволяет заключить, что литовское язычество, как и известное нам славяно-русское [436], уже миноJ вало в своем развитии более раннюю стадию тотемизм. :

Быть может, сложился и пантеон богов во главе с Диверижсом. В него, по-видимому, входили Кальвялис («Телявелис») бог-кузнец, что сковал солнце, творец культуры, подобный славянскому Сварогу; покровитель очага Номодьевас; по­кровители леса и охоты Медеинас и заячий бог. Обожествля­лись и гром в образе Перкунаса, известного и славяно-руссам под именем Перуна-громовержца, и звезды созвездие Пса и др. [437] Некоторым из этих богов, как сообщает Волынская летопись, «жряше» литовский великий князь Миндовг [438], дру­гие упомянуты в замечательной русской глоссе XIII в. к сла­вянскому переводу сирийской хроники Иоанна Малалы. В этой глоссе речь идет о так называемой ереси Совия трупосожжении, широко распространенном в литовских, прус­ских и других прибалтийских землях [439].

3) О жречестве. Развитой языческой идеологии соответствовало и существование жречества, ликвидацию которого преду­сматривает договор (II, ст. 3). Жречество, как видим, имело значительное влияние в обществе. Пруссы обещали, что они не будут иметь в дальнейшем «тулиссонов или лигашонов», , людей, как сказано в договоре, «само собой разумеется самых лживых лицедеев, которые как родовые (gentilium) жрецы считают себя вправе присутствовать на похоронах умерших». Функции этих жрецов очерчены колоритно, но не слишком ясно [440]; в договоре их поносят подобно тому, как в свое время летописец-киевлянин чернил волхвов.

Прусские жрецы «зло называют добром и восхваляют мерт­вых за воровство и грабежи, за грязь их жизни и хищения и остальные пороки и прегрешения, которые они совершили пока были живы». Эти жрецы при обряде похорон произносили какие-то речи: «и вот, подняв к небу глаза, они восклицают ложно утверждая, что они видят теперешнего мертвеца, летящего посредине неба на коне, украшенного блистающим ору­жием, несущего в руке сокола, с большой свитой направляю­щегося в другой мир». Произносили они и другие речи, ибо дальше читаем, что «такими и подобными лживыми словами они отвращают народ и зовут обратно к обычаям язычников». Это был, однако, лишь рядовой состав жречества. О его вер­хушке находим сообщение у Дюсбурга, едва ли основательно отвергаемое некоторыми исследователями.

Дюсбург пишет, что в середине страны пруссов, в Надровии, на месте по имени Ромов жил верховный жрец Криве,, которого весьма чтили (хронист сравнивает его авторитет с папским) не только пруссы, но и литовцы, и жители ливон­ской земли (видимо, курши, земгалы и др.). Его власть была,, кажется, наследственной. Если он сам или кто-либо из его «единокровных» переходил границы отдельных прусских земель,, то они принимались повсюду «с большим уважением королями (regibus), знатными людьми (nobilibus) и простым народом (communi populo)»; с большим почетом принимали правителе земель и его вестника с жезлом или каким-либо другим знаком отличия.

При некоторых преувеличениях, естественных в устах тех, кто информировал хрониста, сведения его вполне вероятны. Не только литовские великие князья, вроде Миндовга, но и отдельные более крупные нобили могли выполнять функции жрецов, как, например, известный нашей летописи ятвяг Скомонд, который «бе волъхв икобник нарочит» [441]. Это, однако, не мешало постепенному развитию жречества. Длительное су­ществование тулиссонов и им подобных при относительно развитой языческой идеологии вполне могло породить и выс­ший слой жречества.

Криве по старинному обычаю поддерживал вечный огонь. По просьбе родственников умершего этот жрец также брался определять его судьбу на том свете; он «указывал, в каком поло­жении находился покойник в одежде, с оружием, с конем и челядью». Трудно сказать, из чего слагались доходы жрецов. Известно, однако, что после победы пруссы приносили своим богам жертвы, s кроме того, одну треть добычи они отдавали Криве, который ее якобы сжигал. Ясно, что при таких усло­виях жречество составляло своеобразную группу нобилитета.

Говоря о прусско-литовской идеологии этой поры, нельзя же отметить ее значительное сходство со славяно-русским язы­чеством. Это сходство касается не только пантеона божеств, но и обрядов, в частности, погребальных. Достаточно сопоставить ,в этом отношении сообщение Вульфстана (IX в.), Христбург­ский договор и хронику Петра Дюсбурга с тем, что писал Ибн-Фадлан (X в.) о древних руссах. Сходство обычаев руссов и пруссов уже привлекло к себе внимание исследователей. Известный востоковед В. Ф. Минорский искал его объяснения на путях аварских влияний [442].

Вполне убедительный ответ на этот вопрос пока еще дать нельзя. В частности, трудно допустить столь сильное проник­новение аварских влияний в Прибалтику через галиндские и надровские пущи. Думается, что если более оптимистично оценить возможность экономических и политических отноше­ний славяно-русских княжений дофеодальной поры с их сосе­дями, если вспомнить сношения славяно-руссов с пруссами [443]по «Скифскому» (Балтийскому) [444] морю, а также генетические связи и общение кривичей с литовцами, то отмеченное выше сходство не будет казаться столь поразительным.

В других статьях договора, также говорящих о христиани­зации, достойны особого внимания два момента, а именно: уходящие в прошлое яркие пережитки патриархально-общинных отношений и признаки растущей власти прусского но­билитета. Остатки патриархально-общинной старины видны в следующих статьях.

О многоженстве (II, ст. 4) говорится, что пруссы «не будут в "Дальнейшем иметь двух жен или более», а будут довольствоваться одной, вступая с ней в законный брак (как это предусмотрено договором I, ст. 7). Многоженство несомненный пережиток патриархально-общинных отношений.

О покупном браке. Еще более выразительна в этом отно­шении статья (II, ст. 5), говорящая об отказе пруссов от обычая продавать своих и покупать чужих дочерей в жены: «никто из них в дальнейшем не будет продавать своей дочери кому-либо, [желающему] соединиться с ней браком», и «никто не будет покупать жены ни сыну своему, ни себе». Примечательно пояснение к этой статье, проливающее свет на состояние прусской семьи: «Когда отец покупал какую-нибудь женщину на общие деньги себе и своему сыну, до тех пор они сохраняли [обычай, разрешавший], чтобы после смерти отца его жена переходила к сыну, как и всякая другая наследственная вещь, купленная на общие деньги». Перед нами патриархальная домашняя община, значительно более прочная, чем та, что отражена в Помезанской Правде [445], но уже охваченная денежными отноше­ниями, которые затронули движимую и недвижимую собст­венность. Едва ли это сообщение договора следует понимать буквально. Видимо, и у пруссов, подобно саксам [446], наличест­вовали в отношении матери различные формы покровительства сына либо брата ее первого мужа (на что есть намек и в Помезанской Правде) и т. п.

Прусских представителей чрезвычайно интересовало экономическое содержание договора. Видимо потому, внедряя цер­ковный брак, рыцари вновь отметили его значение для права наследования, заставив пруссов подтвердить, что они «не будут признавать в качестве законных наследников обоего пола и не допустят до участия в выше названном наследстве никого, кроме как только тех, которые рождены от законного брака, [заключенного] согласно установлениям римской церкви».

6) О правах отца. Одним из пережитков дофеодальной ста­рины было право отца отвергнуть и даже убить своих детей. Пруссы отказались (II, ст. 6) от этого обычая, заявив, что «никто из них по какой бы то ни было причине в дальнейшем не отвергнет и не убьет своего сына или дочь, сам или через постороннее лицо, открыто или тайно, и не будет сочувствовать и позволять, чтобы делалось [кем-либо] другим что-либо подоб­ное каким-либо образом». Таковы уходящие в прошлое черты патриархально-общинного строя.

Относительно статей 4-6 части II договора литовские историки полагают, что здесь недооценен уровень общественного развития пруссов. Они основательно ссылаются на то, что част­ная собственность в прусском обществе представлена в догово­ре значительно более развитой, чем семья; что в оценке брака здесь отразился традиционный взгляд западноевропейских юри­стов, знавших у себя на родине чаще договорный брак и потому писавших о покупном браке у пруссов. Между тем институт приданого долго жил в соседней феодальной Литве, где взнос родителям жены составлял 30 грошей, тогда как рабыня стоила несколько сот коп грошей; наконец, в среде нобилей источники рисуют моногамную семью [447].

Проф. К. Яблонскис высказал интересное соображение, что в этих статьях может идти речь и о превратно понятом институте заклада и даже продажи членов семьи [448] (явление,, долгое время известное феодально развитым странам, в том числе и Литве, и Руси). Принимая это толкование, мы получаем право говорить о значительном имущественном расслоении среди пруссов и о тех грубых формах угнетения, порождаемых деньгами на ранних этапах классового общества, которые отме­тил Ф. Энгельс [449].

При всем том, однако, не приходится сомневаться в серь­езном значении патриархально-общинных отношений в прус­ском обществе, еще не успевшем облечься в государственные формы.

В следующих статьях, посвященных христианизации прус­сов, мы хотели бы выделить иные черты. Договором предусмотрено (II, ст. 6, 8 и 10) крещение пруссов, соблюдение ими постов, исповеди, причастия и отказ от тяжелых работ в воскресные и праздничные дни (последняя статья типична для средне­вековой церковной юрисдикции), а также строительство ими церквей (II, ст. 9).

Интересно то, каким образом предполагали прусские представители осуществить эти нововведения. Отметив, что «многие до сих пор среди них остаются ожидающими крещения»,, прусские уполномоченные обещали (II, ст. 8) «твердо и реши­тельно», что «всех еще не крещенных в течение месяца заставят (facient) креститься». Они, видимо, располагали какой-то властью в своих землях, так как обязались, что «конфискуют имущество родителей», которые в течение указанного срока не крестят своих детей; тех же, которые, «будучи взрослыми, упорно не желают принять крещение», «изгонят из пределов христиан нагими в одной рубашке, чтобы добрые нравы других не портились их превратными разговорами», а имущество их конфискуют, т. е. предадут виновных потоку и разграблению (обычай потока хорошо известен и славяно-русскому праву).

Следовательно, прусские представители не закрывали глаз на то, что решенное в Кишпорке может встретить в других местах Помезании, а также в Вармии и Натангии упорное сопротивление, и рассчитывали преодолеть его не только убеждением, но и силой; подобный расчет мог быть реальным лишь в том случае, если эти представители и им равные играли руководящую роль на вече. Конечно, они могли надеяться на помощь Ордена, но едва ли очень большую, так как Орден еще воевал в восточной Натангии и других землях, а в 1260 г. новое восстание пруссов смело власть рыцарей почти повсюду, включая и значительную часть Помезании, открыто не примкнувшей к освободительной борьбе. Как бы то ни было, прусские уполномо­ченные имеют определенную власть в своих землях. За их спиной стоит общество, способное воспринять и быстро осущест­вить изменения в своем праве и в его практическом применении.

Для познания внутренней структуры прусских областей и уровня их культуры известный интерес представляет статья, посвященная строительству храмов (II, ст. 9). В Помезании было намечено возвести тринадцать церквей, из них две в селениях (villa) Позолова [450] и Пастелина [451] и две в местах (in locis) Лингвес [452] и Люпиец [453], остальные в Коморе св. Адальберта [454], Бобусе [455], две в Герии [456] и по одной в Прозиле [457], Резии [458], Христбурге [459], Райдеце [460]и Ново-Христбурге.

Представители Вармии обещали построить шесть храмов, из них один в селении, где находился Иедун [461] или около того места; другие в Суримесе [462], Слинии [463], Вунтенове [464], Брузебергве [465]. Уполномоченные Натангии согласились на постройку трех храмов в Лабегове 122, близ Туммониса 123 и в Сутвиерте.

Прежде всего возникает вопрос о характере поселений древних пруссов. Ниже мы встретим поселок (villula) в качест­ве типичной формы поселения; но пруссы жили не только в об­щинных поселках. В Помезании, помимо двух «селений» (villa) и двух «мест», упоминается договором не менее восьми центров, где сосредоточивалось население. Понятно, что ни курия, ни Орден не стали бы возводить храмы в пустыне; ясно также, что эти центры существовали издавна, а не созданы рыцарями: во время войны крестоносцы в лучшем случае со­орудили незначительные замки в некоторых из них.

Далее, насколько можно судить по акту раздела помезанской диоцезы [466], перечисленные в договоре центры были равно­мерно распределены по всей Помезании; их было несколько больше в северной ее части, где лежит и Кишпорк. Следова­тельно, можно допустить, что Христбургский договор подписан представителями всей Помезании. Из этого напрашивается вывод, что Помезания одна из одиннадцати прусских обла-' стей, распадалась, в свою очередь, на несколько групп общин, общинных поселков. Каждая группа имела свой центр. Два более крупных центра названы в договоре поселениями (villa), два менее крупных «местами», а прочие лишь перечислены.

Здесь нет необходимости подробно рассматривать вопрос о термине «villa». Достаточно отметить, что применительно к литовским и прусским землям он (как и термин «villa» западноевропейского средневековья [467]) не получил еще общепризнанного толкования. Наиболее подробно изучал характер раннего литовско-прусского. поселения известный исследователь Литвы Г. Ловмяньский. Мы не можем признать убедительной принятую этим ученым общую схему развития поселения, но для выяснения проблемы генезиса феодализма весьма существенны его выводы о глубокой древности «villa» и аргументированные соображения о том, что под этим терми­ном могло скрываться как многодворное поселение крестьян, так и однодворное поселение нобиля, приобретавшее в этом случае черты феодального владения (curia, habitatio [468]). С такой трактовкой поселения совпадает сказанное выше (I, ст. 12) о терминах договора patria и persona. Многодвор­ное поселение (villa) соответствует общине (patria); в однодворном поселении (curia) проживает, как правило, нобиль (persona).

Следовательно, нет оснований отрицать, что у пруссов наблюдалась та же территориальная структура, что и у других народов Восточной Прибалтики. Например, в земле эстов группы общин-мааконд объединялись в кихельконды, во главе которых стояли «старейшины» от общин; мааконды имели свои центры места сбора населения на собрания, в походы и пр. Вполне естественно и появление здесь укреплений, первона­чально общинных, а затем (или наряду с ними) растущей знати [469]. Таков, видимо, и характер центров, перечисленных

в Христбургском договоре, Договором предусмотрено, что «жители тех селений (illi de villis), которые приписаны или будут приписаны к какой-либо церкви», будут к ней собираться. Едва ли иначе обстояло дело и с жителями «мест» и «посел­ков».

Бросается в глаза, что обязательства представителей Вармии и Натангии значительно скромнее. В этих областях было не меньше относительно крупных центров, чем в Помезании. Как свидетельствует последующая история этих земель, они были еще не полностью и менее прочно подчинены Ордену, чем Помезания. Отсюда небольшие обязательства по договору.

Наконец примечательно, что пруссы располагали значительными строительными возможностями, взявшись соорудить новые церкви за сравнительно короткий срок. Эти возможности не вызывали сомнений у противной договаривающейся стороны. Более того, предусматривалось, что пруссы выстроят храмы «настолько внушающие почтение и красивые, что они покажутся более привлекательными» для «совершения служения и принесения жертв в них, чем в лесах»; притом каждую церковь они украсят «украшениями; чашами, книгами и всем другим необходимым, как следует».

Сомнение у авторов договора вызывало другое готовность пруссов строить, что и отражено в договоре: в случае невыполнения пруссами этого пункта соглашения, рыцари могли насильственно взыскать «от каждого из них, согласно с принадлежащим каждому состоянию» какую-нибудь «разумную часть» на постройку [470].

Рассмотренная часть договора позволяет полагать, что язычество у пруссов выступает в качестве идеологии феодализирующегося общества. Оно отражает значительную имущественную и социальную дифференциацию этого общества и до поры уживается с нею, с растущим новым базисом, приспосабливаясь (при известных условиях, как свидетельствует история Литвы, на длительное время) к его нуждам. Следовательно, ; само по себе язычество не может служить существенным критерием для определения уровня общественно-политического развития страны.

Последняя часть договора касается тех экономических и политических обязательств, которые приняли на себя пруссы. Во-первых, определяется (III, ст. 1) порядок доставки пруссами

натурального оброка. Так как рыцарям, гласит статья, «очень трудно» объезжать «все поселки (villulas) Пруссии для того, чтобы обмолотить и отвезти свои десятины (suis decimis)», то пруссы должны сами «привозить ежегодно эту десятину, обмолоченную» в закрома рыцарей. Эта статья, как и некоторые другие свидетельствующая о широком распространении у пруссов устойчивого земледелия, возникла, видимо, в связи с расширением подвластных Ордену земель и представляла собой вывод из предшествующего опыта хозяйничанья рыцарей в Помезании и других областях. С упрочением власти немецких феодалов над пруссами первоначальный сбор дани сменяется натуральной рентой.

На пруссов пали и серьезные обязанности политического характера. Это прежде всего верность Ордену. Пруссы обещали (III, ст. 2), что они «по мере сил и добросовестно будут охранять жизнь, члены, честь и права» рыцарей, а именно, «не будут сочувствовать [тому] или допускать, молча или громко, тайно или открыто, чтобы против них была какая-нибудь измена». Прусские представители, т. е. нобили, обещали (III, ст. 3) активно бороться против возможной «измены», т. е. освободительного движения, в частности, если узнают, что «измена» «совершена или будет совершена, они по мере возможности ей помешают или так разумно ее разоблачат», что рыцари смогут уберечься.

По следующей статье (III, ст. 4) прусские нобили обязались не вступать в союзы с другими государствами, направленные против Ордена: «что они не будут заключать с каким-либо хри­стианином или язычником договора [о] союзе и заговора». Здесь имелись в виду, с одной стороны, Святополк поморский, с другой правители соседних прусских областей, а возможно, и литовский великий князь.

Наконец, они обязались служить своими вооруженными силами Ордену: «и что во все походы их [рыцарей] пойдут [с ними], как следует готовые и вооруженные по мере своих возможностей». Обязательство характерное Орден воевал, используя противоречия среди отдельных прибалтийских земель, руками самих прибалтийских народов.

Рассмотренная часть договора не оставляет сомнений в том, что личная свобода пруссов была сохранена Христбургским договором не только ценой их отказа от языческой идеологии, но и на условиях оброка, неограниченной военной повинности и церковной десятины. В обстановке непрерывных войн и произвола рыцарей эта свобода находилась под постоянной угрозой.

Договор был скреплен «словом верности» вице-магистра Ордена и клятвой представителей пруссов.

Таково содержание этого интересного документа. Если реальное значение его было невелико, и он действовал лишь до 1260 г., когда освободительное восстание пруссов вновь потрясло Орден, и содержащиеся в договоре нормы личной свободы, не исчезнув вовсе, нашли отражение прежде всего в правах прусской и литовской знати, перешедшей на сторону Ордена, то неизмеримо больше его познавательное значение как источника по истории становления феодальных отношений.

Подведем некоторые итоги.

Перед нами общество дофеодальное, догосударственное. Оно представляет собою своеобразную конфедерацию областей, три из которых участвуют в заключении договора. Насколько можно судить по данным договора, каждая из областей в свою очередь делилась на группы селений (общин), имевших свои центры.

Экономическую основу этого общества составляла еще общинная земельная собственность, но притом давно возникла, окрепла и получила отражение в договоре наследственная (в рамках семьи) собственность на землю-аллод. Недвижимая и движимая собственность стала объектом купли-продажи товаром. Право на не ограниченное Орденом распоряжение недвижимой и движимой собственностью древние пруссы рас­сматривали как основу своей свободы.

Договор хотя и не содержит данных относительно политической структуры общества, но позволяет говорить о доста­точно развитом правосознании древних пруссов.

Договор заключает в себе яркий материал, характеризующий языческую идеологию прусского общества; эта идеология приспосабливается к переменам в базисе.

Установление господства Ордена над частью Прусской земли сопровождалось значительными изменениями в ее экономике, политике и культуре. Если взять формально-юридическую сторону вопроса, это выразилось в следующем: а) замене сбора дани первоначальной формой натурального оброка; ;б) введении польского права; в) расширении прусского наследственного права, при одновременном сужении права купли продажи недвижимой собственности; г) узурпировании Орденом права мертвой руки; д) привлечении местной знати в состав рыцарства и на духовные должности; е) отмене языческих верований и обычаев, введении христианства; ж) распространении на пруссов тяжелого бремени неограниченной военной повинности.

Если взглянуть на фактическое положение вещей, то станет я ело, что все права пруссов имеют очень шаткую гарантию их «верность» Ордену. Произвол и разбой Ордена на Прусской земле вызвали возмущение прусского народа, его освободительное восстание. Подавление восстания сопровождалось ликвидацией свобод, предусмотренных договором. Пруссы попали под ярмо феодально-колониального угнетения, приведшего к их ассимиляции, вымиранию.

Рассмотренный договор заставляет задуматься о том, какую значительную роль играет синтез развитых феодальных общественных отношений с патриархально-общинными на последней стадии их существования. В нашей науке сравнительно полно изучено сочетание, соединение патриархально-общинных отношений с рабовладельческими и выяснено, чтаоно приводило к заметному ускорению становления феодального способа производства. Синтез же развитых феодальных отношений с патриархально-общинными пока еще в нашей науке должным образом не изучен.

В конкретных условиях истории литовских и прусских земель подобный синтез мог быть осуществлен лишь в двух формах: либо в форме завоевания феодально развитей страной прусских и литовских земель и утверждения здесь феодализма за счет большего или меньшего политического и национального угнетения коренного населения, что пытались осуществить Польша (в отношении прусских земель) и Русь (в отношении земель литовских и прусских) и что в наиболее реакционной форме осуществил в земле пруссов немецкий Орден; либо в форме завоевания литовцами или пруссами соседних феодально развитых территорий при сохранении независимости своей земли, что пытались сделать пруссы в Польше и что на время удалось осуществить литовцам в отношении части Руси. Во втором случае история явилась свидетелем ускоренного развития Литовского феодального государства, как бы ни оценивать его влияние на исторические судьбы Восточной Европы. В мень­шей степени явления синтеза присущи истории Жемайтии, где поэтому налицо особенно длительное сохранение ранне­феодальных форм общественного и политического строя [471].

Главный вывод, который можно сделать на основании договора, заключается в том, что становление феодальных производственных отношений надо связывать не с периодом объеди­нения бывших племенных земель в относительно единое госу­дарство, а с более ранним периодом обособленного самостоятельного их существования. Здесь налицо общество, которое имеет позади длительную историю патриархально-общинного строя; оно представляет собой последний этап его развития, канун окончательного объединения нобилитета в господствующее сословие, канун раскола на два антагонистических класса феодалов и крестьян.

Жалованные i рамоты Ордена прусским нобилям подкрепляют выводы, полученные из анализа Кишпоркского договора. Эти грамоты появляются в середине 50-х годов XIII в. [472], накануне нового восстания пруссов. Известно свыше двухсот таких грамот.

Наиболее обстоятельно прусские жалованные грамоты исследованы в содержательном труде Р. Плюмицке. Этот ученый выявил обширный материал о размерах землевладения прус­ских нобилей, об их правовом положении под властью Ордена. Выводы его исследования были обогащены сравнительным материалом в труде Г. Ловмяньского [473], а также, применительно к Вармии, в книге М. Полляковны [474], и если я вновь касаюсь этого вопроса, то лишь потому, что не могу согласиться с пессимистическим выводом Р. Плюмицке о том, что вопросу о происхождении нобилей при данном состоянии источников суждено оставаться неразрешимым [475].

При просмотре грамот легко заметить разнообразие формуляров в зависимости от места происхождения (Кенигсберг, Эльбинг, Христбург, Рагнит, Балга, Мариенбург и др.), от должности жалующего лица (магистр, епископ, комтур и др.) и от времени пожалования. Несмотря на разнообразие формуляров, суть всех грамот состоит в том, что прусским нобилям жалуются земли, населенные крестьянами с правом суда над ними «малого» или «большого», с правом личного вергельда. Освобожденные от крестьянских повинностей нобили должны были нести Ордену неограниченную военную службу и, силами своих крестьян, участвовать не только в военных предприятиях, но и в строительстве замков, дорог и др.

Пожалования были вызваны освободительной борьбой пруссов и особенно восстанием 1260 г., которое понудило Орден признать в какой-то мере земельные права прусских нобилей, выделить им часть доходов с тем, чтобы расколоть фронт вос­ставших и подавить движение. Факты показывают, что это Ордену удалось; особенно сильную опору получил он в нобилитете Помезании и Самбии.

Проанализируем содержание жалованных грамот. Перед нами жалованная грамота 1261 г., данная кенигсбергским комтуром самбу Берисхо (Berischo) на 11 гакенов земли и 5 семейств в деревне (villa) Сунегоге, которые он и его наследники получают «cum agris et pratis attinentibus». Пожалование дано «cum omni iure», но имеются в виду «малые права», ибо соляная регалия и «большие права» остаются за Орденом («quod iudicium ad collum sive ad manum pertinens nobis reservamus») [476].

«Малые права» это право суда над подданными и полу­чения судебных доходов с них по делам, касающимся «крови» и «синяков», о которых говорит и Помезанская Правда кодекс лично свободных пруссов. «Большие права», как видно из данной грамоты, касаются дел с ответственностью рукой и шеей.

В другой грамоте 1261 г. пруссам Керсе и Некаркису жа­луются «большие права» «indicia maiora, que sunt vulnus letale, manus amputatio, sentencia mortis, ut eadem qua ceteri fratres nostri in suis hominibus atque bonis inperpetuum quadeant libertate» [477]. Обладателям «больших прав», как правило, давался, судя по более поздним актам, вергельд в 60 марок [478](из больших прав исключалось право суда за преступление на дорогах, которое присвоил себе Орден), а малых 30 ма­рок [479]; низшую категорию свободных охранял вергельд в 16 марок [480]. Пожалование производилось без инвеституры.

Земли жаловались в наследственное владение: ius hereditarium типичный признак прусского права, восходящий к местному обычаю, отраженному в Кишпоркском договоре [481]. Следовательно, часть прусской знати, сохранив и закрепив за собой право владеть землей и получать часть ренты и судеб­ные доходы с населяющего ее крестьянства, удовлетворилась властью Ордена.

Спрашивается, эти ли пожалования создали сословие прусских феодалов или же они лишь кодифицировали его. Из при­веденных выше источников явствует, что прусская землевладельческая знать возникла давно, а Орден лишь дал ей место в рамках своей государственной вассальной иерархии. Об этом вполне определенно говорят и некоторые акты. Прусс Тыруне получает в 1262 г. от фогта самбийского епископа семь семейств с тем, что издревле им принадлежало «cum agris, pratis, pascuis, silvis et omnibus attinentibus» и к ним еще те владения, которые он унаследовал от своего отца «et insuper bona sua, que ipsumex paterna hereditate contingun t» [482], т. е. за верность Ордену Тыруне не только сохранил владения своего отца, но получил в зависимость семь прежде свободных семейств прусских землевладельцев.

Следовательно, привлечение части нобилитета на службу Ордену сопровождалось широкой мобилизацией крестьянских земель [483]; понятно, что оно привело к обострению классовых противоречий в прусском обществе и цородило вспышки ост­рой классовой борьбы (крестьянское восстание в Самбии 90-х годов XIII в.). Судя по Помезанской Правде, Орден был вынуж­ден признать право на личную свободу и значительной группы рядовых земледельцев; большая часть земледельцев постепенно потеряла свободу и слилась с несвободным крестьянством.

Важно подчеркнуть одну особенность прусских нобилей часть их лишь недавно вышла из среды богатых общинников и в момент пожалования продолжала принимать личное участие в обработке своих земель. Освобождение этих нобилей от кре­стьянских повинностей (в частности, от десятины и от общинной барщины) Орден рассматривал как проявление к ним своей милости. Например, пруссу Помуселю в 1275 г. рыцари «dese sunderliche gnode haben getan, das sie von den ackirn dy sie rumen selfber mit erer] erbeit und horunge, keinen czenden sullen scholdig sin unsern brud [ern] czu gebin u [nd] von gemeynen erbeit e n und dinsten (how howen, getreyde howen, holcz furen adir howen u[nd] dergleichen)» [484]. Подчеркнутая исключительность подобных пожалований лишь доказывает, что другие жалуе­мые нобили уже раньше оставили земледельческий труд и жили эксплуатацией труда челяди и лично свободных общин­ников.

Узурпирование Орденом верховного права собственности на землю привело к тому, что изменилось само понятие прус­ской свободы. Если по Кишпоркскому договору оно заключалось в свободе распоряжения недвижимой и движимой собственно­стью, то в акте 1262 г. пожалования пруссу Тропо, который по­лучил земли(«сатрит... et duas villas»), девять семейств, а также большие и малые права, впервые подчеркнуто, что он. получил свободу от десятины и крестьянских работ («sine decimus persolvendis et rusticalibus») [485]. Эта новая трактовка свободы в эльбингском формуляре свидетельство того, что в прус­ском обществе закреплена свобода нобилей и бесправие крестьян.

Впрочем, за последними в эту пору еще сохранялось право перехода, которое отмечено в грамоте 1263 г. пруссам Прейбото, и Славотину с сыновьями. В этом содержательном документе [486], во-первых, сказано, что пруссы участники восстания 1260 г.потеряли право на личную свободу (признанное договором 1249 г.). Так как «dy newen cristen von Prewszen den cristgelouben hatten abgeworfen, wedir uns unde ander cristglowbige luwthe growsamlich robiten (т. е. «грабили». В. П.), die kirche gotis mit viel pynen queleten», то они потеряли свободу: «unde domethe billichen ere freyheit vorloren», но те, которые были вер­ны («die mit uns getruwelich bestunden»), имеют право на сво­боду. Поэтому им жалуют eyn dorff mit einem filden und andern dozcugehoren в вечное наследственное владение ewiclich zcu erbrechte zcu besitzen. Как видим, это свобода от «geburschs joch unde dinst» [487] с правом условной наследственной собствен­ности. Позднее в формуляре стали обычны стереотипные фор­мулы «на праве свободных пруссов» или еще короче «на праве свободных»146.

Подвластные этим нобилям крестьяне должны поставлять Ордену вместо десятины 2 шеффеля пшеницы и ржи от немецкого плуга и от гакена [488] -один шеффель пшеницы, а также участ­вовать в «reyszen», «zcur lantwere», «huwser zcu buwen unde warnhuwszer zcu vestigen». Позднее в состав повинностей некоторых земель вошло участие в «страже от Литвы». Освобождение владения нобиля от участия в ней оформлялось пожалованием [489].

Первоначально за частновладельческими крестьянами остав­лено право свободного перехода: «das unsir luthe frey zcu yn mogen czyhen, die mit en yn den vorgesprochen guttern zcu wonen zcu rothe werden unde gleicher weis wedir zcu uns zcu czyhen, wenne sie wellen, frey sullen gelassen werden». Впрочем, в грамоте (brif термин, известный и Помезанской Правде [490]) 1267 г. пруссу Сантирму и другим ноби­лям право перехода уже обусловлено уплатой марки 1б°.

Эта грамота дополняет и ту статью Кишпоркского договора, в которой идет речь о разрешении свободным пруссам прода­вать полученное поле (velt) лишь тем, кто имеет такое же право, как они -«wenne sy wellen myt rechte, alz sy ys besessin haben»151. Уже в 70-х годах XIII в. налицо акты продажи Орденом земель пруссам [491].

Сантирм и другие нобили получают в отношении своих кре­стьян (которые платят десятину Ордену) право мертвой руки. На этом стоит остановиться потому, что здесь охарактеризо­ван еще один из элементов «крестьянского права», лишь упо­мянутого в Помезанской Правде 1б3. В грамоте читаем: «och noch'dem tode der lute, dy mit yn sicczen, dydo keyn wore erben haben, daz erbe sulle sy [т. е. Сантирм и другие] nemen alzo, dach daz myt gote gesche, und waz dovan gevellet und se geben den wyben, absy wellen, daz seccze ich czu e г em eugen w i 1 1 e п», т. e обеспечение крестьянских вдов ставится в зависимость от воли господина, получающего вымо­рочное имущество 15 4.

Возникает еще один вопрос о размерах владений прус­ских нобилей. Г. Ловмяньский отметил, что эти владения невели­ки [492]. Это и понятно: прусская знать в своем развитии отстала от своих собратьев в Жемайтии и в Литве. Но надо учитывать и то, что Орден один из самых хищных феодалов средневековья, решительно боролся с развитием епископского землевладения в Пруссии и в Ливонии. Понятно, что прусский нобилитет, потеряв свое политическое преобладание, должен был довольствоваться положением мелкого феодального служилого люда (как сказано в грамоте 1255 г. пруссу Ыбото:

«De predictis autem bonis serviet nobis idemsuique heredes in clipeo et lancea sicut ceteri nostri feodales consueverunt») [493]. В лучшем случае он получал кульмское (хельминское) и совсем редко магдебургское право [494].

Итак, прусские акты характеризуют местных нобилей как давно существующую, вышедшую из среды земледельцевкрестьян землевладельческую привилегированную группу населения. В актах отражено положение лишь той части нобилей и верхушки общинного крестьянства, которые, предав интересы своего народа, сохранили право личной свободы и заняли соответствующее место в общественной структуре Орденского государства. Сопоставление грамот, выданных Орденом прусским нобилям с его жалованными грамотами литовским эмигрантам, позволяет сделать выводы и о социально-экономическом положении последних (см. часть I, § 4).

Социально-экономическое и политическое положение лично свободных пруссов получило наиболее полное отражение в Помезанской Правде. Этот источник мы подвергли недавно специальному изучению, поэтому, не повторяя здесь полученных ранее выводов, выскажем лишь некоторые дополнительные соображения.

Прежде всего надлежит отметить, что увенчались успехом поиски рукописей Помезанской Правды. Известно, что сборники, включавшие Помезанскую Правду, хранившиеся в архивах Кенигсберга, Эльблонга и других городов, в том числе и рукописи, использованные первым издателем Правды П. JTaбандом в 1866 г., были утрачены во время второй мировой; , войны и долгое время их не удавалось отыскать. Лишь в 1957 г. молодой литовский историк М. А. Ючас обнаружил в рукописном отделе Центральной библиотеки Академии наук ЛССРв сборнике XVI в. список Правды, датированный 1590 г. 169

Рассмотрение этого списка показало, что он отражает раннюю редакцию Правды (1340 ранее 1433 г.), представленную в издании П. Лабанда одним списком (список S). Новый список (список Y) своим содержанием подкрепляет авторитет издания П. Лабанда, а также вносит в него некоторые дополнения, интересные для историка права.

Имея в виду соображения, которые высказал по моей книге о Помезанской Правде известный польский историк права проф. В. Гейнош [495], а также используя данные нового списка Правды, считаю нужным разъяснить свой взгляд на некоторые вопросы. Это тем более необходимо, что Помезанская Правда как источник широко входит в оборот польской историографии. Уважаемый рецензент, приемля в целом трактовку Правды, данную мною, высказал сомнение в том, что этот источник надо считать в первую очередь помезанским кодексом права, и в том, что его следует называть Правдой, ибо «правда» это подлинный источник, созданный пародом данной страны, чего об обсуждаемом кодексе сказать нельзя [496].

Признавая, что Правда стала кодексом права всех лично свободных пруссов [497], нельзя не отметить, что сформировалась она прежде всего на земле Помезании. Об этом свидетельствуют семь статей, содержащих прямые ссылки на помезанские пре­цеденты: ст. 25 («помезане говорят»), ст. 47 («помезане нашли»), ст. 67 и 71 («помезане установили»), ст. 68 и 98 («помезанское право») и ст. 79 («предстать перед помезанами»). Примечательно, что в кодексе нет подобных ссылок на право других десяти прусских земель, а имеется лишь четырехкратное упомина­ние прусского права (ст. 24, 29, 117 и «Приложение») вообще.

Мне казалось, что возникновение Правды именно в Помезании объясняется и географическим, и политическим положени­ем этой земли, ставшей поначалу важной опорой Ордена. Новый просмотр хроники Петра Дюсбурга укрепил меня в этом мне­нии. Нобили Помезании рано стали сотрудничать с Орденом [498], который всячески старался упрочить здесь свое господство [499]; понятно, что именно на Помезанию направлялись удары по­морских, прусских (судовских) и литовских сил [500]. Все это за­ставляло Орден искать путей к укреплению сотрудничества € нобилями и верхушкой крестьянства Помезании. Заключен­ные с помезанами договоры становились образцом при перего­ворах с другими прусскими землями; то же произошло и с Помезанской Правдой.

Относительно того, следует ли называть источник Правдой, замечу, что он однотипен с теми источниками, которые так называть принято, причем ни один из них не хранит народного права в чистом виде, ибо, во-первых, запись права это акт уже государственной власти, деформирующей обычное право в своих интересах; зачастую это также акт синтеза обычного права одной страны с государственным правом завоевателей, происходящих из другой страны 16 7.

Наконец, о толковании смысла отдельных статей. Интерес­но суждение В. Гейноша о статье 83, которую он предлагает переводить так: «Если кто-нибудь купит наследство (Erbe термин широкий, может быть, недвижимая собственность) и не отдаст плату в положенные ему дни наличными деньгами или закладом, то продавшего следует ввести обратно во владение наследством». Я готов согласиться с подобным пере­водом, позволяющим предполагать широкое развитие заклада имуществ и вытекающим не только из конструкции фразы (nicht gibt... nicht an pfande), но и прямо из смысла спи­сков WRO (gelde adder pfande), хотя должен заметить, что списком Y как будто подкрепляется принятое мною толкование: «am gereyten gelde vnd nicht an pfandt» (см. Приложение III).

Перевод статьи 118, бесспорно, нуждается в коррективах [501]. Статья о праве притязать на имущество должна читаться так: «Если какой-либо муж владеет имуществом год и день без при­тязаний на него, и если какой-либо совершеннолетний человек [502] жил в той земле и потом захотел бы притязать на это имущество, то он не имел бы на это никакого права; если же было так, что человек [притязающий на имуще­ство! покидал землю, то он может иметь притязания [в тече­ние! XII лет, а позднее нет». Смысл статьи, следовательно, в том, что бывший владелец, проживающий в стране, имеет право притязать на имущество год и день, при проживании вне пределов страны двенадцать лет. Перевод, предложен­ный рецензентами, не только очевиден из содержания статьи., но и подкрепляется аналогией из ливонского права [503].

Не вижу оснований отвергать перевод термина Knecht словом холоп (ст. 77). Knecht недавний крестьянин, обеднев­ший, бесправный, попавший в зависимость от феодала, кото­рому шло возмещение за причиненный кнехту ущерб [504]. Это, видимо, так называемый ignobiles по Дюсбургу, в переводе Ерошина eigin Knecht172; категория таких кнехтов известна актам, это -«arbeitende Knechte» [505]. Не останавливаюсь под­робнее на других частных недоразумениях, виной которых, вероятно, мое недостаточно четкое изложение: о рабстве в Привислинье я говорю не на основании данных Анонима, а по дапным Вульфстана; вопрос об издержках истца, самовольно пре­кращающего процесс, ясно решается ст. 78: истец платит два раза по полмарки (в сумме 1 марку) и т. п. [506]

В заключение хочу подчеркнуть значение Помезанской Правды с ее богатыми сведениями, относящимися к хозяйству, общественным отношениям, классовой борьбе и политическому строю лично свободных пруссов, как источника для истории Литвы, в частности, Жемайтии. Когда Орден в конце XIV в. временно подчинил Жемайтию, местная знать (eldestin) искала средств оградить свои наследственные права.

Именно тогда жемайтская знать получила от Ордена прус­ское право. Интересна формулировка документа, упоминаю­щего об этом. Идя навстречу жемайтской знати, которая просила, чтобы магистр «оставил бояр боярами, свободных сво­бодными, а крестьян крестьянами», он установил в Жемай­тии права, аналогичные тем, что были даны пруссам. Магистр «gap des den landen alien einen brieff (т. е. жалованную грамоту) und gap in sulch recht als die Prussenin unsern landen haben» [507]. Этим бояре жемайтские остались недовольны и, как сообщает хронист Иоанн из Посильге, домогались получения кульмского (хельминского) права: «die eldestin der lande czu Samaythin qwomen ken Marienburg mit erim voithe, und begertin, das man yn sulde gebin Colmisch recht obir ere gut er, und sulde sie haldin glich rittern unde knechtin im lande czum Colmen»176.

Изложенное позволяет оперировать Помезанской Правдой как источником по истории Жемайтии и, следовательно, при­знать, что и жемайтские нобили, подобно прусским и литовским, жили с земли и их волновали прежде всего способы укрепле­ния с помощью Ордена своей власти над крестьянством. Этого они хотели достичь посредством получения не только прусского, но и кульмского права. Когда же Орден не обнаружил желания щадить их права (тому свидетельство яркая жалоба жемайтов папской курии 1416 г.; см. часть I, § 4), тогда местные нобили достигли своего с помощью государственного аппарата Литов­ского великого княжества.

Заканчивая рассмотрение некоторых основных прусских источников (Тацит, жития Адальберта и Брунона, Вульфстан, жалованные грамоты Ордена нобилям, Кишпоркский договор и Помезанская Правда), мы можем сделать общий вывод, что благодаря их современности событиям они имеют выдающуюся ценность для характеристики становления имущественного неравенства, феодальной собственности, классов и государст­ва, для истории общественного развития Литвы, а следовательно, и вывод о беспочвенности опасений М. Гельманна, будто привлечение этих источников к изучению Литвы нарушает основы исторического источниковедения.

3. НЕМЕЦКИЕ ХРОНИКИ

Среди немецких хроник, содержащих материал по истории Литвы изучаемого периода, наибольшего внимания заслужи­вают современные интересующим нас событиям хроники Генриха, Рифмованная, Германа Вартберге, Петра Дюсбурга, р. также Николая Ерошина.

Рассмотрим литовские известия хроники Генриха. Наша задача во многом облегчена той превосходной работой, которую выполнил С. А. Аннинский в своем введении [508] и в комментариях к публикации текста и перевода этой хроники. Он охарактеризовал ее издания и историографию вопроса. Используя достижения немецкой науки, С. А. Аннинский установил, что хроника появилась около 1225 г., что она была заказана Генриху епископом рижским Альбертом I как своеобразный подробный отчет об истории и состоянии ливонской колонии, который был предназначен для папского легата Вильгельма моденского и служил к обоснованию прав Альберта на получение сана архи­епископа 2.

Генрих «один из замечательнейших хронистов средневековья, немец, вероятно, и по происхождению, но, несомнен­но, немец по культуре; человек XIII в. по своему церковному мировоззрению и по наивности исторического мышления, хоро­ший стилист и недурной оратор, в своей чрезвычайно богатой фактами Хронике не был бесстрастным и простодушным летописцем, как обычно думают» [509]. Приступив к делу «по просьбе господ и товарищей» [510], Генрих создал не только панегирик немецкому завоеванию Ливонии, его хроника апология орга­низатора этого завоевания Альберта. Опора Альберта-вассальные феодалы и враждебное Ордену бюргерство [511].

Автор проникнут стремлением оправдать рыцарский разбой, он чернит врагов епископа, он хулит жизнь и быт народов Прибалтики и Руси. Понятно, что искать в его хронике правду о Литве,в ту пору опасном враге епископа и всего дела колонизации,можно только между строк.

Орден вторгся в Восточную Прибалтику в весьма подходя­щее для его целей время: здесь еще не было объединенных,этнически однородных государств, лишь складывались новые клас­совые отношения, формировалась феодальная знать (вроде лива Каупо, эста Лембиту и т. п.),и междоусобные войны ее представителей ослабляли силу народов, открывали перед епископом и Орденом возможность играть на противоречиях и распрях.

Хроника (в сочетании с актовым материалом) дает возмож­ность исследователю составить представление об общественном строе эстонцев и латышей и об их взаимоотношениях с Литвой, следовательно, позволяет политически охарактеризовать эту часть границы Литвы.

Литва в хронике изображена как опасный противник, из­вестия о ней это известия о походах различных литовских князей по Двине (которая вся в литовских засадах [512]) на земли ливов [513], земгалов [514], эстов [515] и русских [516] (Псков, Полоцк п). Главная мысль хрониста по этому вопросу выражена в сле­ дующих словах: «Власть литовская до такой степени тяготела тогда над всеми жившими в тех землях племенами (речь идет о «Руссии», «Ливонии» и «Эстонии».В. П.), что лишь «немногие решались жить в своих деревнях, а больше всех боялись» латгалы. «Эти, покидая свои дома, постоянно скрывались ; в темных лесных трущобах, да и так не могли спастись, потому что литовцы, устраивая засады по лесам, постоянно ловили их, одних убивали, других уводили в плен [517], а имущество все отнимали». Бежали «и русские по лесам и деревням перед лицом даже немногих литовцев, как бегут зайцы перед охотником, и были ливы и лэты (т. е. латгалы.В. Т.) кормом и пищей литовцев» [518].

В этой тираде (под 1209 г.) находим очень важное указание на значение в жизни Литвы дофеодальных форм эксплуатации соседних народов (добыча, дань), но ее нельзя понимать буквально, ибо автор сгустил краски для придания веса следующему заключению: «...поэтому бог избавил от пасти волчьей овец своих, уже крещеных ливов и лэтов (латгалов), пославши пастыря», то есть епископа Альберта [519].

Слов нет, Литва издавна имеет связи с этими землями: литовцев видим в Риге с момента ее упоминания (1201 г.) [520], в Турейде [521], Селпилсе [522], Кокнесе [523]. Русские полоцкие князья (как и псковские бояре) пытаются поначалу использовать Ригу и Орден для отпора Литве. Князь Вячко из Кокнесе за помощь «против пападений литовцев» якобы предлагает епископу поло­вину своей земли и замка [524], а когда Кокнесе попала в руки рыцарей, то на нее обращаются литовские набеги [525]. Князь Всеволод из Ерсике дружен с Литвой, как зять одного «из мо­гущественнейших литовцев» Даугеруте [526]. Сам князь Владимир из Полоцка вступает в дружбу с Ригой против Литвы [527]. Рига делает все возможное для использования в борьбе против Литвы латгалов [528] и земгалов [529].

Хронист лишь вскользь, бегло упоминает о непрочных сою­зах Риги с отдельными литовскими князьями [530], о литовских связях с ливами [531], земгалами и куршами [532], о «кознях литов­цев и русских» [533]; эти «козни», видимо, имели немалое значение для Риги. Хроника, как и русские летописи, отражает контак­ты с Литвой Новгорода, Полоцка и Пскова.

Судя по хронике, попытки русских князей опереться на Орден для ослабления натиска Литвы сменяются русско-ли­товским сближением, направленным против Ордена. Могу­щественный Даугеруте за попытку установить союз с Новгоро­дом (1214 г.) кончил дни в венденской тюрьме [534]; Всеволод ерсикский за связь с Литвой, которая защищала его от набегов Ордена (1214 г.) [535], был изгнан из своего города; князь Владимир полоцкий, готовя поход на Ригу (1215 г.), собирает силы на Руси и в Литве [536]; литовцы поддерживают русский поход на Венден (1221 г.) и их вспомогательный отряд укрывается затем во Пскове [537].

Стремясь изобразить ливонскую колонию процветающей, автор славит деву Марию, которая «истребила Свельгате и мно­жество других князей и старейшин литовцев» [538], однако бес­спорно, что Литва (не говоря уже о Руси) оставалась грозным соседом, вооруженная борьба с которым вскоре зайдет в тупик и жизнь заставит преемников Альберта под нажимом рижского бюргерства искать, вопреки Ордену, соглашения и даже союза с Литовским великим княжеством. Впрочем Генрих сам признает, что не стремился к исчерпывающему освещению событий в хронике: дел славных было много, «все их нельзя ни описать, ни упомянуть, чтобы не навеять скуки на читателей» [539].

Хроника содержит немало фактов, позволяющих составить представление о мужественной борьбе за независимость латы­шей и эстонцев и об участии Литвы в их борьбе. Сопротивление этих народов врагу ослабляло нажим рыцарей на Литву, содей­ствовало ее борьбе за самостоятельность. Судьба этих народов явилась историческим уроком и для Литвы.

Сведения хроники интересны еще в одном отношении. Мы почти не имеем письменных источников об экономике Литвы догосударственной поры и потому нам далеко "не безраз­лично, как жили ее прибалтийские соседи-пруссы, латыши, эстонцы, которых Литва несколько опередила в общественном развитии.

Из обмолвок Генриха мы получаем безусловно достоверные сведения о богатстве латышско-эстонских земель. Об одной эстонской деревне хронист пишет, что она «очень красива, велика и многолюдна, как и все деревни в Гервене, да и по всей Эстонии, но наши не раз впоследствии опустошали и сжигали их» [540]. Местные жители поддерживали торговые связи с соседя­ми: на Готланде они получали соль, шерстяные ткани [541] и пр.; сааремаасцы продавали захваченных в Швеции пленных и вооб­ще добычу куршам и другим язычникам [542], под которыми можно разуметь и литовцев. Эсты выводили в море огромный флот 300 кораблей, «помимо малых судов» [543]; сааремаасцы 200 кораблей [544] (на корабле помещалось 30 человек [545]). Когда Генрих пишет, что приморские эсты могли выставить «много тысяч всадников и еще большее число людей на кораблях» [546], то за его словами также угадываются сотни кораблей.

Заметными торговыми центрами, в частности Подвинья, были и «место Рига» [547] и Земгальская гавань, которую па­па в 1200 г. запретил посещать иностранным Купцам, торго­вавшим в Земгалии [548]. Рига, конечно, существовала и до при­хода рыцарей: ведь уже в 1205 г. здесь видим немалое земгальское население,князь Виестард «из отдельных домов в Риге» собирал припасы для своего войска [549]. Едва лй все эти дома выросли за четыре года. Ливы принимали иноземных купцов [550].

Хроника свидетельствует о старом, налаженном торговом пути через эти земли во Псков (еще до 1200 г. туда ехали купцы и были ограблены в Уганди на сумму более 900 марок [551]);1 немецкие купцы из Смоленска, русские из Полоцка вместе с представителями Риги в 1211-1212 гг. обсуждали вопрос «о безопасном плавании купцов по Двине», чтобы, «возобновив мир, тем легче противостоять литовцам» [552]. Нет нужды умножать примеры, ясно и так, что соседи Литвы ведут оживленную торговлю, которую при удобном случае сочетают с грабежом; в этой ранней форме торговли участвует, понятно, и Литва, но хронист,по известным уже нам мотивам, отразил лишь одну сторону дела грабежи. Рифмованная хроника отчасти восполняет этот пробел.

Немецкие рыцари принесли эстонско-латышским землям разорение и горе. Они не только наложили на население бремя поборов и повинностей, они подчинили себе «мирское право», узурпировав прежде всего карательные функции общин, «карая кражи и грабежи, возвращая несправедливо отнятое» [553]. Как они это делали, видно из обмолвки Генриха, что «все было испорчено действиями разных гражданских судей-мирян, которые, выполняя судейские обязанности, больше заботились о пополнении своих кошельков, чем о божьей справедливо­сти» [554]; не случайно восставшие истребляли судей [555]. Страшный мор одно из последствий завоевания-постиг Ливонию уже в 1211г. [556]

Хроника не оставляет сомнений в том, насколько напря­женным было положение в эстонско-латышских землях под властью рыцарей; Генрих призывает соратников к осторожности, ссылаясь на гибель неправедных судей: «представьте очами мысли вашей жестокую смерть тех, что были тяжким бременем для подданные девы Марии»; она радуется «не большому оброку, который обычно платят новообращенные, не деньгами она умилостивляется, что отнимают у них разными поборами, не тяжко иго ее». Разумеется, дева не отвергает оброка и денег, но тяжко иго власти рыцарей [557], все больше выходивших из повиновения епископу.

Наконец, следует обратить внимание еще на одну черту хро­ники терминологическую, в частности, на обозначения в ней людей власть имущих. Русских князей хронист везде именует reges (дважды о Вячко и однажды о Владимире Мстиславиче -regulus) б4, т. е. ставит их вровень с королями Дании, Швеции, Германии, а иногда дает им, как отметил С. А. Аннинский, в частности князю новгородскому, реже князю полоцко­му, и однажды великому князю киевскому, даже титул magmis rex [558]. Иное дело-литовские предводители дружин-их Ген­рих представляет как «князей и старейшин литовцев» princeps ас seniores (1213, 1220 гг. [559]).

Попытаемся установить, что скрывается за этими терминами. Латышская и эстонская знать фигурируют под теьи же названиями, что и литовские князья, senior, изредка princeps ас senior [560]; лишь перебежчик Каупо, пользующийся особым вниманием хрониста, однажды назван quasi rex et senior [561].

Кто же эти люди по своему имущественному и общественному положению? Лив Каупо однажды потерял свое добро, его противники «имения его (bona eiusdem) разорили пожаром, по­ля отняли, ульи переломали» [562]. Эст Лембиту один из «старейшин» Саккалы [563]; вначале он выступал и против Ордена, и против Руси [564], но позднее упорно боролся с рыцарями, предво­дительствуя войском до 6 тыс. человек [565]. В хронике упоминается «деревня Лембиту», где была майя сборный пункт эстов [566]; его замок Леоле, видимо, хорошо укреплен: рыцари потратили на осаду три дня; он имел вал из земли и бревен. В замке укрывалось немало людей; когда он был взят, то «приняли крещение вероломный Лембиту со всеми прочими, женщинами, детьми и мужчинами, что были в замке», там войско рыцарей «разгра­било все добро, угнало коней, быков и весь скот, захватило много добычи», а «старейшин (seniores) замка, Лембиту и дру­гих, увело с собой» [567]. Видимо, Лембиту самый крупный из этих старейшин и потому деревня названа по его имени. Когда Лембиту пал в битве [568], то рыцари заняли его деревню, где брат его просил у них мира [569], т. е. налицо наследственная собственность и власть среди эстонской знати.

Эти сеньеры или нобили [570] мелкие патриархально-феодальные землевладельцы, живущие среди общин, население

которых издавна имело право «владеть деревнями, полями и всем прочим». Группа деревень составляла кихельконду (область provincia), а группа областей землю [571]. Сеньеры и нобили, выросшие из среды разбогатевших общинников, ведают делами деревень, земель и областей, но еще не слились в обособленный господствующий класс. Таково содержание термина сеньер, которым в хронике Генриха обозначены и литовские предводители дружин. Заканчивая анализ хроники, надо отметить, что в ней также содержатся ценные сведения о количественном составе, вооружении и тактике литовских дружин.

В целом хроника Генриха источник высокой ценности для истории древней Литвы. Заметно, однако, что во времена Генриха Литва была еще довольно плохо известна в Риге; кроме того, Литва выступает не как единая страна, а как земля, откуда на захваченные владения рыцарей совершают набеги отдельные, не связанные друг с другом князья. Автору следующей немецкой хроники, так называемой Рифмованной, пришлось гораздо больше внимания уделить Литве не только потому, что наступление рыцарей на земли куршей, земгалов и пруссов приблизило их к литовским границам, но и потому , что Литва значительно окрепла и дала почувствовать Ордену свою возросшую силу.

Рифмованная хроника (ее лучшее издание выполнено Л. Мейером), как явствует из исследований прежде всего Ф. Вахтсмута,. а также Р. Линдера, П. Экке, Н. Буша и 3. Ивинскиса, была составлена лицом, близким магист­ру Анно фон Гацигенштейн. Автор примерно с 1280 г. писал : как очевидец и деятельный участник событий, изложенных им почти до 1290 г. Умело отбирая материал, хронист использовал как письменные источники (хронику Генриха, некую buch, документы орденского архива briven и т. п.), так и устную традицию (рассказы очевидцев, вроде монаха Сивертд, жившего при дворе Марты, жены Миндовга, песни и предания ,о выдающихся рыцарях, комтурах, магистрах и т. п.): «если бы я стал писать о всех удивительных событиях, происшедших в Ливонии, то понадобилась бы телега, чтобы вез­ти пергамен» [572].

Хочу обратить внимание на идейно-политическое содержание хроники. Были события, которые автор считал нужным описывать очень подробно: это деяния ливонских магистров i и их сподвижников. В сущности, в этом главный смысл хро­ники, которая, кратко и неточно обрисовав историю Ливонии до появления Ордена, в дальнейшем изображает его как основную силу в Прибалтике [573], в трогательном единодушии с которой действуют рижские и другие епископы (причем автор не чужд иронии в отношении трусливых монахов) [574],а также ревельские датчане и прусские рыцари [575].

Изложение ведется по определенной схеме, узловыми пунктами которой являются: приезд магистра и радость по этому поводу рыцарей и всех «rich und armen», вторжение врага или поход; победа или поражение; гибель или отъезд магистра; похвала ему (с кем воевал, что построил); совет рыцарей; при­езд нового магистра и т. д. Эта схема перемежается восхвалением прибывающих из-за границы подкреплений, подвигов отдельных рыцарей и их приспешников из числа литовских перебежчиков, которые для него helde gut [576].

Трафаретное применение этой схемы сочетается с определен­ным однообразием формы [577]; хроника не блещет красотами сти­ля. Например, сообщая о столкновении рыцарей с литовцами, автор пишет: «... тогда изрядному числу язычников сломали шею, так что они лежали на земле, не помышляя ни о каких походах» [578].

По-видимому, назначение хроники служить назидатель­ным чтением рыцарству, воспитывать его на традициях Ордена, готовить для новых походов. Жесткая схема, принятая хрони­стом, понятно, оставляла мало места для освещения истории других стран, и международный горизонт хроники не широк: Русь, Литва, Восточная Прибалтика, кое-какие сведения о папстве вот, в сущности, и все.

И дело не столько в схеме, а в том, что автор открытый апологет Ордена, трубадур чинимых им кровавых насилий {см., например, описание жестокого разбоя на Сааремаа [579]) и враг народов, ведущих борьбу за независимость. Это отрази­лось, конечно, на достоверности тех известий, которые автором приведены; он систематически искажает соотношение сил Ордена и его противников, участвующих в битвах; в своем усер­дии он не замечает грубых противоречий: восстают земгалы, которые недавно «охотно» платили оброк [580], покидают поле боя курши, которые только-что «радостно» отправились в поход с рыцарями, [581] и т. д.

И все же Рифмованная хроника является драгоценным источ­ником. В ней мы находим серию известий о Руси (о Ледовом побоище [582], о русско-литовском союзе [583], о Ракверской битве [584], о немецко-датском походе на Псковскую землю) [585], сообщения об освободительной борьбе земгалов под руководством Шабиса 5 и Намейсиса, и, наконец, уникальный материал по истории Литвы, которого мы коснемся несколько подробнее.

Как и в хронике Генриха, лишь ничтожно малая часть мате­риала хроники Рифмованной относится к истории экономики и общественно-политического строя Литвы, основная же масса сведений характеризует ее внешнеполитическое положение, включая и войны.

Литва 30-90-х годов XIII в. все же известна этому хронисту гораздо лучше, чем Литва предшествующей поры. И то, что он сообщает об общественно-политических отношениях в ней, заслуживает пристального внимания. В Литве правит Миндовг, это «богатый король» [586], у которого есть свой замок (burg) [587], «он обладает большой силой» (mit groBer macht) и водит в походы против Ордена 30-тысячное войско [588]. Ему принадлежит много земли, из фондов которой он делает пись­менно оформленные пожалования немецкому магистру: «dem meister gab er mit briven do, richlich in sine hant, richeunde gute lant» [589]; эта «богатая и хорошая земля» была, понятно, на­селена крестьянством. Перед нами типичный феодальный ко­роль.

Управляя страной, он располагает каким-то администра­тивным аппаратом, имеющим соответствующее делопроизвод­ство: его послы («kuniges boten») посещают Орден [590], папу,

Русь 89; они везут с собой грамоты 90 (brive) и письма 91 (schrifte),. при королевском дворе оформляются жалованные грамоты на землю92.

Есть у него и вассалы. Хроника сохранила достаточно яс­ный материал об одном из них. Это Лингевин, упоминаемый и Волынской летописью в связи с его походами на Русь 93. Линге­вин человек известный («sin name ist manchen wol bekant»), он причинял немало хлопот своим соседям: его сердце было «sturmes vol» и он «brachte mancher hande arbeit//den cristen und den heiden zu»94.

Прочность положения Лингевина объясняется его личным богатством и поддержкой, которую он получал от короля: «im was ir hoeste konic vil gut//der herre was in Littowen lant// er was Myndowe genant». Однажды Лингевин напал с войском на владения трех «богатых братьев» Туше, Мильгерина и Гингейке. Он вторгся в их lant, а они «riten wider in sin lant» 9б,. грабя и сжигая все на типично феодальный манер; тогда Лингевин призвал на помощь «высшего короля», склонив его нака­зать своих противников.Узнав,что король от них отказался«hat widersaget», братья поняли, что им не устоять («so moge wir nicht bestan»), и бежали в Орден, где сообщили, что король хочет их изгнать из страны; магистр был рад их прибытию и обещал им пожалования «an eren unde an gute» 96.

Приняв крещение, братья отправились назад в свою землю, где у них «wib unde kint // die de zu huse bliben sind // und ander vrunde»; семьи и дружины готовы последовать их примеру. Прийдя в свою землю («ire lant»), собрав «vrunden unde magen», братья опустошили владения Лингевина, а его взяли в плен. Потом, собравшись в земле Мильгерина («Millgerines lant»), они двинулись в Орден, забрав с собой семьи, скот и все другое движимое имущество («die wib und ouch die kinder,// ochsen unde rinder // und alles daB sie hatten») 97.

Орден охотно принимал таких перебежчиков из Литвы, и магистр постарался их в какой-то мере компенсировать за по­терянное в Литве; он им пожаловал крестьян и землю: «gab in ouch mit schrifte//beide lute unde lant» 98. Здесь хронист

безусловно достоверен и привел типичный факт; ниже (см. часть I, § 4) мы увидим эти «schrifte» В'изрядном количестве. Важно подчеркнуть, что, получая в Ордене пожалования, ли­товская знать меняла родину и сюзерена, а не свою юридиче­скую, феодальную природу.

Новые вассалы Ордена с помощью рыцарей еще раз напали на землю Лингевина, они заняли его «двор», т. е. имение >(«in Lengewmes hof quam gerant»), и пока находились там («lagen da»), награбили немало («hatten roubes vil dar bracht»)«wibe unde kinder, // pferde, darzu rinder» и притом перебили много челяди: «ouch ist der manne vil geslagen» ". Из сказан­ного вырисовывается типичный двор феодала. Лингевин рас­полагал дружиной в пятьсот человек 10°, за него «друзьями» («vrunde») был внесен Ордену выкуп в 500 озерингов (250 ма­рок) [591]. Сообщая о Лингевине, хронист на короткий миг осве­тил внутреннюю жизнь правящей знати Литвы середины ХШв.,это жизнь знати землевладельческой, феодальной.

В этом плане делаются понятнее и отношения между Миндовгом и жемайтскими нобилями, которых хронист именует «королями» (kunige von Sameiten) [592].

Жемайтия не бедная страна, она способна выставить сильное войско и отразить первый натиск Ордена даже без помощи короля Аукштайтии Миндовга. Она издавна вела тор­говлю, которая возобновилась, когда ей удалось заключить перемирие с Орденом: «daB sie one sorgen // den abent und den morgen // mochten wandern offenbarn // in koufunge (торговле) die zwei jar» [593].

Местная жемайтская знать имела у себя на родине большую силу, сломить которую не сумел ни отец Миндовга, ни он сам; она имела выборных полководцев, вроде славного Алемана; имелись здесь и князья Выкинт, Тройнат и др., но они были зависимы от знати и даже литовские великие князья, когда Жемайтия признавала их власть, правили здесь не так полновластно, как у себя в Аукштайтии, и их домен имел зна­чительно более ограниченные размеры. Судя по хронике, послы жемайтов очень свободно держали себя с литовским ко­ролем, советуя ему порвать союз с врагом Литвы; при этом они обещали Миндовгу вернуть его права в их стране: «daB wirt dir gut // von irenthalben wirt behut // alles daB dir gehoric ist» [594].

История политической организации Литвы после смерти Миндовга в правление Тройната, Войшелка, Тройдена также отражена в хронике и будет рассмотрена в сопоставлении с данными русских летописей и польских хроник.

Особенно обилен материал хроники по истории борьбы ли­товцев за независимость. Здесь мы находим сведения об их походах (в том числе союзных с Русью) в Ливонию (на опорные пункты и рыцарей и епископов, вплоть до Вика и Сааремаа), об их участии в борьбе против Ордена куршей, земгалов, пруссов и жемайтов; хроника содержит описание крупнейших битв, принесших победу литовскому народу, при Шауляй, у Дурбе и ряда других.

Хроника в целом отражает историю Ливонского ордена в ту пору, когда он завоевывает земли куршей и земгалов и, выйдя к границам Литвы, делает первую попытку подчинить Жемайтию. Автору хроники не удается скрыть, что это на­ступление стоило Ордену тяжелейших потерь, что, следова­тельно, борющиеся народы немало содействовали общему делу восточноевропейских стран в защите от германского натиска. В это же время Тевтонский орден подчинял земли пруссов и также продвигался к литовским границам.

Следующий этап истории, когда и Ливонский и Тевтонский ордена обрушили главный удар на Литву, нашел свое отра­жение уже в более поздних хроникахГермана Вартберге и Петра Дюсбурга.

Ливонская хроника, составленная капелланом (священником) местного ландмейстера, вестфальским выходцем Герма­ном из Вартберга, охватывает события от появления рыцарей в Восточной Прибалтике до 1378 г. Современные автору записи начинаются, как справедливо полагал издатель хроники Э. Штрельке 106, с 1358 г., когда хроника делается более обстоятельной. Автор деятельный сторонник Ордена уча­стник переговоров в Гданьске (1366 г.) и других событий (1368, 1372 гг.). Он широко использовал документы орденского ар­хива, отчеты о военных действиях, данные о земельных владе­ниях, акты подсчетов материального ущерба Ордену во время войн и т. п.

Герман воинствующий сторонник Ордена. Времена из­менились. Орден окреп и вступил в острый конфликт с Ригой. Это отразилось на хронике. Если Генрих скрыто порочил Ор­ден, вознося епископа, если автор Рифмованной хроники про­славлял магистров, отодвинув епископов на второй план, то Герман, используя и хронику Генриха, и Рифмованную (а также, может быть, утерянные Annales Dorpatenses [595]), не только славословит Орден, но и поносит архиепископа риж­ского и бюргеров. Свои источники для древней части хроники Герман сократил и тенденциозно переработал; например, не епископ строит Ригу и организует Орден, а Орден строит го­род, где и дает приют епископу; папа Иннокентий III призы­вает Орден, так как видит слабость меча духовного и пони­мает, что без помощи рыцарей земли не могут быть ни покорены,, ни удержаны (quia vidit terra ipsas поп posse acquiri aut acquisitas nequaquam sine eorum adiutorio conservari [596]).

Автор держится событий, участником которых были ландмейстеры,и потоку круг его интересов не широк: борьба с Ригой, набеги на Русь и Польшу и наступление на Литву; он редко говорит об Ордене в целом, кое-где отмечает смены магистров, строительство крепостей и т. п. Хронист человек дела, как и автор Рифмованной хроники, чуждый церковного морализирования; сухо и деловито, приводя обширный топографический, номенклатурный, а также цифровой (число походов, пленных, голов скота и т. п.) материал, он описывает один за другим грабительские походы ливонских рыцарей. При этом, понятно, материал интерпретируется к вящей славе Ордена и к очернению русских, литовцев, восставших эстов,, вступивших в борьбу поляков и др.

Если говорить о Литве, то хроника содержит важный мате­риал по ее истории с 90-х годов XIII в. до 40-х годов XIV в. Вначале это главным образом сведения о литовской помощи рижским бюргерам. Хронист старается замаскировать тот факт, что Орден плохой сюзерен и что поэтому рижские бюргеры, не веря в успех рыцарей в их борьбе против Руси и Литвы, тяготели к литовскому королю, державшему в руках традиционные центры немецко-русской торговли Полоцк и Витебск, а также пути на Смоленск и готовому в большей мере считаться с правами рижского патрициата.

Мысль хрониста сводится к тому, что рижане в корыстных интересах вступили в союз с язычниками, отвергая дружескую помощь Ордена и тем затруднили его миссию по распростра­нению христианства в Литве. В этом плане освещаются по­ходы литовцев на помощь Риге (1297, 1298, 1307, 1323, 1328, 1330 гг.), а также и дипломатическая акция правительства Гедимина, пытавшегося через голову Ордена установить кон­такт с другими немецкими городами и папством и добиться политического признания Литвы. Хроника изображает это дело как авантюру рижан, причем причины мирного договора

Ордена с Литвой (1323 г.) остаются нераскрытыми. В 1358 г., видимо, литовские агенты предприняли аналогичный демарш при императорском дворе. Хронист же считает, что Плаве, сообщавший там о согласии литовского правительства ввести в стране христианство, это изменивший Ордену человек, который сделал свое заявление для поругания Ордена (in derogationem Ordinis [597]).

Следовательно, хронист сознательно искажает факты, которые могут поставить под сомнение мотивы, побуждающие Орден наступать на Литву, и без того готовую принять христианство.

Из хроники следует, что подчинение Риги Ордену необходимая предпосылка начала успешной борьбы последнего с Литвой. Только после того, как по договору 1330 г. Рига признала власть Ордена, магистр Эвергард начал походы против Литвы; прежде этого не могло быть по причине соглашения между бюргерами и литовцами [598] Дальнейшее изложение служат доказательством плодотворности нового этапа борьбы Ордена, свободного от рижских забот. Описываются его походы на литовские, жемайтские и подвластные Литве белорусские земли (1330, 1332, 1333, 1334, 1339 гг.) вплоть до «мокрого похода» 1340 г. [599]; говорится о строительстве новых крепостей в Земгалии, у литовских границ. Главный удар ливонских (как и тевтонских) рыцарей направляется на Жемайтию. Перед нами начало жестокой двухсотлетней борьбы литовского народа за свободу Жемайтии, дальнейший ход которой обстоятельно освещен в диссертации М. А. Ючаса [600].

Хроника в целом содержит очень важные сведения не только о борьбе литовского народа за свободу, но и материал об обще­ственном положении литовского боярства, об отношении литовского правительства к освободительному восстанию эстон­ских крестьян в 1343 г., об опорных пунктах немецкого наступ­ления и литовской обороны, а также о военных действиях п т.п. В 70-х годах XIV в.,когда назревали предпосылки литовско-польской унии, а дипломатическая борьба Литвы и Польши против Ордена смыкалась с острыми обличениями рыцарей рижскими архиепископами, подобная хроника могла служить ливонским дипломатам в качестве подспорья, где можно было почерпнуть должным образом препарированные факты от истории о кознях противников рыцарей, об огромных заслу­гах Ордена и его бескорыстных усилиях во славу христиан­ства.

Подобные же идеи, но в более мастерском воплощении, про­низывают и хронику Петра Дюсбурга, описывающую жизнь уже не ливонского, а прусского Ордена.

Петр Дюсбург, орденский священник, писал свою хронику,, вероятно, в Кенигсберге и посвятил ее великому магистру Вернеру фон Орзельн в 1326 г. Труд самим автором делится на четыре части, из которых первая показывает, когда, кем; и каким образом был создан немецкий Орден, вторая когда и как его рыцари прибыли в Пруссию, третья основ­ная, и по объему и назначению часть, говорит о битвах и про­чем, что произошло в этой стране, и четвертая сообщает о событиях мировой истории той же поры. В одной из рукописей (торуньской) хроника имеет еще дополнительные двадцать глав и заканчивается 1330 г. Исследователи основательно относят их к руке того же автора.

Поскольку хроника Петра Дюсбурга составляет основу последующего немецкого летописания в Пруссии и к нему восходят хроники Николая Ерошина, Иоанна из Поссильге и другие, то понятно, что его труд имеет значительную историографию. Исследования издателя хроники М. Тёппена, а также М. Перльбаха, В. Фукса, В. Циземера и особенно Г. Бауэра во многом прояснили вопрос как о составе источников Петра Дюсбурга, так и его идейно-политических целях.

Любопытно,что немецкое источниковедение хроник, если брать его в целом, прошло путь развития, аналогичный русскому лето­писному источниковедению. Писалось, правда, давно, о господстве в хрониках трансцендентного начала и отсутствии прагматизма (Г. фон Эйкен); отмечалось, что центр их внима­ния перемещается с героев древности сперва на «святых» и кня­зей средневековья, а затем на бюргеров пред реформации (М. Янзен); ставился вопрос о сравнении средневековых хро­ник с античными (М. Риттер), говорилось об их изучении для познания мировоззрения самих хронистов и их эпохи (Э. Бернгейм); одни относили их к источникам историческим, другие включали в историю латинской литературы. При всем том не­мецкая буржуазная наука, как и русская, искала, в основном, генезис идей в идеях же, а не в материальном положении господствующего класса, заинтересованного в идеологическом оправдании своей власти, своей политики.

Об этом свидетельствует и работа Г. Бауэра, наиболее вдум­чивого исследователя хроники Дюсбурга. Резюмируя исполь­зованные выше наблюдения над немецким летописным источ­никоведением, он следующим образом сформулировал непременные условия анализа хроники: «Сюда относятся историче­ские причины и конкретное положение, которым обязано своим возникновением изображение исторических событий;

образец или цель, которые руководят составителем; влияние1 "определенного мировоззрения; далее, выбор материала, спо­соба и средств, которыми пользуется хронист, и, наконец, мо­гут быть привлечены для сравнения сходные исторические труды». Хотя анализ источника как памятника классовой идео­логии не вошел в число условий критики источпика, предложенных Г. Бауэром, даже подобный ограниченный метод анализа не получил применения в немецком источниковедении, что со­ставляет, по мнению автора, один из существеннейших пробе­лов [601].

Хроника Дюсбурга возникла в XIV в., когда немецкий Орден уже прочно освоил Пруссию и после захвата Поль­ского Поморья стал граничить с Германией. Крах попытки превратить Арабский Восток в феодальную колонию несколь­ких государств Европы повлек за собой активизацию подоб­ной же агрессивной политики в Прибалтике, с чем связано и перенесение столицы Ордена (1309 г.) из Венеции в Помезанию, в Мариенбург. Перед Орденом стояла задача укрепдть свою организацию и свое господство в Пруссии и усилить на­ступление на Литву и борьбу с Польшей, которая требовала врсстановлепия исторических прав в Поморье. В этих условиях орденское правительство стремилось всячески подчеркнуть роль Ордена как носителя знамени крестовых походов, неукос­нительно боролось против «обмирщения» своей государственной организации, стремясь тем самым оправдать свое право на су­ществование и на разбой в Прибалтике.

Понятно, что эти исторические условия наложили свою печать на хронику Петра Дюсбурга. Если сам Орден стал явным анахронизмом, то его бард не мог создать прогрессивного труда. Хронист, правда, привлек немалый исторический материал: записи различных городов и монастырей Ор­дена; он имел доступ к архивам и потому пользовался жало­ванными грамотами, договорами, статутами, папскими бул­лами и пр. Собственные наблюдения, сообщения очевидцев, разного рода предания составляли, по словам хрониста, важный источник его хроники [602]. Стремясь идейно сцементировать господствующий класс орденского государства, хронист ши­роко использовал предания о «подвигах» рыцарей многих го­родов и легенды о связанных с ними «чудесах», сохраненные в разных монастырях фамильные предания прусских нобилей, перебежавших на сторону рыцарей, подчинив все эти источники основной идее апологии Ордена. Идеал автора это miles Christi, который, верный заветам Бернарда Клервосского, спокойно идет навстречу смерти и сам истребляет многих, ибо он вооружен не только земным, но и небесным ору­жием.

Основной сюжет хроники война, так и названа ее третья часть £)е bellis fratrum domus Theutonice contra pruthenos, затем перед главой 221 дополненная заглавием: «Explicit bellum Prussie. Incipit bellum Lethowinorum» [603]. Изложение дидактично, действительность мешается с вымыслом бог, ан­гелы, демоны зачастую вторгаются в дела людей. Враги Ордена пруссы, литовцы, некоторые польские князья ору­дие дьявола, сам Орден инструмент божий. Истребление язычников, измены в отношении их, а также и других врагов Ордена богоугодны. Для хрониста нет противоречия в том, что немецкие рыцари грабят польскую землю, населенную христианами.

Это изложение освящено традицией и историей, и историографией. Г. Бауэр доказал, и это очень важно, что Дюсбург и его последователи писали свои хроники, широко привлекая историографию антиарабских крестовых походов (такие хро­ники, как Gesta Anonymi Francorum и др.), проникнутую ду­хом «святой войны» и истребления «неверных». К этому можно добавить, что Дюсбург отлично сознавал связь борьбы Ордена против народов Прибалтики с борьбой других рыца­рей против арабских народов.

Антиарабские идеи выражены им в четвертой части хро­ники, где он, сообщив о падении Акры (1291г.), поместил своего рода плач по «Святой земле» [604] и дал краткий очерк истории крестовых походов [605], в котором с удовлетворением отмечает попытки курии сблизиться с татаро-монголами [606] и походы последних на Сирию и другие арабские страны [607].

Хроника, как и папские буллы, может подтвердить разви­ваемую в этой книге мысль, что сущность и движущие силы экспансии против арабских народов и славянских и прибалтийских народов были одинаковы. Следовательно, объективно эти народы имели общего врага. ! Но хронист не только моралист, он и политик. Он сознатолько искажает историю немецко-польских отношений, чтобы подкрепить притязания Ордена на Поморье: он рисует историю разорения Польши пруссами, чтобы показать, будто Ордену достались пустыни [608], отнюдь не смущаясь тем, что первыми победами над пруссами сам Орден обязан Польше; также по­ступает он с землями Галиндии, Скаловии, Надровии и Судовии [609], чтобы пресечь возможные претензии на них со стороны Литвы. Притом он умалчивает, что Орден добыл не всю Судовию, а лишь часть ее (земли Мируниске, Красима, Силия, области Кименове, Кирсуове). Антипольская тенденция хро­ники дополняется выраженным стремлением показать, что Литва исконный враг Польши и христианства вообще, и какой-либо союз с ней не может привести к добру. Нет нужды пояснять, что столь же пристрастно рисует он и историю войн. Он не избегает описывать поражения Ордена, но всегда находит средства для соблюдения своего рода «равновесия фактов», для торжества идей христианства.

Но не всегда искажения его сознательны. Многое зависело и от источников сохранялись предания, но уже были за­быты даты. Переходя в главе 137 к изложению преданий от­дельных городов о втором восстании пруссов, автор дает этому такое объяснение: «Unde поп moveat lectorem, si aliqua bella infra secundum opostasiam jam posita vel ponenda поп inveniat eo ordine, quo sunt digesta, quia jam transiverunt a memoria hominum nunc viventium, quod nullus de ipsis posset semodo debito expedire. Factum quidem pro majori parte ponitur, sed tempus debitum поп s e r v a t u г» [610].

Несмотря на все эти особенности, хроника заслуживает высокой оценки как источник по нашей теме. Она содержит яркий материал для характеристики экономического, общественного и политического положения не только прусского, но и литовского нобилитета; из нее можно извлечь немало сведений об организации и действиях литовского войска, а также о политической истории Литвы. Лишь хроника Дюсбурга сохра­нила нам многочисленные факты из истории борьбы прусского народа за независимость в 1230-1283 гг. и о последующих его попытках классовой (восстание 1295 г.) и освободительной борьбы, а также об участии в этой борьбе польского Поморского княжества, Литовского государства и его вооруженных литов­ских и русских сил. Хроника позволяет восстановить картину борьбы Литвы с агрессией Прусского ордена и поддерживав­ших его государств, особенно в 1283-1330 гг., направленной главным образом против Жемайтии и Черной Руси. Наконец, хроника пополняет известия Германа Вартберге о взаимоот­ношениях Литвы с Ригой, Польшей и папской курией.

Великий магистр, по достоинству оценив труд Дюсбурга, распорядился перевести его на немецкий язык. Так возникла рифмованная хроника Николая Ерошина, завершенная им при магистре Дитрихе фон Альтенбург (1335-1341 гг.). Николай Ерошин сделал хороший рифмованный перевод, лишь несколь­ко распространив сведения своего оригинала [611], отнюдь не меняя его основного идейного смысла. Он включил в свой перевод и дополнительные двадцать глав текста; кроме того, содержание четвертой части хроники он разбил на куски и влил в текст основного повествования, тем самым пытаясь придать провинциальной хронике своего предшественника международное значение. Работа переводчика получила одобрение и, как полагают, вошла в круг предусмотренного статутами застольного назидательного чтения рыцарей [612].

Среди дополнений, внесенных переводчиком (который с 1311 г. выступает как очевидец описываемых событий [613]) в текст оригинала, есть и некоторые литовские известия. Го­воря о походе войск Витеня на Браунсберг (Brunsberg) и от­туда на Воплайкен (Woplayken, Woyploc) у Растенбурга, где произошла битва с рыцарями, хронист сообщает, что Гюнтер фон Арнштейн di ruzschin schutzin durchbrach и обратил ли­товско-русское войско в бегство, причем король потерял 2800 лошадей [614]. Знает хронист, что во время похода в 1314 г. маршала Генриха из Плоцка в Черную Русь, его войско имело лишь четырехнедельный запас провианта [615].

Николай подробнее описывает спор рижан с Орденом; он, понятно, осуждает рижан «богатых городских быков» (di weligen statvarrin) [616]. Падение Христмемеля он объясняет тем, что папа запретил Ордену на три года воевать Литву и тот, утратив geniz des robis und ouch ander nutz, не смог нести расходы по содержанию гарнизона крепости [617]. Николай апологет католической церкви, для него враги Ордена дети сатаны, собаки [618]; он равно хулит и язычника Гедимина [619], и православного городенского воеводу Давыда [620]. Знает он, кстати говоря, что последнего убил польский рыцарь Андрей Гост [621].

История отношений Литвы с Орденом за последний отрезок (1330-1340 гг.) интересующего нас периода нашла отражение в рифмованной хронике орденского герольда Виганда из Марбурга. Законченная в 1394 г., хроника охватывала события 1293-1393 гг. От нее сохранились лишь некоторые отрывки; кроме того, дошли фрагменты в изложении гданьских историков К. Шютца и Ш. Борнбаха, а также сокращенный пере­вод в прозе на латинский язык, выполненный в 1464 т., как полагают," духовным лицом, для польского историка Яна Длугоша участника торуньских переговоров 1466 г. [622]

Виганд как будто не знал сочинений Германа Вартберге, Петра Дюсбурга и Николая Ерошина; помимо самбийских и торуньских источников он использовал какие-то оригинальные материалы XIV в.

Автор работал при магистре Конраде Валленроде и соз­дал труд, идеологически обосновывающий завоевательную политику Ордена, хронику его войн и побед.

Литовский историк найдет у Виганда существенные сведе­ния прежде всего по истории взаимоотношений Литвы с Орде­ном, Польшей и Чехией (походы 1329, 1330, 1336; 1337 гг.); здесь сохранено известие о геройстве защитников ПилЛене; очень интересны факты, относящиеся к характеристике литовского войска, его действий в Пруссии и т. п.

Правильно понять сведения немецких хроник можно лишь при критическом к ним отношении, а также при сопоставле­нии их известий с другими летописями и хрониками, в частности, самбийской, оливской, торуньской, любекской, дюнамюндскими анналами и другими материалами, имеющими вспомога­тельное значение для нашей темы. К числу вспомогательных источников мы относим и польские хроники, довольно много­численные сведения которых о Литве уже весьма обстоятельно проанализированы С. Заянчковским.

Взятые в целом немецкие хроники довольно последовательно отражают историю взаимоотношений Литвы с Ригой и Ливон­ским орденом (хроники Генриха, Рифмованная, Германа Вартберге) и с Орденом прусским (хроники Петра Дюсбурга, Ни­колая Ерошина и Виганда Марбурга); они дают возможность охарактеризовать борьбу литовского народа за независимость, осветить важные вопросы внешней политики Литвы, а при со­поставлении с другими источниками получить представление и об истории литовского общественного и политического строя.

4. АКТОВЫЙ МАТЕРИАЛ

Эта категория источников довольно многочисленна и разнообразна по содержанию. Часть актов и договоров сохранилась в оригиналах, о некоторых имеются сведения русских, немецких и польских хроник.

Акты могут быть подразделены на следующие группы.

Во-первых, это пожалования земель и льгот литовским и западноевропейским феодалам и городам. Имеются известия о пожаловании земель Миндовгом литовским феодалам на Руси \ ливонскому магистру Андрею фон Стирлянд в Литве [623]; из сохранившихся грамот Миндовга не вызывает сомнений исследователей сделанное им пожалование земли литовскому епископу (1254 г.) [624]. Жалованные грамоты (80-е годы XIV в.) [625]и привилеи XIV-XV вв. (1387, 1413, 1434, 1447, 1492 гг.) [626]также могут быть использованы, ибо они отменяют некоторые нормы, восходящие к интересующему нас времени. В качестве вспомогательного источника нами привлекаются письма Гедимина к немецким городам [627] и церковникам [628].

Во-вторых, это жалованные грамоты Литовского государства русским землям. Они сохранились от более позднего вре­мени, но древнее их ядро моясет быть кое в чем восстановлено и сопоставлено со свидетельствами летописей. Это так называе­мые уставные грамоты великих князей, выданные Вельской (1501 г.) [629], Витебской (1503 г.) [630], Смоленской (1505 г.) [631], Киевской (1507 г.) [632], Волынской (1509 г.) [633] и Полоцкой (1511 г.) [634]землям.

В-третьих, это жалованные грамоты немецкого Ордена беглым литовским нобилям, относящиеся к 1260-1330 гг.

И, наконец, заслуживают внимания такие интересные для истории социально-экономических отношений памятники, как документы спора 1401 г. литовского правительства с Орденом из-за выдачи беглых жемайтских крестьян [635] и из-за земли Виелоны [636]. Особо следует рассмотреть жалобу жемайтов от 1416 г. папской курии и европейским правительствам.

Договоры также можно разбить на несколько групп.

Во-первых, договоры с Русью: а) договор 1213 г. великого князя Даугеруте с Новгородом. Он не сохранился, но упомянут в хронике Генриха [637], б) договор 1219 г. группы литовских князей с Галицко-Волынской Русью. Сам договор не уцелел, но имеется обширная запись о нем в Галицко-волынской летописи [638]; в) договор 1262 г. великого князя Миндовга с Владимиро-Суздальской Русью тоже до нас не дошел, но о нем имеются краткие упоминания в Новгородской летописи [639] и в Рифмованной хронике [640]; г) д о г о в о р 1326 г. великого князя Гедимина с Новгородской республикой. Он не сохранился, но уцелела посвященная ему запись в Новгородской летописи [641].

Во-вторых, договоры Литвы, а также подвластных ей и зай висимых от нее русских земель с Ригой и Орденом: а) первылитовско-немецкий договор 1201 г., упомянутый в хро­нике Генриха [642]; б) еще один литовско-немецкий договор 1 2 25г., также отмеченный Генрихом [643]; в) литовско-немецкий договор 1251г., упоминаемый в Рифмованной хронике [644]; г) жема йтско-неме цки й договор 1 2 5 7 г., отмеченный там же [645]; д) д о г о в о р 28 октября 1 263г. князя литов­ского Ерденя от имени Полоцка и Витебска с Ригой и Орде­ном [646]; е) подтверждение (около 1265 г.) мирного договора с Ригой и Орденом князьями Изяславом полоцким и Изяславом витебским, подвластными великому князю Войшелку [647]; ж) т о р г о в ы й договор (м е ж д у 1 2 7 3-1 278 гг.) Тройдена с немцами, известный из сообщения архиепископа рижского Иоанна II (1285-1294 гг.) в Любек от 5 февраля 1287 г., где замечено, что договор о свободе торговли был за­ключен Тройденомс архиепископом Иоанном I (1273-1284гг.), магистром Эрнстом фон Рассбург (умер в 1279 г.) и городом Ри­гой [648]; 3) мирный договор (около 1298 г.) вели­кого князя Витеня с Ригой; он не сохранился, но упомянут в письме Якова, епископа полоцкого, Риге [649]; и) литовско-немецкий мирный договор 1323 г.2Э; к) литовско-немецкий торговый договор 1338 г. [650]; л) соглашение 1338 г. полоцкого епископа Григория и князя Глеба (Наримунта) о торговле воском с немецкими купцами [651]; м) дого­вор (около 1340 г.) с немецким Орденом смоленского князя Ивана Александровича, зависимого от Литвы [652].

В качестве вспомогательных источников могут быть привлечены такие документы, как смоленско-немецкий договор 1229 г. [653], жалоба (около 1298 г.) [654] рижан витебскому князю Михаилу Константиновичу, жалоба рижан Любеку по поводу действий Ордена в связи с литовско-немецким договором 1323 г. [655]; новгородско-немецкие договоры от 28 января 1323 г. [656] и от 17 мая 1338 г. [657], а также некоторые другие.

В-третьих, ряд соглашений Литвы с польскими князьями [658]и, наконец, литовско-польский договор 16 октября 1325 г. [659]

Кроме того, должны быть использованы многочисленные папские буллы, связанные с организацией либо открытой вооруженной антилитовской агрессии, либо «мирной» христианизации Литвы.

Большинство этих источников имеет соответствующую, иногда довольно обширную историографию. Заслуги этой историографии бесспорны. Так, дискуссия, ознаменованная работами А. Прохаски, П. Клименко, К. Малечыньского, Г. Ловмяньского, Г. Пашкевича, 3. Ивинскиса и других, выяснила недостоверность большинства жалованных грамот Миндовга; исследованиями В. Г. Васильевского, А. Прохаски, К. Ходыницкого, К. Форштрейтера, Ю. Якштаса, Г. Шплита и других определены условия возникновения писем Гедимина и литовского-немецкого договора 1323 г.; работами прежде всего С. Заянчковского охарактеризовано историческое значение литовско-польского договора 1325 г.; штудии И. Тихоми­рова, Л. К. Гётца, Г. Шрёдера и других облегчают понимание торгового договора 1338 г.; специальные изыскания И. Якубовского, М. Красаускайте, Г. Ловмяньского и других открыли возможность использования более поздних актов для познания истории языческой Литвы.

Поэтому нам нет нужды изучать все перечисленные акты и договоры и пр. Мы хотим извлечь материал, касающийся социально-экономической природы общественного строя Литвы и влияния этого строя на ее внешнюю политику, т. е. предполагаем использовать эти источники в аспекте, которым наши предшественники мало интересовались, а если и интересова­лись, то зачастую связав себя предвзятыми концепциями об отсталости Литвы.

Мы рассмотрим здесь лишь следующие источники: жалованные грамоты Ордена литовским нобилям, сохранившиеся литов­ско-немецкие договоры и жалобу жемайтов 1416 г. Остальные источники этой категории могут быть охарактеризованы по ходу изложения истории Литвы.

Жалованные грамоты Ордена и епископов литовским эмигрантам давно известны исследователям [660], которые, на наш взгляд, не исчерпали содержания этого источника, не обратив внимания на то, что экономическое и политическое благополучие литовских нобилей покоилось на владении землей и людьми. Литовские беглецы жили на земле, эксплуатируя крестьян, поэтому изгнанные с земли, они тотчас утратили свои якобы всесильные завоевательные качества и стали искать поддержки у Ордена; Орден понял их нужду и пожаловал их не правом грабежа, а правом владеть землей и жить за счет крестьян.

Среди приспешников Ордена Рифмованная хроника упоми­нает литовца Суксе, который погиб во время набега на Литву [661],

Сохранился источник, позволяющий определить его общественное положение. Это грамота 1268 г., согласно которой «Suxe sive Nicholaus nobilis de Lettovia» поступил под патронат рижского архиепископа, передав ему «отdет hеreditatem suam in terris..., quam in provincia Nalsen a progenitoribus suis noscitur possedisse» [662]"

Итак, Суксе унаследовал от предков землю (может быть известную под названием Шуксе [663])в Налыпенайской области. Когда Войшелк, сын Миндовга, а затем Тройден разорили опор­ные пункты врагов единства Литвы в Налыненайском крае, местная знать искала спасения за границей Довмонт с дружиной в 270 человек бежал во Псков, а Суксе в Ригу, Суксе того же поля ягода, что и известные нам по Рифмо­ванной хронике богатые нобили Туше, Мильгерин и Гингейке (см. стр. 137-138). Источник ясно говорит, что земельные вла­дения Суксе возникли давно и, конечно, не вдруг в результате его способности к грабежу, а сложились постепенно, в течение веков. Предки Суксе, как и предки других нобилей литовских, как и некоторые современные ему нобили прусские, еще сами ходили за плугом, стяжая богатство прежде всего путем подчи­нения не соседних народов, а своих менее состоятельных соседей-земледельцев .

Жалованные грамоты Ордена литовским и ятвяжским (судовским) эмигрантам не оставляют сомнений в их сословном тождестве с прусскими нобилями. Известный ятвяжский князь Скомонд (Скумант), согласно грамоте 1285 г. [664], получил прус­скую деревню с тем, что издревле к ней тянуло («villam... cum omnibus graniciis ex antiquo ad ipsam pertinentibus»), а также луг и поле. Ему даны «малые права» над кре­стьянами, включая и тех, которых он мог здесь поселить в дальнейшем («Item si iam prefati Sudovite in supra memoratis bonis aliquos rusticos locaverint, prout possunt, idem rustici eis parebunt, sicuti nostri nobis parare actenus consueverunt...»).

Сперва Орден чувствовал себя очень уверенно, видимо, рассчитывая вслед за пруссами покорить Жемайтию и Аукш1 тайтию, и потому жаловал беглецам земли прямо в Литве [665]. Так возникла грамота 1288 г., согласно которой прусский ландмейстер пожаловал Вальгуне «unsern getruwen... knecbt und sinen erben» пять семейств и землю в Литве (in gutym geleid), сопроводив документ многозначительной оговоркой: «оЬ wir uns dy Littown undirtanig mahin» [666].

С началом систематических вторжений в Литву появились и литовские перебежчики. Им жаловали земли и в Пруссии. Литовцу Сыргеле в 1291 г. из Рагнита дано пожалование на 10 гакенов земли и (как и Скомонду) «малые права» (clinen gericht und den genis, dor dovon vellit), за что он должен был служить конно и оружно (dinen mil pferdin, mit wapin nachs landis gewonheit) [667].

Однако наступление на Литву явно срывалось, и пожалования земель там уже стало недостаточно: новые вассалы Ордена нуждались в известном обеспечении на длительный срок войны. Тогда форма пожалования изменилась: стали жаловать беглецов землями в Пруссии с тем, однако, что впоследствии они могут быть обменены на земли в Литве. Литовцу Гигайле, который в Орден «geflogin hat durch beschirmunge cristengelouben», пожалованы в 1303 г. 2 гакена земли и свобода от десятины и крестьянских работ [668]. К этому сделано примечание: когда «das lant der Littowen mit den gnadin gotis k r i s t e n e mgel oub en und unsern brudern wirdt undirthan, danne sal Gygayle ufgeben dysse zcwen hocken mit irer zcugehorunge und sal nemen sin erb das her etzwan hatte i n sime 1 a n d e Oukaim» [669].

Следовательно, после перехода Литвы под власть литовских христиан и немецких рыцарей Гигайле должен был получить свои прежние наследственные владения и из них вернуть Ордену пожалованное.

Документ позволяет сделать вывод, что по социально-экономической природе литовские нобили идентичны [670] прусским: они тоже растущие феодалы-землевладельцы; это под­тверждается не только тождественными формулярами пожало­ваний, но и прямыми указаниями на их владения в Литве. Эти документы не случайны. В грамоте 1311 г. литовцу Махуце с братьями, получившим 4 гакена земли, сказано: «Рогго quando dei adiutorio hereditatem suam in Lithonia recuperabunt, ut valeant possidere, ex tunc predictos quatuor uncos nostre domui resignabunt»61.

Среди беглых литовцев встречались и «konige». Под таким названием известно го второй половине XIV в. пять свободных с владениями в 2-4 гакена при прусском праве и вергельде в 16-30 марок [671].

Хочу подчеркнуть, что эти грамоты не могут служить источником определения размеров земельной собственности беглых в самой Литве, как это кажется некоторым исследова­телям, делающим отсюда вывод об отсутствии там крупного землевладения до унии с Польшей. Рассуждая подобным обра­зом, нам пришлось бы признать что будущий византийский император Андроник располагал лишь несколькими городами: ведь в пору его эмиграции в Галичину здешний князь дал ему несколько городов «на утешение» [672]; князь Даниил, укрываясь в Польше от нашествия монгольских войск, получил от Боле­слава мазовецкого один город [673]. Подобных примеров множество.

Можно думать, что из Литвы бежали (как это видно по русским летописям) в первую очередь именно более крупные феодалы, чье положение поколебалось с упрочением велико­княжеской власти. За ними могли следовать их вассалы более мелкие феодалы, что как будто тоже отражено в гра­мотах.

В отношении этих людей Орден практиковал иную форму пожалования. Например, Еиготе и другие грамотой от 1315 г. были пожалованы 6 гакенами земли с тем, что по завоевании Литвы они получат взамен уже 9 гакенов (в поле Вайтемин) [674]; литовцы Дампсе и Плеппе в том же году получают 2 гакена, а по завоевании Литвы им будут даны 3 гакена [675]; беглец Леппе получил, согласно грамоте 1333 г., три гакена «in perpetuum possidendos», по завоевании Литвы ему следовало 6 гакенов (в поле Лайгове «circa castrum sitos eque frugalitatis») [676]. По­добные пожалования имели ясную цель: достаточным мате­риальным стимулом привлечь мелкий служилый люд на сто­рону Ордена. Богатые нобили, как мы видели, в подобном поощрении не нуждались.

Таково содержание жалованных грамот литовским нобилям. Этот источник в сопоставлении с прусскими актами и данными летописей и хроник делает наши познания о социаль­но-экономической природе литовской правящей знати более четкими и определенными.

Рассмотрим сохранившиеся литовско-немецкие договоры.

Литовско-немецкий договор 1323 г. возник в результате значительных дипломатических усилий литовского правитель­ства, которое использовало растущие противоречия между Орденом, с одной стороны, Ригой и еще некоторыми городами, с другой, заинтересованность Ордена и городов в поддержании экономических связей с землями Литовского великого княжества (см. часть III, раздел второй, § 2).

Обратимся к содержанию договора. Его заключил de koning van Lethowen Гедимин «mit rade unde mit vulborde» своих wisesten; текст был составлен в королевском замке в Вильно (uppe unseme bus to de Vilne) и скреплен королевской печатью («so bebbe wi unse koninglike inghezegel tbo dessen breven gehangen»). Договор заключен им с представителями Риги, Ордена, наместника датского короля в Ревеле, епископов дерптского и эзельского. Политический смысл договора в том, что он уста­навливает мир между сторонами. Но это лишь часть дела.

Договор ясно обнаруживает экономические и политические интересы сторон. Первой статьей договора провозглашается свобода торговли по воде и земле для жителей обеих сторон («Dat alle weghe in lande unde in watere open unde vri wesen scolen eneme jeweliken menschen to komende unde to varende, se tho uns unde wi tho em sunder jenegherllyge hindernisse»). С литовской стороны это распространяется на Аукштайтию, Жемайтию, Полоцк «und alle der Russen, de under uns besethen •sin»; с немецкой сторонына земли всех участников договора. •Эти земли вновь тщательно перечисляются, из чего как бы сле­дует, что тогдашней Литве и подвластной ей части Руси были известны и обычные торговые пути по Двине и Неману, а такжена Дерпт,Ревель,остров Сааремаа. Примечательно,что литовский король обещает рижское право всем, кто будет вести торговлю у него в стране («Uppe dat alle dinch tuschen uns vruntliken unde lefliken stan, so geve wi an unseme lande eme jeweliken meschen, de tho uns kumpt ol'te van uns varet, Ryges recht»).

Следующая часть статей посвящена взаимной защите прав собственности, ответственности за их нарушение (одна статья гласит: «Vortmer sin jeneghe dinch untferet in dat andere lant, dat seal men utantworden, wan dat geescheth wort»; другая, аналогичная статья устанавливает: «Is dat ос also, dat en man deme anderen guth ufte jenegerhande dinch untforet. an dat an­dere lant, dat seal men utantworden, wan dat gheescheth wert»).

Особенно интересны статьи, касающиеся возможности пе­редвижения из страны в страну свободных и несвободных лю­дей. Свободные имеют такое право: «Vortmer wil е i n v г i man varen van eneme lande an dat andere, des seal he weldich wesen»; несвободные же подлежат выдаче по требованию сторон: «Lopt en drelle van eneme lande an dat andere, den seal men utantworden, wan he gevorderet werth». Статьи не оставляют сомнений, во-первых, в наличии как в Литве, так и в Ордене несвободных и, во-вторых, в заинтересованности литовского короля, его советников, всего представленного ими класса в удержании за собой людей несвободных и привлечении в свою землю людей свободных.

Наконец, еще одна группа статей относится к защите судеб­ных прав представителей сторон. Одна из статей гласит: «Were dat also, das jeneghe manne unrech scude van deme anderen, de scolde dat vorderen, dar eme dat unrech gedan were, und& sine sake vorderen na des landes recht», т. е. пострадавший имеет возможность взыскивать с виновного по праву страны, где произошел конфликт. Если пострадавший не может добиться права в местной судебной инстанции, он может обращаться к высшей: «Were dat over also, dat eme dar пей vul recht gheschen mochte, so scolde he dat bringen an den lande s h e r e n dar eme dat unrecht inne geschen is, de seal e m e vulles rechtes helpen».

Статьи о судебных правах находятся в полном соответствии с отраженными в договоре развитой частной собственностью и социальным неравенством, и эти статьи примечательны для нас тем, что Литва выступает как страна, имеющая определенное судопроизводство, находящееся под властью «господ земли».

Договор дает представление и об одном из элементов синтеза литовских и русских общественных отношений: литовское правительство, используя налаженные русско-немецкие торговые связи, распространяет их на земли коренной Литвы. Это особенно ясно видно из торгового договора 1338 г.

Договор 1338 г. был предметом изучения в работах И. Ти­хомирова, Л. К. Гётца, Г. Шрёдера, И. Ремейки и других, посвященных истории русской, немецкой и литовской торгов­ли. Но это изучение никак нельзя считать законченным. Для нас договор важен тем, что он конкретно характеризует торговую политику литовского правительства и показывает одну из форм синтеза литовской и русской экономики, он восходит к прежним русско-немецким договорам, лишь модифицируя их применительно к условиям Литовского великого княжества. В сочетании с другими источниками он позволяет судить о ха­рактере и размерах литовской торговли (см. часть III, раз­дел первый, § 1).

Договор заключен от имени литовского короля Гедимина, его сыновей и бояр («vulbort des konighes van Leltowen, unde siner kindere unde alle siner boyarlen»), имеются в виду вероятно литовские бояре. Значение русского элемента подчеркнуто в следующей фразе, где упомянуты епископ полоцкий, князья полоцкий и витебский и сами эти города («unde mil vulbort des biscopes van Ploscowe, des konighes unde des stades van Ploscowe unde des konighes van Vylebeke unde des stades van Vitebeke»). Договор заключен с представителями Ордена и Риги сроком на десять лет.В нем есть ссылка an den olden vrede (ст. 2).

Смысл договора в обеспечении нормальной торговли между сторонами. С этой целью договором предусмотрены прежде всего меры к безопасному использованию Двины в качестве торгового пути. Было решено создать мирную зону (vredelant) на Двине у устья реки Эвясты, в районе Ницевре (Nycevre), Успальде (hofstede... Uspalde) и деревни Стрипаине (dorpe dat het Stripayne); выделялась особо мирная зона в ли­товской земле, в районе Бальнике (Balnike), Кедрайхе (Kedrayche). Неменсиане (Nemensyane) (см. ст. 1, ср. там же, ст. 2). Двина, вверх и вниз по течению, должна быть свободна для купцов и христиан, и язычников (ст. 3); объявлена свобода торговли по Двине и ее притокам вверх от р. Эвясты, а вниз от устья Эвясты купцы получали свободный путь по берегам реки на дальность полета стрелы (согласно ст. 5: «Vort seal over van beyden syden der Dune benedder dor Ewesle nedderwarl veligh wesen eneme jewelikem kopmanne also verne, alse he m}'t ener keygen werpen magh»).

Специальная забота о безопасном передвижении купцов по Двине, где издавна происходили грабительские стычки рыцарей с горожанами и литовцами, сочетается со свободой торговли в пределах договаривающихся сторон, для тех, кто благополучно минует с товаром эту мирную зону и достигнет Полоцка, Вильно, Риги и других центров. Им по ст. 7 дан vrighe (loyse) wegh («чистый путь»): «svan de Dusche kopman kumt int lant tho Lettowen ofte to Ruslande, so magh he varen in dat lant, wor dat he will; desghelik de Ryscesche efte de Lettowesche copman, svan he kumt to Ryghe, so magh he varen, wor he wil, int lant tho Liflande also verne, alse de mester ret» (ср. ст. 4, где подчеркнута гарантия безопасности жизни и имущества lyves unde ghudes).

Любопытны оговорки, касающиеся «мирной земли» в районе Двины: нарушитель мира в этой земле подлежал смерти, но житель «мирной земли», погибший за ее пределами, не обеспечен защитой договора (ст. 6); равно же не обеспечен защи­той и купец, если он погиб в соседней договаривающейся стране во время похода на нее войск его государства (ст. 8).

Договор закрывает возможность использования мирной земли (dor de vredelant) в качестве пути беглыми людьми обеих сторон, вывозящими украденное имущество: по требованию имущество подлежит возврату, хотя об ответственности вора в договоре речи нет; похищенное имущество, которое вывезено беглецом dor de unbevrede lant, возврату не подлежит (см. ст.10,. часть вторая [677]). Можно заключить, что путь по Двине находился все же под должным контролем.

Определен и порядок судебного разбирательства конфлик­тов в среде купечества. Тяжбы купцов обеих сторон друг с дру­гом, включая и обвинение в краже, подлежат разбору на месте происшествия («dar dat schut») (ст. 9, часть первая и ст. 10, часть первая). В случае возбуждения иска по стародавним делам (umme olde sake) следует (согласно ст. 11) обращаться к суду по месту жительства обвиняемого, не прибегая к самоуправству (ne ne pandinge don) [678]. При возникновении спора в среде не­мецких купцов, находящихся в Литве или на Руси, его решение откладывается до их возвращения в Ригу; разбор спора, воз­никшего при аналогичных условиях среди литовских или рус­ских купцов, подлежал рассмотрению их старейшины («dat scholen se thogeren wente vor eren oversten»ст. 9, часть вторая)-

На договоре лежит печать острейших литовско-немецких и русско-немецких противоречий. Показательно и то, что представителям Литвы удалось добиться установления неко­торых гарантий безопасности торгового пути по Двине. Этим договором литовское правительство, используя большую заин­тересованность Ордена в поддержании торговли с русскими и литовскими землями великого княжества, добилось значи­тельного успеха официального признания своего права на торговлю в Восточной Прибалтике. Нет нужды пояснять, что,, согласно и формуляру, и содержанию договора, Литва пред­стает перед нами не как военно-грабительская держава какоголибо князя, а как страна, имеющая устойчивое государствен­ное устройство и правительство, последовательно проводящее определенную политику [679].

В актовом материале более позднего времени наше внимание

особенно привлекает один источник жалоба жемайтов на Орден от 1416 г. Она была отправлена в одном варианте папской курии, а в другом светским и церковным князьям в самый разгар борьбы Польши с Орденом на соборе в Констанце. Со­хранился и ответ Ордена на эту жалобу. Указанные документы на латинском языке частично опубликованы А. Прохаской 655 и на старонемецком полностью А. Доубеком [680].

В этих документах нас интересует один вопрос: как сами < жемайтские нобили-бояре, лишь недавно с помощью Литвы вышедшие из-под ига Ордена (1409 г.), трактовали вопрос о своем экономическом и общественном положении. Хотя жалоба составлена в начале XV в., но, как }гвидим, в ней рассматри­вается история давности, по крайней мере, трех поколений. Своим содержанием она, несомненно, перекликается с Христбургским договором.

В жалобе (как и в Христбургском договоре) не сказано, что ее составляли нобили, но легко заметить, что именно они го­ворят от имени жемайтов. Прежде всего они утверждают, что от начала своего существования были знатными и свободными и владели полученным от отцов имуществом на наследствен­ном праве при той или иной свободе распоряжения им: «das wir von anbeginste vnsers orsprunges woren vnd syn edele vnd recht fry, vnd vnser veterliche gutere, von anfallunge mit erbrechte, vnd mit czemlicher vnd mit ganczer fryheit besessen han fredlich vnd gernet, vnd woren keynem vorbunden czu dynste» [681].

Немецкий Орден интересовали не души жемайтов, а их имущество: «sy haben nicht gesucht vnser selen dem woren gote czu wynnen, sunder vnsere erbe vnd gutere, vnd lande, haben gesuch czu nemen vnd czu bekummern» 6i. Описывая далее на­сильственные действия Ордена, составители жалобы предстают перед нами как землевладельцы-феодалы, ставшие таковыми еще в пору отсутствия в Жемайтии государственной велико­княжеской власти.

Во-первых, рыцари пытались отнять их наследственные владения, полученные от отцов, дедов и прадедов: «vnsere erbliche besiczungen, welche wir von vnser vetern, elder nuetern vnd grosuetern gehat haben czu iren notczen nomen, vnd mynerten vnsere frunchte alle vnser benslocke, vnd andere noczlichkeit vnsers lebens, von vns nomen weder got vnd gerechtikeit» [682].

Во-вторых, их самих принуждали к рабскому труду, чуж­дому их природе, и,кроме того, отнимали у них зависимых лю­дей: «vnd dornoch czu knechtlichen werken (ad opera servilia это выражение очень напоминает жалобу пруссов, отраженную в Христбургском договоре) vnsere helfe, dy fon gabe der naturen frye woren czufugeten, vnd also mit mancherleie vntreglichen burden vns beswerten, vnsere knecht e, eygenen, gebuyern vnd czynslute (servis, proprietariis, rusticis et tributariis nostris) ane ale gerechtikeit vns berobeten».

Далее, Орден чинил препятствия торговле и вообще связям жемайтов с соседями: «vnd och vorboten vns czuczyen in dy nesten lande czu ubende koffenschaf, vnd durch andere vnser gemeynen notdorften, vnd glich vnsere nocwere dy vns suchen wolden mit koffenschaft vnd mit andern liblichen notdorften, nicht wolden czu lossen».

Наконец, Орден забирал у них детей в заложники, грабил и убивал знатных бояр и их семьи. Приводимые в жалобе факты перекликаются с теми, что известны нам о нобилях XIII-XIV вв. Например, frewelich berobel был некто Киркутис, один из mechtigen bayoren; другого g г о s е п edlen baioren Виссигине захватили с семьей и убили; у namhaftigen edln man Свалкена «сожгли его дом, с его деревнями и с жителями этих деревень» [683].

Очень важно, что жемайтские нобили ссылаются в этом доку­менте на исторический пример своих прусских собратьев, остав­шихся под властью Ордена и низведенных на несвободное по­ложение: «Wir vorstehen wol vnd syns gewar geworden, wy dy selben brudere dy prussen, welche sylange haben vndergedrucket czu irem dynste, nicht wol in dem globen gelart baben, wen do sy i r e gutere vnd land (terris bonis et hereditatibus ipsorum) bekummert haben, do haben sy sye gebrocht in dorftlich d i n s t (ipsos in servitutem miserabilem redigerunt eosque cum liberis ipsorum ad servilia opera quotquot excogitari poterint et labores continuos posuerunt)» [684].

Насколько литовское правительство посчиталось с нуж­дами жемайтских нобилей, можно в известной мере судить из жалованной грамоты Жемайтии (1492 г.), древнейшая часть которой восходит ко времени Витовта [685]. Приведенный текст жалобы, как и другие рассмотренные нами источники, подтверж­дает сходство общественных отношений пруссов и жемайтов.

Итак, жемайтские землевладельцы, располагающие на­следственными владениями, домами, деревнями и разного рода зависимыми людьми, это явление, восходящее, как свиде­тельствует источник, к далекой старине.

Актовый и дипломатический материал при его комплексном сравнительно-историческом рассмотрении приобретает перво­степенное значение для изучения истории имущественного, социального неравенства и формирования классов в Литве (жалованные грамоты литовского и орденского правительств литовским нобилям, документы спора литовского правитель­ства с Орденом по крестьянскому вопросу, жалоба жемайтов).

Жалованные грамоты белорусским и жемайтским землям раскрывают характер объединительной политики литовского правительства, структуру общественного и государственного строя Литовского великого княжества. Договоры с Русью, Орденом и Польшей, а также документы переписки с папской курией, городами и духовенством позволяют судить о функ­циях Литовского государства XIII-XIV вв. и особенно об его внешнеполитической деятельности.


Часть вторая ИСТОРИОГРАФИЯ
1. РУССКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ

Русская дворянско-буржуазная концепция образования Ли­товского государства (точнее говоря, Литовского великого княжества, ибо именно его имела в виду эта концепция),сложилась не вдруг. Выступив в качестве наследницы взглядов средневековых хронистов, она в течение XIX начала XX в. претерпела заметные изменения; на ней сказывался общий уро­вень развития литванистики и отражались политические пере­мены в самой Российской империи.

Беря проблему в целом, можно заметить, что крупнейшие русские дворянско-буржуазные историки (Н. М. Карамзин, С. М. Соловьев, В. О. Ключевский) в своих трудах уделили древней Литве мало места, углубленная же разработка исто­рии Литвы, начатая украинскими исследователями истории и права Ф. И. Леонтовичем, В. Б. Антоновичем, М. Ф. Владимирским-Будановым, Н. П. Дашкевичем, М. С. Грушевским, продолженная трудами М. К. Любавского и А. Е. Преснякова, так и не привела к специальному изучению истории дофеодаль­ной Литвы и раннефеодального Литовского государства, ограничившись общим освещением некоторых вопросов его поли­тической эволюции.

В нашу задачу не входит писать историю литовской исто­риографии. Последующие очерки имеют другую цель пред­ставить возможно более полно русскую дворянско-буржуазную концепцию образования Литовского государства. Говорим «рус­скую» потому, что тогдашние украинские историки, в основном, разделяли взгляд своих русских коллег.

Н. М. Карамзин считал литовцев XIII в. «мужественными разбойниками», которые занимались «единственно земледе­лием и войною». Сей народ «презирал мирные искусства граж­данские, но жадно искал плодов их в странах образованных, и хотел приобретать оные не меною, не торговлею, а своею кровию. Общая польза государственная предписывала нашим князьям истребить гнездо разбойников и покорить их землю, вместо чего они только гонялись за литовцами» [686]. При такой постановке вопроса, разумеется, не оставалось места для изуче­ния собственно истории Литвы, ни экономической, ни полити­ческой, ни культурной.

К сожалению, подобный взгляд на древнюю Литву оказался весьма живучим. В труде С. М. Соловьева находим главным образом краткие упоминания о борьбе Руси с «диким соседом» Литвой [687] и некоторые сведения о политической исто­рии последней. Случайный характер имеют и сведения о Литве в курсе лекций В. О. Ключевского [688]. Жестокая русификатор­ская политика царизма в Литве, постоянные похвалы, возно­симые этой политике в официальной светской и церковной пуб­лицистике, которая неотступно по пятам следовала за историографией [689], иногда сливаясь с ней,все это обусловило господство великодержавных взглядов в трактовке литовского прошлого [690].

Однако под влиянием растущего революционного и нацио­нально-освободительного движения «литовский вопрос» нашел свое место в официальной историографии. В 30-х годах XIX в. Н. Г. Устрялов выступил со специальной статьей «Исследова­ние вопроса, какое место в русской истории должно занимать великое княжество Литовское». Ответ на этот вопрос был дан им в соответствии с определенным пониманием сущности Ли­товского великого княжества. Н. Г. Устрялов выступил против тех, которые «смотрят на Литву и соединившиеся с нею об­ласти, как на польские провинции» [691], и, поверив «польским писателям, смешали Литву с Польшею, вообразили, что Ли­товское княжество возникло по тем же началам, как образо­вались германские государства» [692], где «нашествие сильных иноплеменников» уничтожило «самостоятельность слабого на­рода» и дало начало «новому государству, в коем господствуют законы, язык, нравы и обычаи победителей», которые, наконец, полагают, что Литовское государство возникло «на развали­нах русских заднепровских княжеств» и потому считают его чужим и не дают ему места в русской истории [693].

Этой точке зрения Н. Г. Устрялов противопоставил свою. Нельзя признать Литву сильным государством, ибо она «в собственном смысле, заключаясь в пределах нынешней Виленской губернии, обитая среди дремучих лесов в бедности, в грубом невежестве, до времен Гедимина с трудом отбивалась от русских князей, от ливонских рыцарей, всегда была народом малочисленным, слабым и тем менее могла взять перевес над соседями в гражданском устройстве, что до исхода XIV столетия она постоянно была погружена в язычество и не имела письменных законов» [694].

Спрашивается, каким же образом сложилось Литовское государство и затем Литовское великое княжество? «Не силою, не храбростью Литвы,отвечает Н. Г. Устрялов,а умом, искусством, политикою Гедимина соединились русские кня­жества за Днестром в одно целое и образовали великое княже­ство Литовское» [695]. Нетрудно видеть, что проблема образова­ния государства в Литве здесь подменена вопросом о соеди­нении русских земель с литовскими; притом самой Литве почти не оставлено места.

Теперь, через сто с лишним лет даже трудно понять выра­жение, что «вместе с русскими землями в состав Литовского княжества вошла и Литва в собственном смысле» [696].

Но Н. Г. Устрялов смотрел на это иначе: Гедимин «действо­вал русскими против русских так точно, как и государи москов­ские, и гордился именем русского князя. От того при нем и пер­вых преемниках его, в основанном им государстве все было русское, вера, язык, гражданские уставы, понятия, нравы, обычаи» [697]; «самые князья литовские, рожденные от русских княгинь, женатые на русских княжнах, крещеные в православ­ную веру, казались современникам потомками Владимира Святого».

Оценив таким образом сущность Литовского государства, Н. Г. Устрялов без большого труда нашел ему и место в рус­ской истории: «Доколе оно (Литовское великое княжество. В. П.) было самостоятельно, имело своих князей из дома Гедиминова, сохраняло все черты русской народности и спорило с Москвою о праве господствовать над всею Русью, историк обязан говорить с равною подробностью о делах литовских и московских и вести оба государства рядом так точно, как до начала XIV столетия он рассказывал о борьбе удельных рус­ских княжеств... Положение дел будет одно и то же, с тою единственно разностью, что в удельное время было несколько систем, а тут только две: московская и литовская. Эт.о будет продолжаться до исхода XVI века».

В последующий период место Литвы в русской истории будет иным: «когда угаснет дом Гедимина и отчина его соеди­нится с Польшей», то «великое княжество Литовское, опутанное цепями иноплеменников» займет свое место «на втором плане» «картины» нашей истории. И, наконец, когда благодаря государственной мудрости Екатерины II восточная и западная русские земли сольются в одну Российскую империю, «с тех пор литовская история должна умолкнуть» [698]. Как видим, Н. Г. Устрялов был готов предоставить место Литве в истории, но предварительно эту Литву он объявил Русью [699].

Такова концепция Н. Г. Устрялова. Мы рассмотрели ее более подробно потому, что этой концепции необыкновенно повезло: последующие исследователи в сущности лишь под­правляли и подновляли ее, и в модифицированном виде она сохранилась в русской историографии вплоть до Октябрьской революции.

В 60-70-х годах появились работы Н. И. Костомарова, М. Кояловича и И. Беляева, посвященные древней Литве. Если Н. Г. Устрялов считал русской Литву, то П. И. Косто­маров пошел еще дальше: западнее Литвы он увидел пруссов, которых и предложил считать предками руссов. Не варяжские, а прусско-русские князья создали, по его мнению, государство на Руси. Это утверждение не более, чем научная фикция. Од­новременно Н. И. Костомаров обратил внимание на то, что в XIV в. значительная часть Руси попала под власть литовских князей.

Это уже была историческая реальность.

Соединив фикцию с реальностью, Н. И. Костомаров сделал следующий общий вывод о роли Литвы в русской истории: «Литовцам суждено было два раза стать орудием великих пере­воротов, двигавших судьбу нашу, первый,когда случилось призвание русско-жмудских князей; второй когда со­вершилось подчинение западных и южных русских областей силе литовских государей в XIV веке» [700], правда, «на этот раз роль литовской силы и ограничилась только половиной Руси», но все же «в этой половине повторилось в XIV веке то, что случилось со всей Русью в IX веке» [701].

Ничто не пропадает бесследно. Недавно удивительный вы­вод Н. И. Костомарова был заново изложен и развит уже от имени одного бывшего польского историка, о котором речь будет впереди.

Дважды сыграв роль фатума в русской истории, литовцы, волею Н. И. Костомарова, сами оставались в первобытности: «два раза давши толчок славянскому миру», литовское племя «возвращалось в тесный круг своего недвижного быта» [702].

Пока царизм кромсал и уродовал Украину, Белоруссию, Литву и другие народы в реальной жизни, историки проделы­вали то же самое с историей этих народов в своих трудах. Тому пример «Лекции по истории Западной России» (1864 г.) М. Кояловича.

Западной Россией он называл Украину, Белоруссию и Литву. Свой взгляд М. Коялович мотивировал следующим образом: «Называя эту страну Западная Россия, мы очевидно смотрим на нее с тех русских пунктов, совокупность которых насе­лена более плотным и цельным русским народом, т. е. с сере­динной части русского населения, серединной России»; смотря на историю этих народов с «русских пунктов», историк не допу­скает «большой погрешности», и в то же время подобный взгляд имеет «более важное значение, чем это может казаться с пер­вого разу», ибо «в срединной части России» без сомнения «скрываются самые твердые задатки народной и государственной русской жизни, а следовательно, и жизни западно-русской»; кроме того выступает и то удобство данной концепции, что «и в современной действительности она есть лучший залог нераз­рывности Западной России с Восточной Россией» [703].

После польского восстания автор считает нужным отметить, что в Западной России издавна шла борьба русско-польских интересов, что там народ был чужд верхнему, шляхетскому слою общества и что поэтому «западно-русская история есть история демократизма (т. е. народа.В. П.), ищущего своей древней, родной аристократии, т. е., вообще говоря, русской православной аристократии» [704]. Как видим, Литва вместе с другими народами, предстает здесь не как субъект истории, а как объект борьбы М. Кояловича с польской шляхтой за права близкой его сердцу «родной», «православной аристократии».

Высказывает он некоторые соображения и об образовании государства в Литве, имея в виду, что Литва это «стороже­вой полк русский, защищавший русский народ от прусских и ливонских рыцарей», что «литовский народ и в научном от­ношении заслуживает особенной заботливости» [705]. Государство в Литве образовалось так. Когда в Западной России появи­лась государственность, то соседние литовцы отодвинулись на север; «подвигаясь от русских на север, они неизбежно знако­мили с ними своих единоплеменников верхних литвинов, которые, впрочем, и сами знакомились с русскими через Белоруссию».

После монгольского нашествия новые массы русских придвинулись к литовским пределам; это «явно вызывало Литву двинуться на юго-восток и утвердить свою власть над русскими Западной России, представлявшими теперь легкую до­бычу и даже расположенными признать над собой литовскую власть, чтобы иметь в ней защиту от татар. Объединение между этими новыми силами литовскими и русскими и устройство ими новой западно-русской государственности подвигалось очень быстро и легко. Литвины Верхней Литвы, давние соседи русских, скоро забыли прежние счеты и пересоздавались в рус­ских» [706].

Пока жители Аукштайтии «пересоздавались в русских», не теряли времени и жмудины: под натиском Ордена у них оста­вался в сущности один выход «незаметное, легкое и безо­пасное для их государственности сближение и слитие с западно-руссами» [707], поэтому они начинают «подаваться мало-по-малу назад и подвигаться на свой верхне-литовский и затем западно-русский народ». Оказывается, что в этих затейливых передвижениях вся сила и корень дела: «этим особенно движением мы объясняем себе быстрое возникновение Литовского государства в XIII столетии и полагаем, что ему дала начало собственно жмудская отрасль ли­товского княжеского рода, тогда как прежде созидали литов­скую государственность в Полоцке, Новгородке верхне-литовские князья» [708]. Выдвинув эту маловразумительную концепцию, М. Коялович, как и его предшественники, не позабо­тился о какой-либо ее аргументации.

Прямое развитие взгляда Н. Г. Устрялова на древних литовцев находим у славянофила И. Д. Беляева. По его мне­нию, литовская цивилизация была заимствована у полочан, которые некогда господствовали в Литве: «литовцы выступили на поприще истории более или менее русскими людьми: у них литовского оставалось за это время только язык и религия, и некоторые исконные обычаи, не шедшие вразрез с русскою цивилизацией, других особенностей (т. е. отличий.В. П.) от полочан они не имели». И это было «главной причиной их неимоверных успехов в первые полтораста лет их исторической деятельности» [709].

Но И. Д. Беляев в отличие от Н. Г. Устрялова склонен видеть и некоторые особенности в истории Литвы, точнее, в истории ее княжеской власти. Он ставит вопрос: «Какое же значение имела в Литве княжеская власть племенных литовских князей?» и отвечает: «Княжеская власть в Литве имела почти такое же значение, как и в Полоцке. Это подтверждается тем, что русские города Полоцкого княжества охотно подчинялись литовским князьям, чего, конечно, нельзя бы было ожидать, ежели бы литовская княжеская власть не походила на княже­скую власть полоцкую. Но не следует отрицать, что в литов­ской княжеской власти были и свои характеристические черты, вследствие которых эта власть вдруг сделалась могуществен­ною и как бы несокрушимою».

Эти отличительные черты: а) «в Литве княжеская власть досталась литовцам же, а не пришлым князьям как в Полоцке, следовательно князья имели большую поддержку в единоплеменности подданных»; б) «литовские князья были богатые и сильные землевладельцы, еще до получения княжеской власти у них были целые полки слуг, принадлежавших им на частном праве, независимо от государственной власти; следовательно земщина не могла им грозить изгнанием, как это бывало с полоцкими князьями, которые нередко соглашались на невыгод­ные условия, только потому, что некуда было деваться»; в) княжеская власть в Литве была ограничена, «только это ограничение у литовских князей было не в пользу парода», как в Полоцке, а «в пользу прежних княжеских товарищей, богатых и сильных землевладельческих родов», возникших, впрочем, по новгородско-полоцкому образцу [710]. Литовскую историю, как и русскую, творят, по И. Д. Беляеву, именно князья: «Литовская земля, с падением могущества полотских русских князей, представляла рассыпанную храмину, пока не собрал ее Гедимин» [711].

Приведенные здесь соображения, можно сказать, завершаются и увенчиваются тем, что написано по этому поводу в изве­стном издании «Белоруссия и Литва» (1890 г.), выпущенном П. Н. Батюшковым по «высочайшему повелению» под руковод­ством министерства внутренних дел, при сотрудничестве профес­соров Киевской духовной академии. Издатель счел нужным откровенно сказать о причинах, «побудивших министерство внутренних дел обратить внимание на историю западных окраин».

Суть в том, что «в конце 50-х годов ни в одном центральном учреждении империи не имелось точных сведений по стати­стике и этнографии западных губерний России. Русская историческая литература и периодическая печать того времени верили на слово источникам польского происхождения, иногда апокрифическим, часто измышленным и всегда тенденциозным. Извращая бытовые данные и тем отрицая самобытность древ­них элементов Западной Руси, польская печать, а за нею и русская, в известной ее части, не признавала неоспоримых народных прав России на западные ее окраины». Дело, оказывается, дошло до того, что «даже многие находящиеся на служ­бе по разным ведомствам лица подчинялись бессознательно влиянию польских идей, действуя в районе возложенных на них обязанностей, во вред государственным интересам» [712]. Оставляя этот назидательный факт для зарубежных любителей потолковать о независимости науки от политики, обратимся к концепции истории древней Литвы, истинность которой была апробирована самим министерством внутренних дел.

«В общих чертах исторические отношения между Литвой и Русью,сказано в этом «охранительном» издании,можно представить в следующем виде. Сначала юго-западные и запад­ные русские племена, сильные своим единением с остальными частями Руси, постепенно берут верх над литовскими племе­нами, проникают в их пределы, поселяются между ними и мало-помалу подчиняют их своей власти и гражданственности. Но с конца XII и особенно в XIII веке литовские племена,, теснимые с севера и северо-запада пришлыми немецкими орде­нами Ливонским и Тевтонским, с юга поляками и с юго-во­стока русскими славянами, начинают сплачиваться в одно государство и подчинять своей власти соседние славяно-русские племена, ослабленные к тому времени разделением рус­ского государства на уделы и татарским нашествием на Русь.

Таким образом, к началу XIV века в пределах нынешнего Северо-Западного края России образовалось из литовских и русских племен могущественное Литовско-Русское государство, в котором однако же русский язык и русская граждан­ственность получали все более и более видное значение. Но окончательному, естественному слиянию литовских и славяно­русских племен в один народ помешал противоестественный союз русевшей и склонявшейся к православию Литвы с католической Польшей, вызванный, главным образом, угрожавшей обоим государствам опасностью от немцев, и возобновлявшийся несколько раз» [713].

Относительно причин образования Литовского государства министерское издание также внесло полную ясность. Объеди­нение бедной и дикой Литвы [714] объяснено факторами внешне­политическими: «Во время борьбы с Русью мелкие литовские князья начали соединяться и составлять союзы для общего действия... Подобные союзы со старейшим князем во главе, естественно, вели к собиранию литовских родов и племен в одно государственное целое и пролагали путь единодержавию» [715]. Эта «естественная» формула дополнена еще одной, касающейся тех сил, опираясь на которые, Миндовг созидал государство. «Способы», которые для этого употребил Миндовг, «состояли в том, что он посредством Литвы удерживал и приобретал рус­ские земли, а опираясь на ополчения своих русских областей, подчинял себе разрозненные мелкие литовские владения» [716].

Если отвлечься от разного рода второстепенных деталей, то общий итог достижений «охранительного» направления рус­ской историографии можно свести к нескольким положениям.

а) Дикий и бедный литовский народ выступает не как субъект истории, а как объект воздействия русских племен.

б) История образования Литовского государства подменена образованием Литовско-Русского государства, которое рассма­тривается как результат внешнеполитических условий и прежде всего взаимоотношений русских племен с литовскими.

в) Непосредственная организация государства изобра­жается как плод усилий князей Миндовга и Гедимина.

г) Литовско-Русское государство оценивается как «естественный» союз православных славяно-русских и «русевших» литовских племен, союз, который был нарушен вызванным причинами внешнеполитического характера-«противоестественным» соединением Литвы с католической Польшей.

Расставаясь с теми представителями официальной историографии, которые в сущности не вели самостоятельной разра­ботки истории древней Литвы, обратимся к специальным научным исследованиям. Конечно, в них мы уже не встретим неле­пых утверждений, будто литовцы и пруссы это славяне, конечно, у них мы найдем значительный материал посильно проанализированных первоисточников, которые с пользой можно употреблять и поныне, но что касается концепции...

Впрочем, предоставим слово зачинателю научной разработки истории древней Литвы В. Б. Антоновичу: литовское племя «с удивительной быстротой» стремится «создать обширный политический организм», пользуясь тем, что «исторические обстоятельства... отдают в его распоряжение обширную территорию, населенную родственным ему и гораздо более развитым и цивилизованным племенем». Но затем «внутреннее бессилие поражает этот, по-видимому, могучий политический организм; едва он успел сложиться, он ищет уже посторонней точки опоры, подчиняется влиянию соседнего государства (т. е. Польши.В. П.), гораздо более слабого материально и совершенно ему чуждого по культуре»; под его давлением Литовское княжество медленно «замирает» [717].

Где же скрыты причины этого странного явления? «Причины этого внутреннего разлада лежали в тех условиях, которые вызвали и сопровождали рост могущества великого княжества Литовского: в быстроте этого роста и в племенной разновид­ности двух этнографических.типов, вошедших в состав одного политического тела». Вот и получилось, что «эти национальные начала, сливаясь внешним образом, не имели времени для того, чтобы взаимно уразуметь в достаточной степени бы­товые, сложившиеся у каждого из них формы, чтобы взаимно пополнить положительными качествами каждого из них сла­бые стороны своего развития и чтобы слиться, таким образом, в одно органическое тело». Связь между ними остается внеш­ней, «вызванной почти исключительно политическими обстоя­тельствами и отношениями».

Другая причина «внутреннего разлада» в том, что «необходимость интенсивной внешней борьбы с крестоносцами отвле­кает ежеминутно внимание лучших и самых даровитых правителей от занятий внутреннею плодотворною организацией государства и нередко принуждает их к поступкам и мероприя­тиям, не согласным с интересами их внутренней политики». Таким образом, «среди бесконечных битв, походов и политиче­ских сделок с могущественным и опытным противником внутренние дела государства предоставляются на волю судьбы и установившихся обычаев» [718].

Отсюда следует вывод, что «отношения двух начал, этно­графических и бытовых, входивших в состав великого княже­ства Литовского, попытки к их взаимному сближению и взаимное их воздействие друг на друга, составляют главный интерес... истории великого княжества Литовского в ука­занный период времени» [719].

Отодвинутый по традиции на второй план вопрос об образовании Литовского государства получает у В. Б. Антоновича следующее решение. До XIV в. в Литве не было даже «первых начал государственности» в виде возникающих городов [720]. Наблюдается «полное отсутствие и монархической власти, которая бы успела подчинить своему авторитету сколько-нибудь значительные части литовского племени»; власть «известных летописцам начальников простиралась только на незначительные сельские округи, на отдельные волости; вожди эти были скорее волостные старшины, правдоподобно представители от­дельных родов и кланов, чем монархические правители в государственном смысле слова» [721]. До половины XIII в. «литов­ское племя не составляло государства; оно представляло рассыпанную массу небольших волостей, управлявшихся независимыми вождями, без всякой политической связи друг с дру­гом. Народы литовского племени объединялись только общ­ностью этнографической и культурной» [722].

Как же «рассыпанная масса» превратилась в государство? На передний план вновь выступает спасительный внешний фактор, с одной стороны (немецкой) ускоряющий, с другой (русской) созидающий: «исторические внешние условия за­ставили литовцев ускорить политическую организацию всего племени и заменить мирную, опиравшуюся исключительно на нравственном влиянии власть жрецов, властью князей, воору­женных мечем, необходимым для спасения самобытности племени». Немецкие рыцари наступают, истребляя «почти безо­ружные, разрозненные... скопища литовской деревенщины» [723]; в течение десятилетий, когда в кровавой борьбе гибла за волостью волость «литовские племена убеждаются, что без прочной государственной связи» им не сдобровать, но и создать «эту связь из собственных элементов они бессильны; потому они стараются примкнуть к государствам ближайших соседей» [724]. Помогло литовцам то, что пруссы и латыши с помощью полоц­ких и поморских князей вели борьбу против Ордена, и литовцы, «пользуясь своим выгодным географическим положением, ус­пели создать более прочный государственный строй и потому встретили борьбу с более стройными силами» [725]. Где нашли литовцы эти силы? Дело в том, что «ни полоцкие, ни поморские князья» не имели «ни достаточных сил и авторитета, ни достаточного времени для того, чтобы сломить вековые привычки литовцев и из рассыпанной группы кланов соз­дать быстро, среди борьбы, стройное и прочное государство» [726].

Поэтому «силы эти литовцы приобретают вследствие новых отношений, в какие они стали к Руси в течение XIII столетия», решающее значение имел «факт окончательного образования Литовского княжества на русской территории» после захвата Новогородка, Черной Руси [727].

Дальше все идет гладко, ибо на Руси Миндовг черпает силы для укрепления своей власти в Литве и, наоборот, в Литве для наступления на Русь. Автор даже не чувствует, что находится в заколдованном кругу. «Расширяя границы своих владений на Руси с помощью литовского ополчения из своего Керновского удела, Миндовг приобретал в покоренных им русских землях новые силы, которые давали ему возможность и продолжать дальнейшие завоевания на Руси и поставить в зависимое от себя положение других соседних с его владениями мелких литовских родоначальников; группируя таким (каким? В. П.) образом силы, князь Кернова и Новгородка Литовского посредством Литвы удерживал и приобретал рус­ские земли, и, опираясь на ополчения своих русских областей, подчинял себе разрозненные мелкие литовские владения» [728].

Отсюда вытекает и оценка роли литовских князей. Миндовг, действуя вышеуказанным нехитрым способом, «первый про­ложил исторический путь к образованию Литовского государ­ства, следуя по которому, Гедимин и его наследники спасли самобытность литовского племени и доставили государственный центр для разрозненных западнорусских областей» [729]. Именно в забвении русских «начал» причина упадка Литвы, якобы происшедшего по смерти Миндовга. Тогда «представи­тели литовского народа пытались опереться исключительно на свои национальные начала: язычество и обособленность отдель­ных земель; они упорно отбивались от единения с христианской Русью и, таким образом, лишились поддержки того эле­мента, который мог бы им оказать единственную возможную помощь для спасения самостоятельности их собственного пле­мени».

Эту ошибку исправил Гедимин. Витень и Гедимин «были действительными основателями могущества великого кня­жества Литовского» [730], с ними связано призвание «русских сил к участию в защите интересов литовско-русского государ­ства» [731]. Род Гедимина понял, что для спасения отечества «им необходимо отказаться от исключительного преобладания на­циональных литовских начал и что они смогут извлечь новые силы для борьбы, только обратившись за помощью к Руси как вошедшей уже в состав великого княжества Литовского, так и сопредельной с ним» [732].

Что можно сказать о взгляде В. Б. Антоновича? Отсутствие в истории Литвы «спасительных» варягов крайне затрудняло российских исследователей. Он нашел выход из положения. Па смену беляевской «рассыпанной храмине», собранной Гедимином, пришла «рассыпанная масса» небольших волостей и кланов; на смену Полоцку выдвинут Новогородок. Князья отсталой Литвы Миндовг, Гедимин и их потомки собирают свою землю с помощью призванных русских «сил» и «начал» и соз­дают основной центр своего государства на нелитовской территории.

Более глубокий подход к проблеме находим у Н. П. Дашкевича, современника и основного оппонента В. Б. Антоновича. Исходная позиция Н. П. Дашкевича мало отличается от только что охарактеризованной. Желая проследить «процесс возникновения и развития литовско-русского государства с древнейших времен до падения его», автор также ставит его в плоскость этническую и внешнеполитическую, ибо сосредоточивает внимание «почти исключительно «на двух» основных течениях западно-русской истории со времени татарского нашествия», во-первых, «на попытках литов­ских князей к собиранию русских земель, попытках, согласовавшихся с стремлениями самого русского народа» и, во-вторых, «на усилиях Польши овладеть южно-русскими землями и воспользоваться приобретениями Литвы под видом унии с нею» [733].

Н. П. Дашкевич, как и его предшественники, считает, что «завоевания литовских князей разрослись в обширное государ­ство, которое называлось Великим княжеством Литовским, но было в сущности русское», и далее не очень логично добавляет: «соответственно чему и великий князь его именовался не толь­ко литовским, но и русским» [734]. Подобные логические промахи у сторонников этой концепции не редкость.

Он согласен, что В. Б. Антонович, открыл в борьбе литовского и русского начал «самое больное место» Литовско-Русского государства, но предлагает уточнить этот вывод, отнеся его ко времени только после 1386 г.50; «до конца XIV столетии в Литве не было борьбы народностей, и в этой характеристической черте литовско-русской истории и должно искать объяс­нения образования Литовско-русского государства и быстрого развития его». Эту мысль он старается всесторонне обосновать, допуская явную идеализацию литовско-русских отношений.

Давнее соседство русских «не могло остаться без влияния на зарождение государственной идеи у литовцев»; правда, не все в отношениях Руси и Литвы шло гладко «не обходилось без вражды и столкновений», однако русские князья постоянно «пытались уладить взаимные отношения». Каким образом? Очень несложным «предпринимая походы и налагая дань»52. В свою очередь, русские «с видимым сочувствием принимали, литовских князей, надеясь достигнуть тем мира и безопасности» 53.

Литовскому народу «было мало дела до русских земель, и если в то время еще не было значительного сближения» двух народностей, то «не было и вражды из-за преобладания» 54, поэтому во второй половине XIII в. «не замечаем никаких вос­станий русского люда в землях, принадлежавших Литве, а равно не видно стремлений русской народности опереться, в противовес утеснениям со стороны Литвы, на южную или северо-восточную Русь» 55. Н. П. Дашкевич также считает, что «княжение Гедимина начинает собой новую эпоху литов­ско-русской истории» 56, что, кажется, ставится в связь с завоеванием при нем Киева.

Оценив подобным образом литовско-русские отношения, автор в свою очередь задает вопрос: «В чем тайна успеха литовско-русских князей в быстром создании ими обширного и силь­ного государства?» И видит ее в признании Литвой политического и религиозного равноправия русского народа. По мысли Н. П. Дашкевича, «в Литовской Руси не было явления, обычного в государствах, возникавших путем завоевания, не было преобладания одной национальности над другой, одного класса общества над остальными. На первых порах литовское завоевание мало изменило общественный строй русских земель». Легко заметить, что устойчивость русского общественного строя в составе Литовского великого княжества [735]факт недостаточный для широкого вывода, сделанного автором, хотя трудно спорить с утверждением, что в условиях борьбы двух народных стихий «было бы невозможно образование этого государства» 5Э.

Как бы то ни было, Н. П. Дашкевич первый попытался по­ставить вопрос о синтезе литовских и русских общественных элементов, хотя его представление о тех и о других ныне неприемлемо. Он писал об этом так: «литовское племя придавало молодому государственному организму завоевательную энер­гию, выносило преимущественно на своих плечах борьбу за независимость против напора немцев и вдохновляло к ней; русская народность подкрепляла литовцев материально и при­несла им культуру, отличную от той, которую пытались навя­зать немцы» 60.

Уточняя свою мысль о значении русских элементов, Н. П. Дашкевич утверждал, что строй Литовского государства «находился вначале под сильным влиянием и был отражением русского уклада» 61, в частности, в Литву перешел «принцип родового старшинства» князей, который «много значил в деле укрепления литовско-русского государства и централизации» 62. Ставит он и вопрос о литовской раде, но не берется решать, возникла ли она вследствие «феодального строя» или же она «продолжение старорусской боярской думы».

Но если русские институты содействовали централизации и укреплению Литовского великого княжества, то польские, напротив, вели его к упадку, ибо «наследственность владения лиц невеликокняжеского дома областями и городами в Литве утвердилась преимущественно под влиянием Польши и ее строя» 64.

При всей этой идеализированной трактовке литовско-русских отношений остается неясным, чем же вызвана литовскопольская уния. То, что говорит по этому поводу автор, не вносит ясности: «Вся беда была в том, что естественное разви­тие литовско-русского государства было нарушено с конца XIV века вторжением нового элемента, вошедшего клином в ствол дерева, которое начало было разрастаться, и уже с того времени Литва начала терять самостоятельность, а вместе и прежнюю силу» 65; ибо с разрушением ее «прежних основных начал», т. е. «русских начал», наступил период агонии, про­должавшейся около двух веков [736].

Несравненно больше сделал Н. П. Дашкевич для разработки вопроса об образовании собственно Литовского государ­ства. Он справедливо заметил, что «страницы, посвященные Литве в известном историческом труде Соловьева, не соответ­ствуют, по своей обработке, другим отделам этого труда и уста­рели» [737]. Хотя Н. П. Дашкевич и оценил труд В. Б. Антоно­вича, как «начало истории литовско-русского государства, чуждой прикрас и искажений» [738], но тем не менее сам он высказал некоторые новые мысли и прежде всего по вопросу об общественном строе и о внутренних предпосылках государства в Литве; он верно заметил, что В. Б. Антонович «оставил в стороне это важное явление внутренней жизни слагавшегося литовско-русского государства» [739].

Высказанные по этому поводу соображения Н. П. Дашкевича заслуживают полного внимания. Он, например, сомне­вался в том, что «все литовские народы в период от IX до XIII стол, стояли на одной культурной ступени» [740] и думал, что земли, расположенные в Приморье и у рек, были более разви­тыми; упомянутые в XIII в. города возникли, по его мнению, раньше и «уже до половины XIII стол, в Литве замечаются зародыши политического сплочения отдельных поселений и округов» [741]. Исходя из данных договора 1219 г., он заключал: «Ясно, что и в первой половине XIII века не всегда имела ме­сто политическая разрозненность, а развивалось нечто вроде федерации, в которую входили Литва и Жмудь» [742], «не будь такой подготовки не была бы возможна и попытка» Миндовга [743].

Коснулся автор и литовского «феодализма». Он считал, что «коренную черту» литовского «народного характера» состав­ляла храбрость. Исторические условия «содействовали раз­витию этого народного свойства и привели к выработке дружинного строя, который дал опору в борьбе с крестоносцами и, в конце концов, должен был при удобном случае положить начало государству» [744]; с обычной в то время точки зрения на феодализм, он рассматривал его как готовую форму раз­вившегося «военного строя» [745].

Н. П. Дашкевич привел пусть немногочисленные, но важные свидетельства о развитии сословия литовской знати [746]и основательно заключил, что «ко времени образования госу­дарства в Литве успели уже образоваться зародыши довольно численного высшего класса населения, с которым не могло не считаться государство при своем возникновении» [747]. Поэтому и в политической истории Литвы после Миндовга он находил не столкновение народных стихий, а «борьбу отдельных князей за власть» [748], и полагал, что в оценке этого времени В. Б. Ан­тонович неправ, так как «видит более мрака, чем сколько было на самом деле» [749].

Но все же на вывод об имманентном образовании государства в Литве автор не решился: «для утверждения единовла­стия необходимо было, чтобы один из князей получил перевес над другими, а это могло случиться лишь при получении опоры вне Литвы» [750]. Как по концепции автора литовские князья получили эту опору, мы уже видели.

Если, оставив на время историков, мы обратимся к иссле­дователям литовского права, то обнаружим значительное сход­ство основных взглядов. Историки права изучали более поздний период, но их труды ценны тем, что позволяют понять, если не генезис литовского права и учреждений, то генезис определенного взгляда на них. Ф. И. Леонтович весьма плодовитый писатель. В области истории литовского права он сделал то же, что его современники-историки в области истории. Еще в своей ранней работе 1865 г. он заявил о «настоя­тельной необходимости включить литовское законодательство», в частности, Литовский Статут, «в круг истории русского права» [751]. Рассмотрение литовского права вследствие этого велось не в связи с анализом социально-экономического развития страны, а в связи с выявлением возможных заимствований из русского (позднее польского) права.

Немецкой концепции литовского феодализма Ф. И. Леонто­вич (вслед за М. Ф. Владимирским-Будановым) противопо­ставлял тот взгляд, что «феодальный» «оттенок сословных отношений в Литве объясняется вернее преемственным развитием тех бытовых условий, какие существовали уже раньше во всех русских землях», объясняется «параллелизмом государ­ственного устройства Руси Западной и Восточной, в период до более тесного сближения первой из них с Польшей»; этот параллелизм был следствием общности происхождения [752].

Во взгляде на историю Литвы он следовал В. Б. Антоновичу, считая лишь, что никакого завоевания Литвой русских земель не было: «Прибегать к завоеваниям не было никакой необходимости там, где гнетущие бытовые условия старого времени, volens-nolens, должны были заставлять русские земли и русских князей вступать в союз, а затем и добровольно подчиняться власти сильных и энергичных литовских вождей» [753]. Это рассуждение алогично, ибо трудно говорить о добровольном подчинении в «гнетущих» условиях.

В соответствии со своим народническим взглядом на древ­нюю Русь Ф. И. Леонтович трактует и вопросы истории сосло­вий и государственных учреждений в Литве. Автор отрицает существование в Литве сословий до унии. По его мнению, «рыцари и milites на деле представляли собой переживание от старого дружинного строя славян» [754]. В составе населения «литовско-русских» земель «старые бояре и слуги представляли бытовые э л е м е н т ы, из каких позже в Литве с конца XIV в., в русских землях с конца первой половины XV в., стал слагаться постепенно строго сословный замкнутый строй литовско-русского шляхетства» [755]. Он вовсе не отрицает, что «крупные землевладельцы, составлявшие высший класс в ли­товском населении, существовали уже в XII в.», но дело в том, что они, как и русские бояре, дети боярские и слуги, жили якобы «наравне с остальным населением на общем земском праве» [756], как это, по его мнению, «неопровержимо доказы­вается компетентными исследователями русской старины» [757]. Он признает, что боярство стремилось занять первенствующее положение, что это вызывало борьбу, которую он называет классовой, но борьба эта шла в обществе бессословном, т. е. бесклассовом: «Классовая борьба и антагонизм, несомненно имевшие место в старое время в политическом быту восточной и западной Руси, на наш взгляд, могут именно служить луч­шим показателем того, что старый народный «обычай» не приз­навал за тем или другим классом каких-либо особых прерогатив и прав в сфере не только публичных, но и частноправовых отношений» [758]. Так традиционные схемы русской истории на­лагали свою печать на разработку истории литовской.

Автор делает следующее смелое утверждение: «В старых литовско-русских актах и других источниках не находим ни­каких непреложных указаний на присутствие в быту местных бояр и слуг каких-либо сословных элементов и призна­ков, намечавших собою особые прерогативы и права служилых классов и выделявших их из состава остального населения страны. Права литовско-русских бояр и слуг в сфере политиче­ской и частно-правовой жизни народа, до появления шляхет­ских привилеев, мало чем рознились от прав других свободных классов» 8Э. Полемизируя с М. В. Довнар-Запольским, кото­рый думал иначе и считал, что старое литовское боярство имело права «в силу обычая», а затем превратило их в права сословные, закрепив их великокняжескими привилеями [759], автор считает это мнение «голословным сплошным недоразуме­нием» [760].

Общий вывод Ф. И. Леонтовича о судьбах сословного строя на Руси и в Литве сформулирован так: «Неволя (сначала татар­ская, потом московская) Восточной Руси разрешила боярский .вопрос в смысле сословной зависимости и бесправия, превра­тила старое свободное боярство в безвольный класс «царских холопов, людишек», неволя (польско-немецкая) Литвы-Руси разрешила тот же вопрос в противоположном направлении превратила старое боярство в не зависевший ни от кого класс суверенного шляхетства, экспроприировавшего весь комплекс прерогатив верховной власти и в лице своих членов круп­ных и мелких землевладельцев,-слагавшегося из «господарей», с безграничным «панством» (jus ducale) над плебейством, хлопством остальным населением Речи Посполитой» [761].

В соответствии с таким взглядом на историю сословий в Литве находится и трактовка Ф. И. Леонтовичем истории та­мошних государственных учреждений. В Литовском государ­стве, «в старое время боярская дума или рада вовсе не имела .особого политического значения, не играла роли самостоятель­ного политического учреждения, участвовавшего наравне с кня­зем во всех функциях государственной власти. Нарядниками и верховными судьями, по старому обычаю, являлись сами князья великие и удельные; лишь в тех случаях наряда и суда, когда дело шло о важнейших государственных интересах и о соблюдении >при этом народной «старины», мало известной князьям, они призывали для совета «лучших людей» знато­ков данной старины, как из среды местных бояр, так и из дру­гих классов населения, пользовавшихся в этом отношении доверием князей». На таких основаниях функционировала дума литовских господарей до начала XV в. [762] Паны радные, дум­ные бояре вовсе не представители господствующего сосло­вия, они всего-навсего «вещатели и хранители правды» [763]. Все это писалось уже в 1907-1908 гг. За пятьдесят лет твор­чества Ф. И. Леонтович мало продвинулся вперед в вопроса политической экономии. Надо добавить, что консервативным концепциям соответствовал весьма низкий источниковедче; ский уровень его работ; он произвольно и некритически под1 бирал и группировал источники, относящиеся к разным перио­дам и разным территориям. Для доказательства литовской бес­сословности у него равно шли в дело и документы жмудские XV в. и превратно понятые сведения Волынской летописи о «поповом внуке» и людях «от племени смердья».

Другой исследователь литовского права, М. Ф. Владимирский-Буданов, занимался более поздним периодом литовской истории, но некоторые его соображения должны быть нами учтены. Автор полемизировал с Н. П. Дашкевичем, который видел в древней Литве «феодализм», т. е. вассалитет с обяза­тельной службой князю, и полагал, что он был уничтояен унией, ибо в Польше подобной зависимости не было, и, уравняв литовских бояр с польскими, князья'ликвидировали и «феода­лизм». М. Ф. Владимирский-Буданов полагает нечто проти­воположное унии не уничтожили феодализм, а, напротив, привнесли его в Литву, ибо привилеи Ягайла сравняли поместные владения с вотчинными, даровав тем и другим jus ducale, хотя и неполное [764].

Справедливо отметив сходство земских грамот русских го­родов, находившихся под властью Литвы, с договорными гра­мотами Новгорода, автор не смог правильно проанализировать их смысл и понять их место в литовской политике на русских землях. Этому помешал его общий взгляд на русский город как бессословный, общинный. «Стремление выделить себя из остальной массы городского населения лишь тогда проявляется в больших городах западно-русских,пишет М. Ф. Владимирский-Будаиов, когда через шляхетские жалованные гра­моты стали проникать в Западную Русь западно-европейские понятия» [765]. Значительную научную ценность имела хорошо доказанная автором мысль о том, что ошибочна точка зрения польской националистической историографии о якобы полном запустении Украины после татаро-монгольского нашествия;

собранный автором материал облегчает понимание литовской политики в этой части бывших древнерусских земель. [766]

Общий взгляд исследователя на историю «литовско-русского права» сходен с концепцией Ф. И. Леонтовича. По его мнению, «древняя эпоха западно-русского права представляет темную загадку именно по отношению прав имущественных на землю» Своеобразно толкуя смысл общегосударственных привилеев, он приходит к заключению, что до первого Статута (1529 г.) «право собственности на земли не принадлежало ни­кому» [767]°. Из этого историками делался вывод, «что литовское нашествие обратило всю государственную территорию в воен­ную добычу литовских князей; каждый частный собственник мог владеть только по воле и милости князя; собственность сделалась условной, мнимой; утвердились феодальные поряд­ки» [768].

М. Ф. Владимирский-Буданов, хотя и ошибочно понимал феодализм, справедливо возражал: «...объяснение феодализма здесь из факта завоевания должно быть признано так же не­верным, как такое же объяснение подобного явления в Запад­ной Европе» [769]. Позднее, занявшись историей «поместного права», он собрал частные акты и доказал, что как бы ни тол­ковать общие привилеи, в реальной жизни были налицо и по­местье, и выслуга, и держанье. Под внешним покровом пожалованья он вскрыл право собственности: «...ныне право собствен' ности характеризуется преимущественно правами распоря­жения, но мы видели также, что имение, данное в поместье под условием службы, может быть и было передаваемо помимо наследства, шло в пожизненное пользование вдов, могло быть куплено и продано, променено и подарено, хотя и оставалось поместьем, держаньем, выслугой» [770]. И только непонимание сути феодальной расчлененной собственности понудило М. Ф. Владимирского-Буданова сделать излишне осторожный вывод, что «много имуществ в XIV и XV ст. имели уже (так! В. Л.) характер, приближающийся к свойствам права собствен­ности» [771]. Для современного исследователя Литвы и этот вы­вод и ценнейший материал, собранный автором, имеют то зна­чение, что в сопоставлении с данными XII-XIII вв. позволяют полнее воссоздать общую картину истории феодальной соб­ственности.

Не менее интересные результаты дало и исследование на гродненских актах XVI в. «семейного права». Выясняя исто­рию «обычного права в применении к семейным отношениям» [772], М. Ф. Владимирский-Буданов обнаружил интересные черты длительного существования древних следов власти отца и мужа [773], которые могут быть полезны при анализе данных XIII-XIV вв.

Наконец изучение форм крестьянского землевладения в Западной России также дало ценный материал. Исходный взгляд исследователя оставался традиционным, а именно, что до половины XVI в. «сельское население пользовалось всеми теми правами землевладения, какие были доступны и всем другим свободным классам, т. е. под условием исполнения повинностей» [774]. Автора не смущало (как и поныне не смущает это, скажем, Г. Вернадского), что у большинства владение землей связано с личной подневольной работой, с необходимостью пахать землю, строить замки и дороги, кормить и одевать всех, а «повинность» меньшинства состояла в том, чтобы при­нуждать их к этому; правда, на всех падала обязанность уча­стия в войне, но здесь тоже не хотели видеть, что чем богаче был воин, тем меньше угрожал ему удар вражеского меча и копья.

Когда читаешь этот труд М. Ф. Владимирского-Буданова и многие другие, не можешь отделаться от впечатления, что неправильный угол зрения на предмет во многом зависел от неразработанности древнейшего периода истории Литвы. Дело не шло дальше робких догадок о возможности зарождения крепостничества до XVI в. [775] Можно удивляться тому, что русские акты не сопоставлялись с давно опубликованными литовскими и прусскими, что игнорировался зарубежный опыт буржуазной экономической истории, не говоря уже о марк­сизме, но факт непреложен: господствовала формально-юридическая концепция, согласно которой права крестьянина-тяглеца, как и права служилого человека, равно ограничены в пользу надклассового государства.

В рамках этой концепции М. Ф. Владимирский-Буданов, рассмотрев «повинностный характер» крестьян­ского землевладения и права крестьян «на приобретение земельных имуществ и распоряже­ние ими», пришел к выводу, что «крепостное состояние есть результат мер, направленных к признанию права собст­венности на крестьянскую землю за государством, панами и боярами» [776]; такой подход к делу помог автору собрать материал, касающийся прав наследования, разработки, куплипродажи, заставы, пожалования земель в среде крестьян, ценный и для исследователя, иначе понимающего и датирующего генезис феодальной собственности. Интересно и наблю­дение о тяглой службе как признаке «мужичества» [777].

Виднейший представитель украинской буржуазной исто­риографии М. С. Грушевский специально не исследовал вопрос об образовании Литовского государства; однако он ввел в научный оборот обширный материал по истории взаимоотно­шений Литвы с землями галицко-волынскими, а также по исто­рии включения украинских земель в состав Литовского вели­кого княжества. Далеко не со всеми его выводами можно со­гласиться, поскольку они обусловлены его методологическими позициями и усугублены концепцией украинского буржуаз­ного национализма (например, вывод о бессословности Ук­раины после татарского нашествия, оценка им исторической роли Русского централизованного государства и т. п.). Но следует признать, что в смысле полноты конкретного мате­риала эти проблемы разработаны М. С. Грушевским весьма тщательно.

М. С. Грушевский разделял тот взгляд, что государство в Литве было «в весьма значительной мере» созданием («утвором») Миндовга, хотя и «подготовленным предшествующей полити­ческой эволюцией литовских племен» т. Несомненной заслу­гой автора была широкая характеристика политического поло­жения юго-западных земель под боярским самовластьем XIV в. и отношений их с соседними странами. М. С. Грушев­ским собран обильный материал об условиях, при которых эти земли попали под власть Литвы, позволяющий лучше понять характер и формы литовского наступления на русские, украин­ские и белорусские земли.

Но сам М. С. Грушевский не дал правильной оценки этому явлению. Для него Литовское великое княжество было таким же политическим и культурным наследником древней Руси, как и великое княжество Московское. Захват древнерусских земель Литвой в XIV в. имел, по его мнению, характер не завоевания, а присоединения, собирания земель русского го­сударства, подобно тому, как это происходило при князьях X-XII вв. [778] Об этом М. С. Грушевский писал в традициях тогдашней российской историографии; разница лишь в тому что русские историки говорили о русском характере Литвы, а М. С. Грушевский об ее украинском характере, в котором и заключалась причина успехов Литвы в период до унии с Польшей [779].

Крупными досоветскими исследователями древней Литвы были А. Е. Пресняков и М. К. Любавский. Первый из них читал специальный курс по истории Западной Руси и Литовско-Русского государства, сохранившийся в записи 1908-1910 гг. Об образовании Литовского государства им было высказано несколько соображений. Он шире использовал немец­кие источники, но заметил, что и в них неясно выступает «на­чальная стадия процесса, положившего основание более сложной политической организации» в Литве. А. Е. Пресняков был прав, когда писал, что «энергичные и бурные выступления литвинов во второй половине XII в. заставляют подозревать, что в их среде произошли крупные организационные пере­мены» [780], заставляют предполагать «возникновение союза мелких сил княжих под руководством временной или постоян­ной великокняжеской власти» [781].

Для А. Е. Преснякова государство -это великокняжеская власть; Миндовг ее представитель строит государство. Это здание, «сооруженное силою Миндовга» [782], притом не на литовской, а на чужой земле,«здание первой литовской го­сударственности было построено на русской (исторически и этнографически русской) территории» [783], Кроме того, «начала организации, военного дела, культуры, нужные для разреше­ния политических задач, были унаследованы строителями ли­товской государственности у русской народности, точнее, не унаследованы, а восприняты, вместе с вовлечением русских сил, признававших литовскую власть, в общую творческую деятельность» [784].

А. Е. Пресняков, как и его предшественники, отмечает общую отсталость литовцев, быстрое объединение их в ходе борьбы на западе и на востоке, «создание» государства Миндов­гом и спешит перейти к материалам XIV в. Естественно, что при таком подходе к решению вопроса быстрое укрепление Литовского великого княжества в XIII в. представлялось загадочным или, как писал А. Е. Пресняков, «тайный для нас период литовской истории (1282-1316) завершается выступленйем крепко сплоченного государства под нераздельной властью Гедимина» [785].

Наиболее крупным представителем отечественной досоветской литванистики был М. К. Любавский, перу которого при­надлежит серия фундаментальных трудов по истории Литвы. Его творчество сосредоточено на более поздних этапах литовской истории, но высказанные им суждения по истории отдельных сословий и их учреждений, а также общая концепция ли­товской истории, должны привлечь наше внимание. В своем «Очерке истории Литовско-Русского государства» М. К. Любавский, подводя итог развитию русской древней литванистики, пришел к неутешительному выводу: «...в научной литературе не имеется легко обозримого труда, который бы так или иначе сводил воедино результаты специальных исследо­ваний и давал бы известную общую концепцию литовско-русской истории» [786]°.

В какой мере самому М. К. Любавскому удалось восполнить этот пробел? Для ответа на этот вопрос рассмотрим основные идеи труда М. К. Любавского, Прежде всего как образова­лось Литовское государство? По этому вопросу автором выска­зан ряд верных суждений. Так, например, он полагал, что «история Литовско-Русского государства является в известном смысле прямым продолжением, дальнейшим развитием истории Киевской Руси» [787] и поэтому «изучение литовско-русской истории является одним из средств к углублению понимания русского исторического процесса в древнейший его период». Мысль в общем верная [788], если иметь в виду историю русских земель, подвластных Литве. Следовало бы еще добавить, что эта тема важна и для последующего времени для изучения внешнеполитических условий образования Русского центра­лизованного государства.

Содержательны суждения М. К. Любавского о давнем развитии в Литве имущественного и социального неравенства. Общественный строй древней Литвы это оседлые округа общественные союзы (будущие волости), которые, по-видимому, развились из родственных союзов [789]. Родичи «размножились, утратили чувство родственной близости, поделили землю, при­няли в свою среду чужеродцев и в таком виде продолжали жить под одной властью, действовать сообща и солидарно в от­ношениях к соседним общинам» [790]. Особенного внимания заслуживает следующее соображение автора: в конце XII начале XIII в. «мелкие общественные союзы литовцев были в большинстве несомненно уже чисто политическими соеди­нениями. В литовских волостях мы замечаем разделение зе­мель, неравенство имуществ и в связи с этим неравенство социально-политическое» [791].

Много верного и в характеристике литовских нобилей: «очень может быть, что некоторые из них были потомками ро­довых старейшин, происходивших из старших линий разрос­шегося рода nobiles, die eldesten. Но чаще всего, по всем признакам, это были вожди, избираемые народом или навя­завшиеся ему силой, крупные землевладельцы, имевшие укрепленные усадьбы со множеством челяди, скота, хозяйствен­ных припасов и оружия» [792]. К XII в. «литовцы стали соеди­няться в крупные общества и привыкли ходить на войну боль­шими партиями, разлакомились (так! В. П.) добычей и начали уже промышлять войной»; появился и «имелся налицо класс, соответствующий германской и славянской дружине». Экономические условия возникновения этого класса М. К. Любавский не анализирует.

По вопросу о возникновении государства автор не отошел от старого взгляда, и для него непреложен примат внешнего .фактора. Волостные вожди «для обороны и нападения» соеди­няются в союзы, кроме того, русские и польские походы на Литву в XI-XII вв. также «не остались без влияния на ее внутрен­ний быт, вызвали в ней тенденцию к политическому объеди­нению» [793]. Во главе объединения литовской знати встали наи­более могущественные ее представители, в том числе Мин­довг. «При сильно развитом чувстве самосохранения», его власть «приобретает общее и прочное признание», его «дело» было «прочно налажено, удовлетворяло общей потребности, нахо­дило себе общее сочувствие в Литве» [794].

Слов нет, Миндовг прогрессивный деятель, но из изложения М. К. Любавского выходит, что в стране, где землевла­дельческая знать либо по традиции, либо насилием навязала свою власть народу, глава ее правит в интересах всего народа, т. е. власть Миндовга это равное выражение интереса и князей, ибояр,икрестьян,ичеляди,ихолопов. М. К. Любавскийне сомне­вался, что литовский народ был до Миндовга, но он не заинтересовался тем, как случилось, что этот народ начал пахать землю на бояр й' князя, содержать их вместе с дворней, воевать в их войске, судиться в их суде. А для этого было необходимо? чтобы часть крестьян превратилась в нобилитет, экономически возвысившись над остальными земледельцами, а затем довершила подчинение последних с помощью государства, т. е. своего войска, суда, управления и пр. Весь этот процесс остался за рамками книги М. К. Любавского.

Не порвал М. К. Любавский и с традиционным взглядом на «феодализм», напротив, если некоторые историки находили его в древней Литве, то он, относя раздробление государственной власти между землевладельцами и появление системы частного подданства к XV в., лишь для этого времени решается говорить об «элементах феодализма» [795].

В его изложении история сословия земельных собствен­ников и история государства это разные явления. Он писал: «Значительная землевладельческая аристократия, кото­рая впоследствии (почему только впоследствии? В. П.) играла такую важную роль в политической жизни великого» княяества Литовского, родилась одновременно с этим госу­дарством» [796]. Но, спрашивается, что есть государство? Если это великий князь, то он из аристократии; суд и рада тоже возглавляются не холопами; во главе войска стоят богатейшие нобили и т. д. Автор не смог понять, что государство аппарат власти одного класса над другим, и потому не смог и объяснить его образование внутренними условиями. Дело сведено к всесилию князя. Миндовг унаследовал от отца большие владения и потому естественно «стал во главе Литовской земли», а «с захватом владений и имущества самых могущественных князей» сделался «полным господином полояения в Литве» [797]. Подчеркнута и роль Черной Руси, центр которой Новогородок «сделался обычным его местопребыванием». Из этой Руси Миндовг «почерпал, по-видимому, немало сил в борьбе с своими врагами» [798]. С другой стороны, Литва подчиняет Русь,заколдованный круг вновь замыкается. Иначе и не могло быть, ибо литовский народ как решающий фактор не принимался во внимание.

Пытался М. К. Любавский выяснить и еще один сложный вопрос: почему «собирателем Западной Руси явилась инопле­менная, а не своя национальная политическая сила» [799]» Он иыдвинул мысль, что Литовско-Русское государство «строилось» «частью завоеванием», а «частью путем добровольного присоединения» [800]. Успех Литвы он объяснял так: «Мы должны прежде всего отметить национально-политическое объеди­нение Литвы, вызванное ее напряженной борьбой с соседями в XII и XIII вв., сосредоточение ее сил, и наряду с этим поли­тическое раздробление Западной Руси... на отдельные земли и мелкие владения, утратившей политический центр, вокруг которого могли бы группироваться ее политические силы» [801]. Факт отмечен правильно, но упущена классовая природа власти в Литве и на Руси, упущен этнический состав господствующего класса в Литовском великом княжестве и потому сделан вывод (сходный с выводом М. С. Грушевского): «...объединение западно-русских земель вокруг Литвы было в сущности восстановлением разрушенного политического единства киевской эпохи, нахождением утраченного политического средоточия. Разница была лишь в том, что это средоточие теперь, в силу исторических обстоятельств, поместилось на р. Вилии, а не на Днепре, как это было в конце IX в.» [802].

Высказался М. К. Любавский и о внутренней структуре Литовского великого княжества и его характерных особен­ностях, приведших его к унии с Польшей. Великое княжество Литовское это «скороспелое объединение», представлявшее собою «конгломерат земель и владений, объединенных только подчинением верховной власти великого князя» [803]. Порывая с историографической традицией, М. К. Любавский отрицает существование здесь удельной системы, подобной русской, и, кроме того, утверждает, что «княжеская власть Гедиминовичей долгое время носила преимущественно военно-политический, а не гражданский характер» [804]. Этот вывод неизбежен при невнимании к гражданской, социально-экономической исто­рии, при отрыве политики от экономики.

Справедлива оценка М. К. Любавским унии, она не злой рок и не простой результат происков польских панов, но и следствие внутреннего ослабления Литовского великого княжества: прав он и в том, что не уния создала влиятельный и могущественный класс литовского панства, сеймы, раду и пр. Но уния, «оказав поддержку самому существованию великого княжества как государственного союза, закрепила вместе с тем результаты его предшествующего социально-нолитического развития и оформила их, наложив на них клеймо польской государственности» [805].

Итак, при всех заслугах М. К. Любавского, его труду присущи недостатки, типичные для досоветской отечественной литванистики в целом. Во-первых, труд М. К. Любавского это не история Литвы, а новый вариант истории «ЛитовскоРусского» государства. Во-вторых, эта история дана в отрыве от истории хозяйства, производства страны. В-третьих, вкниге М. К. Любавского отсутствует органическая связь истории образования государства с историей общества семьи, сословий, классов. Наконец, в труде М. К. Любавского вовсе не отражена история борьбы литовского народа с немецкой и папской агрессией. К этому нужно добавить, что в сводном курсе М. К. Любавского (в силу характера самого труда) нет анализа источников и историографии вопроса.

Таковы основные исследования по литовской истории. По­разительно то, что русская историография трудилась почти в. полном отрыве от польской и немецкой и, строя свои выводы, на отечественных источниках, упускала из виду многочислен­ные собственно литовские, а также иностранные материалы.

Но если старая историография оказалась не в состоянии не только решить, но и сколько-нибудь удовлетворительно по­ставить проблему образования Литовского государства, то все же ее история вовсе не была только историей заблуждений. Ею сделано немало [806]. В перечисленных выше трудах собрав значительный материал по истории литовско-русских отноше­ний, сделана попытка охарактеризовать их влияние на развитие самостоятельных русских княжеств периода феодальной раздробленности и начального этапа образования Русскогоцентрализованного государства.

Кроме того, в досоветской историографии специально исследовались отдельные вопросы истории древней Литвы и были получены выводы, на которые мы будем иметь возможность ссылаться ниже. Достаточно назвать работы по археологии Ф. В. Покровского и А. А. Спицына, по этнической истории Е. Ф. Карского и А. Л. Погодина; по церковно-политической истории В. Васильевского, А. С. Павлова, М. Сперанского, М. Д. Приселкова. Особого внимания заслуживают публикации летописных источников (включая и литовско-русские летописи) и источниковедческие исследования по литовскому летописанию И. А. Тихомирова, Ф. Сущицкого и особенно А. А. Шахма ова.

Наконец, существенным подспорьем для изучающего историю Литвы служат монографии, созданные главным образом представителями украинской науки, по истории отдельных княжеств, имевших более тесные связи с Литвой Галицкого (Н. П. Дашкевич, И. Линниченко), Волынского (А. М. Андрияшев), Турово-Пинского (А. С. Грушевский), Киевского (М. С. Грушевский, П. Г. Клепатский), Черниговского (Р. В. Зотов, Д. Багалей), Подольской земли (Н. Молчановский), Смоленского (П. В. Голубовский), Полоцкого (В. Е. Данилевич, А. Сапунов), Тверского (В. С. Борзаковский) и др. [807] В методологию изучения литовской истории эти труды, по сравнению с рассмотренными выше исследованиями, ни­чего нового не вносят.

Последним, кто высказался по истории древней Литвы, был Н. А. Рожков. Почти через сто лет после Н. М. Карамзина он писал: «...духовное, психическое состояние литовского обще­ства до того времени, как оно вступило в прочную связь с русской народностью до 14 в.,отличалось крайней аморфностью соответственно примитивным условиям материальной культуры. Это выступает на вид с особенной ясностью, если обратить внимание на таких людей, как первый объединитель Литвы Миндовг и сын его Войшелк. Оба в сущности были полулюдьми полузверями. Над ними всецело господство­вал инстинкт» и т. д. [808] Какова бы ни была позиция Н. А. Рожкова позднее [809], в его словах звучит последний голос уходящей в прошлое великодержавной историографии Литвы. После Великой Октябрьской социалистической революции великодержавные взгляды стали достоянием зарубежных эмигрант­ских кругов [810].

2. ПОЛЬСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ

Польская дворянско-буржуазная историография много сде­лала для разработки истории древней Литвы. Связанное с ростом революционного движения в Польше развитие националь­ной общественно-политической мысли пробудило около середины XIX в. интерес к истории польского народа, к выяснению исторической роли Польши. Вместе с тем борьба литов­ского народа, который пытался освободиться от гнета русских и польских крепостников, выдвинула перед польскими исто­риками также и другую задачу изучение литовского прош­лого, которое было тесно связано с польской историей.

Несмотря на сравнительную скудость материалов и низкий уровень источниковедения, созданные в то время обобщающие труды И. Лелевеля, а также группы вильнюсских историков М. Балиньского, И. Крашевского, И. Ярошевича и других были шагом вперед. Это были первые самостоятельные курсы истории Литвы, которой не нашлось места в тогдашней русской историографии. Эти труды были проникнуты духом поль­ского дворянского национализма. В настоящее время они мо­гут представлять лишь историографический интерес.

Круг вопросов, изучавшихся в польской историографии новейшего времени, достаточно обширен, правда, в центре этого круга находились личности «создателей» Литовского великого княжества Миндовга и Гедимина.

Польские историки широко изучали актовые, летописные и житийные источники (А. Прохаска, К. Ходыницкий, К. Малечыньский); ими введены в научный оборот археологические данные, в частности, по истории Виленщины (В. Антоневич, В. Голубович), Гродно, Дорогичина (И. Иодковский) и Же­майтии (М. Матлаковна). Особенно много для литовской археологии сделал Л. Крживицкий, немало поработал в этой области В. Шукевич. Ввиду скудости источников пристальное внимание историков привлекла также генеалогия литовских князей, и были получены выводы, облегчающие понимание некоторых вопросов политической истории (И. Вольфф, И. Пузына); в разработке литовской нумизматики, геральдики и сфраги­стики паука многим обязана трудам В. Семковича и М. Гумовского.

Своеобразная и яркая идеология литовского язычества нашла своих исследователей в лице А. Мержиньского, а также Ф. Буяка и других.

Специальным изучением христианизации Литвы плодотворно занимался В. Абрагам.

Большое место в польской историографии уделено истории внешнеполитических условий образования Литовского государства, истории взаимоотношений древней Литвы с ее западными и восточными соседями. Начатая трудами В. Кентжиньского и Ф. Дуды разработка истории прусско-польских отношений была продолжена К. Тыменецким, К. Гурским, С. Куйотом, Г. Лабудой, Ю. Карвасиньской; специально истории пруссов посвящены работы К. Бучека и, в частности, истории ятвягов исследование И. Гумницкого. Эта разработка не привела, однако, к созданию обобщающих исследований проблемы за длительный период, если не считать этюдов

JI. Коланковского по литовско-прусским и Ф. Буяка да В. Камеиецкого по истории литовско-немецких отношений. Ранние исследования В.. Влодарского, посвященные польско-русским отношениям, ценные сами по себе, помогают лучше понять внеш­неполитические условия образования Литовского государства. Много сделано польскими учеными (А. Ведовским, Т. Дзялыньским, А. Прохаской, И. Фиялеком, В. Семковичем и др.) и для издания источников, в том числе по истории древней Литвы. Разнообразные виды источников и выводы исследовате­лей были обобщены и синтезированы в трудах наиболее крупных ученых.

Автор фундаментального исследования по истории Жемайтии С. Заянчковский написал серию работ, характеризующих литовско-польские, а также польско-немецкие и польско-русские отношения; занимался он и историей ятвягов. Его перу принадлежат несколько историографических обзоров польской литванистики, полезных специалисту. Восточная политика Литвы явилась главной темой исследований Г. Пашкевича, который также ввел в науку значительный свежий материал по истории правления Миндовга (первоначально эти сюжеты разрабатывали И. Латковский и С. Смолька), его пред­шественников и преемников, включая Гедимина.

Проблема образования Литовского государства была поставлена в польской науке в 1915 г. В. Каменецким." Его по­пытка решить ее достойна упоминания. Он высказал несколько интересных соображений, и сама его неудача весьма показа­тельна.

Вопреки принятому тогда взгляду он заявил, что успех Миндовга, которого следует признать создателем государства [811], был «подготовлен многими веками предшествующего развития» страны; усилия этого князя «совпали с назревшей потребностью народа и общества» и потому выдержали испытание времени, не превратившись в кратковременную удачу «гениальной ин­дивидуальности» [812]. Автор высказал убеждение в однотипности общественного строя пруссов и литовцев; он подчеркнул значение соприкосновения литовцев с Русью, в которой они нашли готовые образцы государственности [813]. Он отметил также, что латыши и пруссы своим сопротивлением Ордену облегчили Литве борьбу за независимость [814].

Вместе с тем В. Каменецкий свел образование Литовского государства к воздействию внешних факторов, к насилию, сдобрив свою концепцию большой долей фантазии. Принимая

на веру предание о прибытии литовцев в Повислинье из-за моря и их расселении в Понеманье и Подвинье, он считал, что эта литовская первобытная орда была руководима «скорее простым инстинктом, чем сознательной, целеустремленной во­лей» [815].

Жителей древней Литвы он делил на кочевников-скотоводов и пахарей; следы первых он усматривал в литовских набегах на Русь; пахари жили оседло на земле, бывшей в инди­видуальном владении семей [816]. Поскольку земли и леса было много, «не было ни малейшего основания» для возникновения родовой или общинной организации, известий о которой, по его мнению, в источниках нот. Индивидуализированное осед­лое земледельческое общество воспроизводило себя без всяких перемен из поколения в поколение. С мертвой точки его сдвинуло только завоевание кочевниками-скотоводами и охотни­ками, у которых наличествовала концентрация больших сил в руках главы рода и которые в борьбе с хищными обитателя­ми лесов «выработали в себе рыцарскую закалку и усовершенствовали свое оружие» [817].

В результате столкновения земледельцы были подчинены кочевникам и стали платить им дань. Единственным основанием для этого смелого построения автору служит сообщение Вульфстана о том, что у пруссов богатые люди пили кобылье молоко, а бедные и рабы мед. Автор делает теоретическое допущение, что в момент столкновения кочевников с оседлыми «возникает государство, с его необходимыми элементами: территорией, подчиненными и господствующими» [818].

В. Каменецкий утверждал, что «самым ранним путем к приобретению власти было насилие, принуждение, личная воинственность, умение организовать группу сторонников и под­чинить с их помощью массу» [819]. С течением веков, видимо уже под властью кочевников, возникали богатые, «старцы», вече и пр. Экономическая сторона этого процесса выпала из поля зрения автора; источник государственности он видел в появлении у руля человека «с сильным инстинктом власти», который, будучи созидателем династии, первоначально на незначительной территории «смелой рукой разрушал старые родовые порядки, распускал или ограничивал вече «старцев» и добытое государство завещал потомкам как собственность уже не рода, а одной династической семьи» [820]. В результате столкновения кочевников с оседлыми возникли, главным образом в южной Литве, паны литовские. Другой источник формирования знати, относящийся преимущественно к Жемайтии,вторжения нор­маннов, которые положили «сильную печать на дальнейшее литовское развитие» [821]. Из скудных сведений о набегах норманнов на Подвинье автор сделал вывод о возникновении в Жемайтии мелких государств норманских кунигасов. В результате их трансформации возникли кунигасы литовские [822].

Когда на севере под норманским влиянием складывались мелкие государства, с юга на Литву двинулись славяне [823]; со стороны Киева в XI в. Литве якобы грозила судьба, постигшая пруссов в XIII в. [824] Под давлением славян «мозаика мелких княжений» должна была почему-то слиться воедино в Литовское государство 1б. Так мыслил себе В. Камеиецкий многовековую историческую подготовку общества к восприятию созидательной государственной деятельности Миндовга. Неус­пех попытки В. Каменецкого решить сложную проблему коренится в том, что автор покинул почву исторических фактов, а главное игнорировал социально-экономическую основу исторического процесса.

Каковы же выводы, полученные польскими историками по интересующей нас проблеме? Прежде чем говорить об этих выводах, надо учесть следующее.

Политическая борьба вторгалась в польскую историографию столь же неодолимо, как и в русскую. Какой остроты достигала борьба, можно видеть, например, из сборника «Polska i Litwa w dziejowym stosunlm» (1914 г.), посвященного пятисотлетию Городельской унии. Он был направлен против идей националь­ного освобождения и самоопределения Литвы. Часть польской буржуазной интеллигенции, страдавшей под гнетом царских русификаторов, когда были оспорены «исторические права» польских панов и буржуазии в Литве, забила тревогу.

В предисловии к этому сборнику В. Барановский так и пи­сал: «...общественная жизнь и жизнь духовная двух народов, живущих на одной земле в опасности». Лжепроповедники и фанатики совращают души темных людей, чернят «минувшую совместную жизнь Польши и Литвы, представляя ее но как союз, основанный на свободе и равенстве, но как коварное посяга­тельство на самостоятельность литовского народа. Эта гнусная ложь встречает доверие. Даже лишь вчера с трудом возникшая литовская интеллигенция принимает эту ложь за чистую моне­ту и поддается подлому внушению, не ведая, где его источник» [825]. Сборник имел цель «просветить» темных людей, привести факты из истории, ибо, как известно, historia est magistra vitae.

Период империализма характеризуется постоянным инте­ресом польской исторической науки к прошлому Литвы; этот интерес усилился после краха царского самодержавия, победы Великой Октябрьской социалистической революции и образо­вания буржуазно-помещичьей Польши; особенно же возрос он с захватом войсками маршала Пилсудского литовской столицы Вильнюса (1920 г.). Значение литовской тематики было подчер­кнуто пятым съездом польских историков (1930 г.).

Польской историографии, возникшей в условиях господства русского самодержавного строя, дворянский, а затем буржуазный национализм мешал объективно освещать прошлое Литвы, шталуй, не меньше, чем русским дореволюционным историкам шовинизм великодержавный. Агрессивная политика польских панов и буржуазии в отношении Литвы и Советского Союза также наложила свою печать на концепции литовской истории, созданные польской буржуазной наукой. Сильное влияние католической церкви на польскую историографию тормозило на­учную разработку церковно-политической истории Литвы (выяснение классовой природы католической идеологии, агрессивной политики папской курии и т. п.).

Польской буржуазной наукой была унаследована от дво­рянской историографии концепция, согласно которой древ­няя Литва изображалась как отсталая страна, где отсутствова­ли основные атрибуты государственности и первые литовские князья действовали в роли демиургов, чьи способности определя­ли ход исторического процесса. Подобно тому, как русские исто­рики начинали подлинную историю Литвы с образования Литов­ско-Русского государства, так и многие польские историки видели ее истинное начало в литовско-польской унии (см., на­пример, сводные работы А. Прохаски, С. Кутшебы, И. Якубов­ского, Л. Коланковского).

Понятно, что подобная точка зрения лишала польских исто­риков возможности правильно охарактеризовать и литовсконемецкие отношения, твердо противостоять немецкой национа­листической концепции, провозглашавшей прогрессивность крестоносного наступления рыцарей на Литву. Не случайно буржуазная польская историография, так же как и русская, не оставила нам цельных монографий ни по истории древней Литвы, ни по истории древних пруссов, ни по истории литовсконемецких отношений,это справедливо отметили в своих исто­риографических обзорах и С. Заянчковский [826], и Г. Ловмяыъский [827].

Сказанное выше помогает более правильно оценить взгляд тогдашней польской науки на проблему образования государ­ства в Литве.

Зачинатель научного изучения истории древней Жемайтии С. Заянчковский определил границы этой территории, осветил значение Жемайтии для древней истории Литвы; он пересмотрел и отверг традиционное мнение немецкой историографии (на котором настаивал Р. Крумбгольц) об идеальных побуждениях политики Ордена в Литве [828]. Это исследование во многом облег­чает понимание исторических условий объединения литовских земель под властью Миндовга.

При всем том автор не только не решает, но и не ставит проблемы образования государства в Литве. Он устанавливает, что в Жемайтии, как и в остальной Литве, возникли «мелкие государствица (drobne paristewk) во главе с князьями»; эти «государствица», соединяясь, «образовали большие политиче­ские организмы» [829], го автор не вдастся в изучение причин их происхождения, оставляя это «до особого исследования» [830].

Рассмотрев источники, характеризующие нобилей, С. Заянч­ковский сделал вывод, что последние «выполняли функции, присущие власти руководителя организации государственного характера, находящейся, естественно, в начале своего раз­вития» [831]. Но вопрос о генезисе сословия жемайтских нобилей не привлек к себе внимания автора. Позднее, когда в ХУв.Жемайтия попала под власть Витовта и его преемников, нобили превратились в высший слой общества боярство. Едва ли> однако, можно отрицать, что и прежде, еще не будучи особым сословием и частью господствующего класса, нобили составля­ли часть общества, его высший слой.

Наиболее значительным трудом в польской, да, пожалуй, и в мировой буржуазной историографии древней Литвы яв­ляется двухтомное исследование Г. Ловмяньского. Автор впервые поставил проблему генезиса литовской монархии и собрал материал,без которого не обойдетсяниодин исследователь этого вопроса. Г. Ловмяньский широко привлек не только собственно литовские источники, но также и сравнительно-исто­рические данные, касающиеся эстонцев, латышей и пруссов.

В труде Г. Ловмяньского тщательно освещена политическая география Литвы, сделан опыт определения ее территориальной структуры (деления на бывшие племенные территории, земли, волости и села). Изучив состояние хозяйства, автор установил, что его основу составляло пашенное земледелие, что древняя Литва вовсе не так бедна и убога, как ее изображали некоторые источники и многие историографы. Автор прекрасно охарактеризовал состояние литовских вооруженных сил. Он кропотливо собрал свидетельства источников об экономическом и политиче­ском положении литовского, прусского, прибалтийского нобилитета. В его труде приведены и сопоставлены факты, относя­щиеся к истории литовско-норманских, литовско-русских и литовско-немецких отношений до 60-х годов XIII в. Как ви­дим, труд Г. Ловмяньского серьезный вклад в науку.

Однако тогдашняя методология автора воспрепятствовала правильному решению проблемы генезиса феодализма и образо­вания государства. Генезиса феодализма автор не касается вообще, а вопрос об образовании государства он заменил другим вопросом об образовании монархии. Задавшись целью про­следить смену форм «племенного быта» формами государствен­ными, в частности, выявить генезис литовской монархии [832], автор, следуя главным образом немецкой историографии, не смог определить специфики так называемого «племенного» догосударственного строя, его эволюции и пр.

Вот как характеризовал Г. Ловмяньский племенной строй: «Общественное неравенство, писал Г. Ловмяньский,господствует уже среди древнейших исторических народов в пору их появления на политической арене на заре истории. Если даже юридически члены политического союза равноправны, то над уровнем масс возвышаются единицы благодаря особым качествам, либо семьи и целые роды, превышающие других числом, имуществом. Вследствие естественной и всеобщей тенденции к сохранению за потомством раз занятого привилегиро­ванного положения образуется высший класс. Одновременно протекает другой процесс: падение единиц вниз, на положение служебное и зависимое, что приводит к образованию также наследственного класса несвободных. Промежуточное положе­ние занимает класс свободных, простых людей».

«С юридической точки зрения» общество с племенным строем делится «на два сословия: свободных и несвободных», время от времени выступает «третье сословие» крепостные, зависи­мые, не имеющие личной свободы, однако имеющие возможность приобретения собственности, заключения договоров. «С хозяй* ственной точки зрения» население делится на три слоя «слой господ», «слой крестьян» и «слой рабочих» [833]. Подобная структу­ра догосударственного общественного строя, на наш взгляд, не может быть доказана.

Касаясь коренного вопроса о зарождении крупной земельной собственности в Литве [834], автор считает, что нельзя «генезис крупной собственности переносить в племенную эпоху» [835]. Автор ставит вопрос о собственности, как и вопрос о свободе, метафизически: либо крупная земельная собственность и массы зави­симых крестьян чего он в источниках не находит [836], либо отсутствие крупной собственности и неограниченная свобода населения, что он пытается в источниках найти [837]. Установив,и это очень ценное наблюдение,что типичным для прус­ского, эстонского, латышского и литовского нобиля было не­большое земельное владение, Г. Ловмяньский сделал неоснова­тельный вывод, будто оно было максимально возмож­ным: «владение, состоящее из двора и, в лучшем случае, из одного села, мы должны будем признать за максимально воз­можную собственность нобилей перед возникновением монархии» [838]. Допуская, как мы выше видели, давнее развитие иму­щественного и общественного неравенства среди народа вообще, автор отрицает возможность подобного процесса в среде господствующего слоя общества нобилитета. Поэтому автор и нашел возможным утверждать, что в Литве, где именно нобили явились организаторами нового государства, они в течение двух столетий продолжали оставаться на уровне нобилей прусских и литовских эмигрантов, бывших под ярмом немецкого Ордена: «крупная боярская собственность в Литве в конце XIV в. имела, по-видимому, те же размеры, что и собственность прусских нобилей под господством Ордена» [839].

Вообще в исследовании Г. Ловмяньского история сословий плохо увязана с историей монархии. Казалось бы, Миндовг, Гедимин и другие представители государственной власти, вышедшие из рядов нобилитета, должны были проводить политику в его интересах, но этого почему-то не произошло, и «нобили класс, который был по обычаю отгорожен в эпоху пле­менного строя от низших сословий, не сумел получить при монархии литовской права определенной самостоятельности, вместо чего вошел в состав нового, возникшего уже, вероятно, в XIII-XIV вв., но оформившегося лишь в XVI в. класса боярства или шляхты, которая, кроме нобилей, включила и эле­менты поспольства» [840].

Притом трудно понять, что же за государство возникло в Литве, чьи интересы оно выражало. Здесь в труде Г. Ловмяньского нет последовательности, ибо, лишив нобилей права на значительные имущества, автор оказался вынужденным при­знать великокняжескую власть за творца этих имуществ: «ро­довые (фамильные.В. П.) владения на Литве возникли в своей массе из великокняжеских бенефициев, что видно из развитых и длительных ограничений прав их собственности» [841]. При таком подходе к проблеме неясно, во-первых, откуда взялись сами князья с их земельными владениями (каким обра­зом они трансформировались в таковых из вождей бродячих дружин) и, во-вторых, как увязать экономическую зависи­мость боярства, нобилитета от великокняжеской власти с боярской политикой этой же власти. Не будем касаться здесь вопроса о родовой организации нобилитета [842] наиболее слабой части работы Г. Ловмяньского, не имеющей корней в источниках.

Отвергая мысль о возможности постепенного нарастания предпосылок монархической власти в рамках догосударственного «племенного строя», в рамках федерации бывших племенных территорий, автор и этот вопрос формулирует слишком прямолинейно: либо монархия, либо племенной строй. Не най­дя в древней Литве сформированных монархий, автор вел изу­чение вопроса о возникновении монархической власти вне связи с развитием крупной собственности среди части нобилите­та и вследствие этого закрыл себе путь из волости в государство. Источники последнего он ищет не в развитии собственности, имущественного и общественного неравенства внутри волости, а в воздействии внешних факторов.

Г. Ловмяньскому представляется весьма сомнительной «воз­можность консолидации политических организмов в племенную эпоху, когда войны не достигали такого напряжения, как во времена крестоносцев. Могли в то время возникать союзы для осуществления временных целей (дружины) или поддерживаться естественные связи (род) и традиционные (племя). Строительство же волости снизу, с помощью соединения еще более мелких образований, могло произойти лишь путем принуждения. Од­нако внутри общества, по своей структуре «демократического», состоящего в львиной доле из свободных людей, не видно фактора, способного выполнить подобную роль» [843].

Автор поэтому выходит за пределы страны и делает следующее наблюдение. Жители восточной Прибалтики вплоть до XII в. почти не обнаруживали признаков своего существования, зато в конце этого столетия в их судьбах произошли коренные перемены. Чем же объяснить это различие в темпах их развития в течение двух периодов? Действительно, упадок латышей и пруссов был вызван внешними причинами, начало литовской экспансии падает на время ослабления русского государства, а окончательное образование литовской монархии Миндовга точно увязывается с активизацией политики крестоносцев.

Сопоставляя все эти факты и полагая, что примитивное общество,изолированное от более высоких культур,не развивается или не обнаруживает быстрых сдвигов в своей эволюции, автор и пришел к выводу, что причину, которая вызвала рез­кие перемены в племенном строе, надлежит искать во внешних условиях и отношениях.

Поэтому автор, как бы забыв о том сложном хозяйственном, общественном и политическом устройстве, которое он сам, тщательно исследуя источники, установил, не попытался найти от него пути к возникновению государства в Литве, а обратился к изучению внешнеполитических условий ее развития. Автор, сумевший столь трезво оценить политику и папской курии, и немецкого Ордена в Восточной Европе, все же думал, что «литовское государство родилось не в борьбе против Ордена, а в экспансии на Русь» [844], что среди звона оружия, потоков крови и пожаров, криков и зверств «как светлое пятно» высту­пает программа мирной христианизации Литвы при Миндовге в 50-х годах XIII в., программа, выдвинутая не курией, а Орденом, отличавшимся в Прибалтике наибольшей беспощад­ностью. Кратковременное соглашение Ордена с Миндовгом автор счел решающим фактором образования Литовского государства [845], получившего военную поддержку, заимствовавшего финансовую организацию и пр. Правда, уже тогда автор, видимо, чувствовал, что его взгляд встретит возражения, и заметил, что роль Ордена, строящего государство, с которым будет позже вести смертельную борьбу, «может показаться парадоксальной, но лишь ex post» [846].

Такова концепция Г. Ловмяньского. Мы так подробно остановились на исследовании Г. Ловмяньского, хотя оно теперь для него пройденный этап (см. часть II, § 5), потому, что в его талантливом изложении очень четко развита концепция, поныне широко представленная в буржуазной науке.

Совсем недавно ее вновь поддержал М. Гельманн [847] в полемике со мной. А кроме того, знакомство с ошибочными концепциями, созданными крупными учеными, помогает понять образ мыслей сторонников противоположной нам системы взглядов и лучше мобилизовать материал собственных аргументов, т. е. делает полемику более плодотворной. В дальнейшем (еще в годы панской Польши) Г. Ловмяньский развил и модифицировал свою точку зрения.

Поставив под сомнение принятое в польской историографии мнение, согласно которому только уния «позволила обществу Литвы играть активную роль в политической жизни» [848], автор отверг также утверждение о литовском абсолютизме и высказал мысль, что три общественных элемента великий князь, княжеская династия и боярство, объединенные единством целей, руководили страной. «Сохранялась иерархическая структура, но они были солидарны, ибо их цели и интересы были одинаковы: эксплуатация соседних народов и земель, покоренных вооруженной рукой» [849]. О том, что они эксплуатировали свой собственный народ, автор не говорит. Подобный вывод лишь подчеркивает, что Г. Ловмяньский напрасно оставил в своем основном труде без внимания вопрос о том, чьи интересы выражала нарождающаяся в Литве государственная власть.

Автор выдвинул очень интересную мысль, что главной причиной унии явились хозяйственные и общественные затрудне­ния Литвы после прекращения к 60-м годам XIV в. завоеваний на Востоке и в связи с этим резкое сокращение добычи и доходов боярства [850]; он полагал, что уния была проведена с согласия и в интересах литовского боярства. Притом, однако, Г. Ловмяньский не отказался от мысли о рождении иммунитетов из пожалованья и остался убежденным, что с унией в Литве заня­лась заря «сословного государства» [851], пришедшего на смену «военной монархии».

Весьма своеобразный аспект анализа истории Литвы избрал другой исследователь, Г. Пашкевич. Его труд своего рода реакция на русские великодержавные схемы. На первый план автор выдвинул не литовский народ, а династию Ягеллонов: «Содержание работы составляет великий исторический конфликт, разыгравшийся на протяжении веков на безграничном пространстве Восточной Европы между смело соперничающими державами». Имеются в виду Русь, которую автор почему-то идентифицирует с Москвой, и Литва, которую он отождествляет с Ягеллонами: «Противника Москвы обозначаем именем Ягеллонов: династия эта была замечатель­ным выразителем и защитником интересов обоих народов», т. е. литовского и польского. Автор старается доказать, что «территориальная экспансия Литвы на Руси начинается не от Ягайлы», как, впрочем, и экспансия Польши«стремления народа к восточным рубежам железной рукой направляют уже последние из королевских Пястов» [852]. В сущности Г. Пашкевич выступает в этой книге как апологет восточной экспансии литовских и польских правителей.

В отличие от Г. Ловмяньского он отказывается видеть в литовских князьях начала XIII в. вождей бродячих дружин, считает их представителями государственной власти, вышедшими из рядов наследственных земельных собственников [853]. Но эта ценная мысль не получает в труде Г. Пашкевича дальнейше­го развития. Вопрос о степени политической консолидации Литвы он изучает в генеалогическом плане: «речь идет о выяснении, был ли Миндовг первым великим князем Литвы, т.е. первым основателем государства, или велико­княжеская власть существовала до него» [854].

Автор тщательно изучает политическую деятельность не только Миндовга, но и его преемников вплоть до Гедимина, кото­рого он характеризует следующими словами: «Процесс территориальной экспансии на Руси, обозначающийся ясно уже во времена Миндовга, достиг значительных размеров в правление Гедимина. Русская политика этого князя, смелая, последовательная, предусмотрительная, по моему мнению, является од­ной из главных черт, выдвигающих Гедимина в ряд наиболее выдающихся правителей Литвы» [855].

На работе Г. Пашкевича не имело бы смысла дольше останавливаться, если бы, проникнутая подобными идеями, она представляла собой лишь династическую историю литовских князей, но, как это часто бывает, автор, создавая историю династии, поднял новые пласты источников по истории Литвы, значительная научная ценность которых бесспорна; автор пересмотрел взгляд о политическом упадке Литвы конца XIII начала XIV в. Что касается русских разделов работы Г. Пашкевича, то они мало оригинальны и также имеют в виду глав­ным образом династическую историю [856].

Как видим, работа Г. Пашкевича не продвинула решения вопроса о причинах образования государства в Литве.

Следовательно, польская буржуазная историография, как и русская, оказалась бессильна раскрыть причины образова­ния государства в Литве и определить его характер. Выше мы отмечали, что исследователи этого вопроса не касались проблемы генезиса феодализма в Литве. Лишь однажды по этому вопросу произошла дискуссия, на которой также полезно оста­новиться.

В польской науке не раз возникало мнение, что в Литве и до унии был общественный строй, не отделенный от строя Польши китайской стеной. На эту тему возникла полемика между польскими историками В. Семковичем и О. Галецким. Первый отрицал существование в Литве боярского сосло­вия, как сословия замкнутого, имеющего определенные привилеем права и свои гербы [857], второй, напротив, настаивал на его существовании [858]. В. Семкович был более далек от истины, возражал не убедительно, а кое в чем следовал взглядамФ. И. Леонтовича, видя глубоко укоренившееся «родовое устройство» в Литве накануне унии, что якобы отличало Литву от стран западной цивилизации, где наличествовало римское влияние, влияние феодализма [859]. Впрочем, и О. Галецкий несколько отступил от своих первоначальных мыслей, относя создание шляхет­ского сословия в Литве к унии 1387 г. [860].

Вновь вопрос уже специально о «феодализме» в Литве явился предметом обсуждения на шестом съезде польских историков в 1935 г. Здесь с основными сообщениями выступили Г. Лов­мяньский и И. Яворский. Уже некоторые старые историки, понимая под феодализмом лепную систему, возникшую либо под западными влияниями или вследствие завоеваний на Руси, были склонны видеть ее в Литве.

Г. Ловмяньский, который пытался установить, было ли в Литве сходство с феодальными институтами Западной Европы, исходя из принятых в буржуазной науке признаков феодализма (раздел государственной власти, раздел собственности, институт вассалитета, лен и сеньерия), сделал вывод, что в Литве можно обнаружить явления «аналогичные западному феодализму», но что здесь они «не выступают или не получают такого значения»; что хотя феодальные институты и были, но за исклю­чением иммунитета они не проникали глубоко в общественную и государственную структуру; и потому внутренняя сплоченность государства не сменилась «хаосом, создающим основу, на которой вырастает феодализм». Не приемля отмеченное понимание феодализма, мы должны сказать, что автор справедливо обратил внимание на специфику феодальной раздробленности в Литве и старался поставить ее в связь с особенностями струк­туры собственности.

Напротив, И. Яворский считал, что в Литве феодализм в его западноевропейском виде не возник, что здесь имел место «непосредственный переход от патримониального устройства к устройству сословному» 53. Уния также не принесла феодализма, ибо в самой Польше феодализма «lak dobrze jak nie bylo», в Германии он-де в конце XIV в. был якобы уже на закате, а Орден строился «на других, нефеодальных основах»54. Пото­му такой властитель, как Витовт, и мог преодолевать феодализм, что он застал его лишь в зачатках.

Я привел эти соображения для того, чтобы яснее очертить перед читателем ту точку зрения, которую надлежит пересмотреть и, кроме того, чтобы отметить, что и по вопросу о феодализме в Литве ни польская, ни русская историография не пришли к единому, сколько-нибудь аргументированному решению.

Крах панского буржуазного строя, победа народной демократии в Польше привели к перестройке и подъему исторической науки. Старые концепции, однако, еще не умерли, они нашли место в сочинениях тех историков, которые отказались идти вместе со своим народом по пути строительства социализма. Достойно сожаления, что некоторые ученые, чьи исследования некогда составили вклад в литванистику, покинув родину, под влиянием превратно понятых событий наших дней, обратились к губительной для их творчества крайности опрокидыванию американских политических концепций современности в сред­невековое прошлое. Это знаменует отказ от объективности, которой дорожили буржуазные ученые прошлых поколений.

Для примера обратимся к работам О. Галецкого, живуще­го в Соединенных Штатах, и Г. Пашкевича, издавшего свою книгу в Англии. О. Галецкий посвятил свою работу истории стран Восточной и Центральной Европы, которые он именует «пограничными странами западной цивилизации». Он взял на себя труд выяснить, «сколь далеко на Восток простирается западная цивилизация».

Автор сам творит «историческую традицию» связей Восточ­ной Европы с той западной цивилизацией, в понятие которой он включает и... Соединенные Штаты [861], чья цивилизация появилась на исторической арене много позднее, чем, скажем, вос­точноевропейская.Таким образом,под его пером не исторические источники служат для выяснения традиций, а сами исторические традиции создаются и служат в качестве дополнительного источника для целей пропаганды американской экспансии. Автор откровенно пишет, что Соединенные Штаты как мировая деряава «имеют интересы во всем мире», и это «справедливо для всех континентов и народов всех рас, даже если их культура совершенно чужда американцам». В этой связи он мечтает о том времени, когда народы стран социалистического лагеря, включая и ряд союзных республик нашей страны, якобы «объединенные с американцами сокровенными узами религии, расы, культуры», создадут под американской эгидой «цитадель мира на самой границе западной цивилизации» [862]. Характер книги О. Галецкого ясен. Это пособие для идеологической подготовки американской молодежи к войне против лагеря социализма.

Понятно, что свою книгу автор не отяжелил анализом взаимосвязи политики с экономикой, культурой и пр. Если класси­ческая буржуазная наука много сделала для изучения эконо­мической истории, для раскрытия ее связей с политикой и пр., то в новейшей американской историографии вошло в моду писать очерки политической истории, не затрудняя ни себя, ни читателя размышлениями над коренными проблемами и зако­номерностями истории. Таков символ веры прагматической философии: закономерно то, что служит интересу «мировой дер­жавы». Так поступил и О. Галецкий, который утверждает, что «знание основных политических событий», как они изложены в его труде, «является необходимой, обязательной основой последующих штудий в культурной, социальной и экономической областях» [863].

Вульгарная социология превращается таким образом в основу профессиональной исторической подготовки.

В число «пограничных государств» западной цивилизации О. Галецкий включил и Литву. Каким же образом представлена здесь ее история? Она рассматривается под углом зрения «подъема и падения католических королевств Галича и Литвы» [864] т хотя ниже автор сам признает, что «оба католические королев­ства к востоку от Польши не представляют собой ничего, кроме недолговечного эпизода» [865]. Спрашивается, к чему же этим эпи­зодом подменять богатую и яркую историю Галицко-Волыиской Руси и Литвы?

Последующая история Литвы сведена автором к экспансии на Востоке и обороне на Западе [866], притом автор позволил себе утверждать, что в отношении этой экспансии русский народ «оставался практически пассивным» [867]. Автор пишет так, как будто он не знает о восстаниях в Полоцке и Смоленске, не знает, что русский народ под руководством московского правительства положил предел экспансии и литовских, и польских феодалов на Восток.

Таков вклад О. Галецкого в американскую агрессивную пропаганду.

Г. Пашкевич, в отличие от О. Галецкого, не порвал еще с научной формой изложения истории, сопроводив свою новую книгу «Происхождение России» солидным научным аппаратом и обширной библиографией. Основная часть его книги посвя­щена истории древней Руси, и мы не будем ее сейчас касаться, ибо это отвлечет нас в сторону от предмета, а сосредоточим свое внимание на том разделе монографии, который касается истории Литвы [868]. Литовская тема в сущности занимает в этой книге подчиненное место-в качестве политического аргумента в пользу пропаганды норманской теории.

Казалось бы,именно образование Литовского государства, не знающее призвания иноземных династий, давало повод для размы­шлений об отсутствии универсальности у принятой норманистами теории. Но нет, автор нашел свой очень своеобразный угол зрения на литовскую историю. Г. Пашкевич норманист, он полагает, что Русь, русские это первоначально православные норманны, по крещении передавшие свое наименование восточным славянам.Русские, следовательно,не этническое,а религиозное понятие. Автор так и пишет, что православные гре­ки,норманны, финны, литовцы-все это русские [869]. Отсюда делается соответствующий вывод-русского народа (nation) не было.

Какую же пользу для норманизма видит автор в литовской теме? А вот какую: он считает одним из основных и требующих более подробного рассмотрения вопрос о том, «действительно ли могли норманны, имея в виду их ограниченные силы,господство­вать на бескрайних пространствах европейского Востока?» Попытка ответить на этот вопрос и сделана в третьей части книги, «посвященной литовской экспансии на Восток, и сравнению ее с более ранними действиями варягов» [870].

Итак, перед нами не история литовского народа, а история литовской экспансии на Восток главным образом в XIII-XIV вв. [871]Не удивительно поэтому, что в книге Г. Пашкевича не содержится ничего принципиально нового по истории Литвы в сравнении с тем, что было в его более ранних работах. И в этой книге автор обошел коренную проблему образования государства в Литве. Он исходит из того, что Литве в XIII в. требовалось от ее соседей больше, чем она могла им дать. Это породило грабительские войны. Что возникновение подоб­ных войн свидетельствует о крупных сдвигах внутри самого литовского общества, это автор оставил без внимания. Его интересует главным образом образование великокняжеской ди­настии, которая происходит из среды князей организаторов грабительских походов [872]. «Поворотный момент» истории состав­ляет правление Миндовга, который объединил страну силой, оружием, деньгами, брачными связями [873].

Происхождение династии интересует автора потому, что ей он приписывает поистине чудодейственную силу. Перед нами монархическая история Литвы, построенная на принци­пах вульгарного биологизма: «Литовская экспансия в славянские земли началась в первую очередь из потребностей правя­щей династии, которая была вынуждена обеспечить землями своих членов. Рост великокняжеской семьи вел к расширению литовских границ. Страна могла лишь выиграть от такого раз­вития, как это и было на деле до тех пор, пока сохранялись дружеские отношения среди различных отпрысков династии» [874].

Порывая с теми достижениями науки, которые ярко выра­жены в работах М. К. Любавского, Г. Ловмяньского и других, автор идет вспять к Ф. И. Леонтовичу, полагая, что в Литве господствовал некий семейный принцип правления и что от плодовитости ее великих князей зависела активность внешней политики страшу

Автор весьма подробно изучил наступление литовских кня­зей и бояр на Восток, умелое использование ими политической раздробленности на Руси. Этот материал может быть применен при характеристике тех трудных исторических условий, в которых началось объединение русских земель вокруг Москвы.

Г. Пашкевич не отрицает большую роль, которую сыграли славяне в истории Литвы, «литовцы не разделили судьбу пруссов n латышей лишь потому, что они мобилизовали под своей властью славян для обороны» [875]. Он находит причинную связь «между завоеванием славянских территорий и укреплением в Литве централизованной политической власти. Это раз­витие было соотносительным». Автор ставит этот вопрос абстрактно, а между тем его утверждение справедливо лишь для времени становления литовского раннефеодального государства, до вре­мени, пока в разоренной монгольскими захватчиками Руси не возник новый национальный центр Московское великое княжество.

Оценив подобным образом значение для истории Литвы ее наступления на русские земли, автор делает следующий вывод о состоянии Руси, о русском народе. Он отвергает мысль о том, что издавна существует русский народ (nation), который включал в себя все восточнославянские племена [876], и приводит в качестве довода такое соображение: «Если бы русский народ (nation оГ Rus) существовал в то время, если бы он сознавал свое этническое и политическое единство, литовский терри­ториальный рост никогда бы не достиг тех размеров, которых достиг на деле. Литовское государство встретилось бы с твердым сопротивлением части русского народа; кроме того, внутренние кризисы и перевороты, которые случались в Литовском великом княжестве, давали людям Руси много возможностей для свержения иноземного господства. В действительности же мы наблюдаем противоположный процесс. Восточные славяне содействуют образованию Литовского государства; они чув­ствуют с ним заодно и в критические времена оказывают ему поддержку. Это склоняет к выводу, что славяне не имели пред­ставления о национальном единстве, выходящем за пределы отдельных княжеств и древних племенных обычаев» [877].

Это смелое утверждение Г. Пашкевича стоит того, чтобы его обсудить.

Во-первых, что такое русский народ? Советские историки вовсе не утверждают, что в нашей стране издревле существует прочно консолидировавшаяся нация. Исходя прежде всего из условий экономических, мы признаем, что элементы общности территориальной, культурной, языковой, психического склада народа в древности были иные, чем, скажем, в XV или в XVII в. Наши историки говорят поэтому о наличии древнерусской народности.

Народность категория историческая; она развивается вместе с развитием экономики страны; упрочение политического единства содействует ее консолидации. И, напротив, ослабление экономики страны, подрыв ее политического единства могут вызвать ослабление, дробление народности, ибо она не обла­дает прочностью, скажем, нации. Это свойства не только древнерусской народности, но и всякой другой, эпохи раннего средневековья. В период феодальной раздробленности, это ясно видно из истории любой страны, и Руси, и Польши, и Германии, политическое дробление превалирует над интересами этнической общности.

Но и феодальная раздробленность понятие сложное. Это не односторонний процесс распада, ибо на основе продолжающе­гося экономического подъема, роста городов, торговли вызре­вают все более прочные политические образования, вроде Владимиро-Суздальской, Галипко-Волынской,Полоцко-Минской земель, которые создают условия для возникновения на общей основе древнерусской народности новых более прочных брат­ских народностей великорусской, украинской и белорусской.

Притом нельзя утверждать, что в период феодальной раз­дробленности русские люди того или иного княжества считали себя чуждыми жителям других княжеств, говорившим па том же языке, имевшим то же культурное наследие, те же нравы и обычаи, и якобы не сознавали своего этнического отличия от других православных греков, половцев, финнов, литовцев и др. Подобное утверждение Г.Пашкевич может, конечно, выдвигать, по доказать его невозможно.

Далее. Автор отбросил очень существенный фактор, кото­рый на время в огромной степени усилил возобладание политического дробления монголо-татарское разорение. Он недооценивает значение этого фактора, утверждая, что область ли­товской экспансии на Руси не была затронута вторжениями войск Батыя [878]. А разве, кроме войск Батыя, никто не опустошал Русь? Достаточно вспомнить татаро-монгольские походы на Галицко-Волынскую землю, разорительные нашествия через западнорусские земли на Литву; разве разрыв традиционных связей Полоцка, Витебска, Минска, Смоленска и других центров с остальной Русью не нанес им ущерба; разве не ослабила запад­норусских земель утрата возможности получить военную помощь в Киеве, Чернигове или Владимире в случае угрозы со сторо­ны Ордена или Литвы?

Далее. Отрицая существование русского народа, автор поль­зуется термином «восточные славяне», видя в них некую внеисторическую категорию, пребывающую неизменной в течение IX-XIV вв. Какие имеются у него для этого основания? Ведь нелепо отрицать, что и в Суздали, и в Галиче, и в Полоцке и других центрах власть находилась в руках не у «восточных славян» вообще, а у князей, бояр, дворян, что они, составляя господствующее сословие, решали судьбы своих земель и ради своих корыстных целей были готовы вступать в соглашения с другими государствами для борьбы друг против друга. Разве не то же видим мы в польском Поморье, Мазовии, Куявии, но ведь никому не придет в голову отсутствие политического един­ства страны отождествлять с отсутствием самого народа, на­селяющего страну, а антинациональную политику тех или иных правителей выдавать за политику народа.

Наконец, утверждение Г. Пашкевича не выдерживает кри­тики не только при его сравнительно-историческом освещении; оно теряет доказательную силу и при перспективном анализе. Вот какими видит автор «восточных славян»: «политическая раздробленность восточных славян, вражда, которая преобла­дала среди них, их безынициативность в отношении формирования более обширного политического целого, все эти факторы, которые выступают с равной силой в 13 и 14 вв., как они выступали в 9 и 10 вв., облегчали присвоение руководства иностран­ными элементами»7 5.

При таком подходе к делу автор,однако,не может объяснить [879], почему же «иностранные элементы» потерпели полную неуда­чу на Руси в годы «гармонического правления» [880] Кейстута и Ольгерда. Г. Пашкевич не может дать ответ, почему походы Ольгерда на Русь не позволили ему завладеть Новгородом, Псковом, самой Москвой; почему походы на Русь из источника силы Литвы превратились в источник ее слабости. Все это потому, что Г. Пашкевич обошел национальный вопроси вопрос о прогрессивном историческом значении Русского централизо­ванного государства.

Автор пришел к выводу, что, не меняя политики, Литва не имела шансов справиться и с Орденом: «...развитие борьбы про­тив Ордена делало год от году яснее, что участия славянских подданных Литвы в этом кровавом конфликте было уже недостаточно» [881]. Более того, «славяне» угрожали самому су­ществованию Литовского великого княжества, как это следует из не очень вразумительного объяснения, данного автором. Оказывается, что «с течением времени» «сила славянского на­селения в количественном и качественном отношениях стала чувствоваться и начала сказываться на своем иностранном господ­ствующем классе. Влияние славянской культуры и особенно славянского языка, который использовался в письменности как норманнов, так и литовцев, и на котором они несомненно говорили, внутренние браки, которые сглаживали существующие различия и противоречия и, наконец, last but not least, общность религии, все это должно было создать условия неблагоприятные равно для варягов и для литовцев» [882]. Всемогущей и плодоносной литовской правящей династии пришлось искать спасения, чтобы подобно варягам, не исчезнуть с широкой исторической арены.По мнению автора, спасительный пример был перед глазами. Когда славяне готовились полностью поглотить Рюриковичей,то одной их группе все же удалось спастись; это была линия Юрия Долгорукого, который, «осознав славянскую угрозу, отделился от Киева в XII в. и старался ослабить и разорить этот город»; он-то и сумел дать начало «суздальско-владимирскому государству Рюриковичей» на «отдаленных финских поволжских землях». Это новое политическое образование, «наследником которого стала в конце концов Москва, было направлено против Киева и верховенства славян» [883]. Все это рассуждение стоит за гранью не то что науки, но и здравого смысла. Оно понадобилось ав­тору для сопоставления судеб уцелевших Рюриковичей и литовских великих князей: «В 14 в. Литва другим путем ее унией с тоже славянской, но католической Польшей, культурно соединившись с Западной Европой, пыталась избежать поглощения восточными славянами» [884].

Хорошо известно, что уния вызвала широкое национальноосвободительное движение в русских и белорусских землях, подвластных Литве. Это движение наглядно опровергает утверждение автора о безынициативности «восточных славян» и т. п. Поэтому понятно, что автор призывает не преувеличи­вать протест Полоцка и Смоленска,ибо де правители этих городов были давно связаны с Москвой [885], а восставшие хотели лишь «удовлетворить свои собственные интересы» [886]. Спрашивается, а что это меняет в существе освободительной борьбы? В новых условиях в русском и белорусском народах благодаря их тру­ду и героизму возобновился процесс экономической, политиче­ской, культурной и, следовательно, этнической консолидации. В условиях появления нового национального центра на Руси и вступления правителей Литвы в соглашение с Польшей за счет русских национальных интересов, русское население Литовского великого княжества искало удовлетворения своих нужд на путях сближения с московским правительством.

В книге Г. Пашкевича история России превращена, как видим, в историю ее завоевания, внутренней вражды и сотрудничества с завоевателями. История литовского народа, который упорным трудом отвоевал свою землю у природы и отстоял ее от покушений враждебных соседей, превращена ав­тором в историю грабежей и захватов во имя всемогущей великокняжеской династии. В этом автор не оригинален. Кни­га носит на себе печать реакционной эмигрантской исторической пропаганды. Единственно, до чего автор дошел своим умом и на что, кажется, еще никто из называющих себя учеными не решался, это до отрицания существования русского народа.

3. ЛИТОВСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ

Литовская историографпя развивалась в сложных и небла­гоприятных условиях отсутствия национальной самостоятель­ности страны, под иноземным гнетом русского царизма, русских и польских крепостников; литовские историки были вынуж­дены публиковать свои труды не на литовском, а на русском, польском или немецком языках. Но освободительное движе­ние в Литве содействовало развитию национальной историо­графии, которая стремилась посильно противостоять натиску русификаторов и полонизаторов, обосновать самостоятельное национальное прошлое своего народа.

Научный уровень этих трудов был еще невысок но, по*скольку они были проникнуты идеями литовской националь­ной самостоятельности, в жестоких условиях тогдашней по­литической действительности уже одно их появление играло прогрессивную роль. Говоря о литовской национальной исто­риографии, надо прежде всего назвать имя выдающегося историка-просветителя С. Даукантаса. Его «Деяния древних литовцев и жемайтов» вышли в свет в 1822 г. на литовском языке. С. Даукантас хотел доказать врагам литовского языка, что «можно писать по-литовски». Свой труд он создал «не для ученых людей, а для матерей, которые смогут рассказывать своим детям о героическом прошлом Литвы» [887].

Стремясь противостоять взглядам официальной русской, польской и немецкой историографии, он в духе просветитель­ства идеализировал патриархальную литовскую старину, ког­да «земля принадлежала всему обществу» [888], господствовало всеобщее равенство, а простые люди в течение столетий жили счастливо и свободно Духовная власть принадлежала Криве, военная -выборным вождям, несвободные были во­еннопленные рабы, должиики и т. п. Даже когда богатые люди выдвинули к власти великого князя и его земля стала называться государством, и тогда не было существенной раз­ницы между богатыми и бедными, ибо даже Ягайло ходил в овечьей шкуре [889].

Иноземная власть, уния и введение христианства испор­тили нравы людей, когда свободных земледельцев стали низ­водить на положенно зависимых. С. Даукантас также резко осудил захватническую политику немецких рыцарей и их союзников: «...перо сгибается от жалости и не может описы­вать дела тогдашних разбойников» [890].

Работы других ранних литовских историков Т. Нарбута и иных выдержаны в духе монархических генеа­логических теорий литовского великокняжеского летописа­ния XVI в., подкрепленных авторитетом Михалона Литвина (De in or i bus, 1550 г.). Низкий уровень летописного источнико­ведения делал так называемые литовско-русские летописи отличным источником, питавшим литовский дворянский на­ционализм. Как бы то ни было, эти авторы призывали хранить язык, обычаи, древности своего народа. Т. Нарбут высту­пал против засилья польской шляхты и потому довел свой многотомный труд до смерти последнего литовского короля Сигизмунда-Августа, закончив его словами: «Я ломаю мое перо над его могилой»63.

Царизм тормозил развитие литовской исторической науки. Достаточно нескольких примеров. После подавления вос­стания 1831 г. был закрыт университет в Вильно, а книги его библиотеки было предложено разослать по другим хра­нилищам. После подавления восстания 1863 г. генерал М. Н. Муравьев-вешатель запретил литовский язык; была рас­пущена Археологическая комиссия (созданная в 1856 г. трудами Е. Тышкевича, А. Киркора и др.); была предпринята «чистка» музея. К счастью, созданная русская Археографическая ко­миссия за годы своего существования (1864-1914), несмотря на высочайшие предначертания, проделала большую полезную ра­боту по выявлению источников, относящихся к истории Литвы.

Царизм закрывал школы и музеи, а русский, польский и ли­товский народы своей борьбой заставляли их открывать. Лишь подъем революционной борьбы сделал возможным оживление науки в Литве, чему свидетельство-IX Археологический съезд в Вильно (1893 г.). Только революция 1905 г. восстановила в правах литовский язык, национальное преподавание и т. п.

В этих условиях вели работу Акилевич (Витаутас), М. Волончаускас, К. Скирмунт, И. Тоторайтис; исследователь древнейших судеб литовского племени и крупный организа­тор науки в Литве И. Басанавичюс, а также выдающийся энтузиаст-историк, археолог и этнограф Э. А. Вольтерис, труды которого давно следовало бы собрать и переиздать. Большую помощь развитию литванистики принес своим из­данием крупный библиограф С.-Балтрамайтис.

Наибольшее распространение получила книга И. Тоторайтиса. РаботаИ. Тоторайтиса -это история короля Миндовга, «создавшего» государство, содержащая много ценных конкрет­ных наблюдений и мыслей. О роли Миндовга автор пишет: «Его главная заслуга состоит в том, что он соединил в госу­дарство литовские народности (Vol k er s ch a ft en), которые до него образовывали лишь маленькие незначительные племена (Stamme), и с помощью завоевания присоединил к объеди­ненной Литве Белую и Черную Русь. Так он усилил мощь Литвы, с которой должны были считаться все соседи». Мин­довг упрочил мощь Литвы «не только благодаря выдающемуся военному дарованию, мы видим в этом прежде всего плод хитроумной, целенаправленной, но, впрочем, и беспощадно осуществляемой политики» [891].

Автор явно переоценивал и роль немецкого Ордена в исто­рии Литвы: он признает, что литовцы упорно воевали с Орде­ном, но вывод делает довольно неожиданный: «...как в куль­турном, так и в военном смысле этот контакт имел для литов­цев... большое значение. У немцев научились литовцы бороться за независимость своей родины, познакомились с западными обычаями и культурой, были подготовлены к восприятию христианства» [892].

Несомненно, что при всех ее недостатках старая литов­ская историография содействовала развитию националь­ного самосознания своего народа.

Победа Великой Октябрьской социалистической револю­ции принесла национальное освобождение литовскому народу, который оказался, однако, под властью буржуазии и поме­щиков. На это время приходится заметный сдвиг в развитии исторической науки: появляется серия специальных иссле­дований и обобщающих курсов истории Литвы на родном языке.

Вышло также новое издание литовской исторической биб­лиографии (В. Биржишки) и были опубликованы некоторые собрания источников, относящихся к истории древней Литвы, из которых особенного внимания заслуживает труд видного литовского археографа К. Иблонскиса. Интересное историо­графическое исследование (о котором говорилось выше) было написано автором археологических работ [893] И. 11 узина с ом. Однако, несмотря на количественный рост трудов и разработку нового фактического материала, общий идейный кризис бурясуазной историографии довлел и над молодой литовской исто­рической наукой. Это ясно видно на примере разработки проб­лемы образования государства.

За короткий срок был издан и ряд сводных курсов и обоб­щающих статей, принадлежащих перу видных буржуазных литовских историков -А. Янулайтиса, С. Матулайтиса, А. Алекны, А. Римки, А. Шапоки, И. Ионинасаидр. Общими для всех этих работ, проникнутых духом буржуазного национализма, если брать интересующую нас проблему, являются следую­щие черты.

Авторы лейшъ кратко констатируют, что племенной или общинный строй сменяется властью кунигасов, из среды которых выдвигается Миндовг. Дальнейшее изложение ведется по княжениям. Так построены популярные курсы А. Янулайтиса и А. Алекны.

Образование государства рассматривается вне связи с историей способа производства, с историей классов. Правда, С. Матулайтис пытался найти внутренние причины образова­ния государства, не прибегая к переоценке роли князей-со­зидателей: «не смелость Миндовга и не мудрость Гедимина объединили Литву под властью одного князя, этого требовала сама жизнь» [894]. Первоначальное общинное и родовое устрой­ство Литвы было основано на подсечном земледелии. Нера­венство возникло вследствие войн, породивших рабство. Поса­женные на землю рабы содержали своих господ, которые, воюя, богатели и превращались в бояр. Новые условия, со­зданные развитием земледелия, требовали обороны страны от врагов извне и пресечения войн внутри страны. Князь исполь­зовал эти условия и объединил страну. Затем, главным образом в XIV в., он раздавал феоды боярам, которые собирали для пего с крестьян мезлеву, оставляя часть дохода себе [895].

Другие авторы, например А. Шапока, вообще не находили сословного строя в тогдашней Литве. Первоначально литов­ский народ объединяли «поддержание безопасности страны и моральные связи» [896]. Затем все большее значение приобре­тала семья [897]. Более хозяйственные семьи богатели, и их представители делались вождями, сперва на время, потом постоян­ными. Из их среды выросли кунигасы, ниже которых стояли бояре и еще ниже свободные крестьяне ы.

Возвышение одного сословия автор не связывает с порабощением другого. Он считает, что в обществе не было четких рубежей и «каждый крестьянин, разбогатев, мог стать бояри­ном», что путь к богатству был открыт для всех, ибо земли и других благ природы было сколько угодно [898]. Были, впрочем, и бедные люди, должники. Бессословный строй Литвы автор без достаточных оснований хронологически продлил на время правления первых князей. Подобный взгляд на свобод­ное крестьянское предпринимательство, может быть, и соот­ветствовал политическому идеалу литовской мелкой буржуазии, главным образом кулачества, но он не имеет опоры в фактах. Что касается внешнеполитического фактора, то А. Шапока учитывал роль Руси и Ордена, но отказывался признать значение монгольской угрозы для Литвы, ибо на­шествие не изменило ее границ [899].

Литовские исследователи начали и специальную разработку целого ряда вопросов древней истории своей родины, хотя они и не создали специального труда по интересующей нас проблеме.

Ценное исследование, специально посвященное истории древней Литвы, написал П. Климас. Он обстоятельно аргу­ментировал разделы книги, говорящие о ранних источниках литовской старины, об экономике и верованиях древних ли­товцев; он наметил преемственную связь нобилитета с главами богатых больших семей (которые он, правда, относит к «пат­риархату») [900]. Но проблемы образования государства П. Кли­мас не поставил, и содержание последнего параграфа своей книги, характеризующего возникновение «политических отношений» [901], он ограничил явлениями внешней политики.

Литовские ученые опубликовали работы и по истории крестьянства (3. Ивинскис), дворянства (М. Красаускайте, К. Авижонис), по истории торговли (А. Римка, И. Ремейка, 3. Ивинскис); интересны источниковедческие штудии по внеш­неполитическим документам Гедимина (Ю. Якштас). Взаимо­отношениям Литвы с западноевропейскими странами и прежде всего с папской курией, а также с Орденом, посвящены моно­графии Ю. Стакаускаса и А. Степонайтиса; вопросы военнополитической истории Литвы освещены в работах В. Бир­жишки, С. Сужеделиса, 3. Ивипскиса. Много внимания ли­товские, как и польские, историки уделили запутанному в источниках вопросу о происхождении династии Гедимина (ра­боты А. Кучинскаса, Э. Вольтериса, П. Шляжаса, Ю. Якштаса и др.)Существенно обогатили историческое языкознание работы Г. Геруллиса, К. Буги и А. Салыса.

Каковы же концепции основных из перечисленных работ, ес­ли иметь в виду проблему образования Литовского государства?

К числу трудов наиболее фундаментальных и важных для нашей проблемы принадлежат исследования 3. Ивинскиса, М. Красаускайте и К. Авижониса.

В работе 3. Ивинскиса, посвященной истории крестьян­ства Аукштайтии и Жемайтии за 1300-1492 гг., собран зна­чительный материал, особенно ценный потому, что истори­ческая наука в сущности обратила главное внимание на историю крестьян XVI-XVII вв. и почти ничего не сделала для изучения истории крестьянства более ранней поры. Автор привел обильные факты, характеризующие положение раз­личных групп несвободного, полусвободного и свободного крестьянства, справедливо отнеся возникновение категории несвободных крестьян к XIII в. [902] Умело комбинируя источ­ники, этот исследователь сделал попытку определить состав крестьянских повинностей. Его данные позволяют глубже понять социальные противоречия в Литве и, в частности, при­чины крестьянского восстания в Жемайтии. Его работа дает возможность сделать вывод о большом значении крестьянского вопроса для внешней политики Литвы, в частности, для истории литовско-немецких отношений. Все это делает ра­боту 3. Ивинскиса важным пособием для историка древней Литвы.

Вместе с тем 3. Ивинскис обошел некоторые очень сущест­венные вопросы истории крестьянства. Он, например, не делает различия между крестьянством как классом фео­дального периода и свободными земледельцами дофеодальной поры. Автор, как и его предшественники, обходит главный для нас вопрос о возникновении имущественной и социальной дифференциации населения. Он полагает, что «весь народ был изначально разделен на два больших класса» [903]-нобилитет и крестьян. Поэтому в его труде мы не найдем истории генезиса класса феодально зависимых крестьян, лишенных в той или иной степени собственности и свободы. Не найдем и оценки значения крестьянского вопроса для процесса ста­новления Литовского государства как органа власти нобили­тета, жившего за счет эксплуатации крестьянства, хотя по­нятно, что именно образование государства закрепило сословную неполноправность крестьян.

Далее. Автор не проводит разницы между свободными земледельцами и лично свободными крестьянами, подданными растущей государственной власти, которая предъявила права на всю землю страны. Это упущение привело к превратному и про­тиворечивому истолкованию процесса эволюции крестьянского сословия. С одной стороны, автор полагает, что «13 и 14 вв. были временем по большей части свободного крестьянства, когда многочисленные несвободные и рабы в большинстве были иноземцами» [904], с другой стороны, поскольку «ничего не известно» о «черном» крестьянстве, автор допускает, что «в литовских землях крестьянское владение (Gut) появляется сравнительно поздно и большею частью в соединении с по­местьем (Grundherrschaft)», и потому Литва «перепрыгнула» время свободного крестьянства, и крестьянское право здесь было «сравнительно тяжелым» [905].

Таким образом, утверждение о преобладании в языческой Литве XIII-XIV вв. свободного крестьянства на поверку оказалось недоказанным, да его и нельзя доказать, особенно если принять во внимание силу Литовского государства, экономическую мощь его господствующего класса: едва ли даже на Жемайтии были значительные группы крестьян, свободных от того или иного вида дани, а следовательно, той или иной зависимости от великого князя, удельных кня­зей, бояр и т. п.

Конечно, уровень эксплуатации крестьян в XIII в. не тот, что в XV в., но и проводить между этими периодами качествен­ную грань нет оснований, а автор именно так и поступает: «с христианизацией и унией развитие постепенно переходит на другой путь. Одновременно образуется дворянство» [906]. Последнее замечание показывает, что,по мнению автора, в Литве на протяжении почти двух столетий существовало государ­ство, но при этом отсутствовали сложившиеся классы кресть­янство и дворянство.

Наконец, наименее убедителен автор в вопросе о формах хозяйства в Литве, в частности, он не смог доказать, что зем­леделие не составляло основу тамошнего хозяйства [907]. Да это утверждение противоречит и тому, что сам автор говорит о структуре общества. Страной правят земельные собствен­ники [908], которым крестьяне сдают в виде оброка прежде всего продукты сельскохозяйственного производства (земледелия, некочевого скотоводства и т. п.) [909].

Работа М. Красаускайте посвящена истории литовских дворянских привилегий до конца XV в.; в ней бесспорно уста­навливается, что литовское дворянство не было впервые вы­звано к жизни унией, которая лишь ускорила его развитие. Исследовательница применила плодотворный подход к источ­никам и дополнила ценное, но лишь формально-юридическое исследование И. Якубовского, изучением привилеев в связи с политической борьбой современности. В сущности автор, анализируя привилеи 1387, 1413, 1434, 1447 и 1492 годов, устанавливает, что в языческой Литве существовало крупное землевладельческое дворянство, права и интересы которого лишь подтверждены унией и облечены в польские юридиче­ские нормы. Это один из элементов синтеза литовского общест­венного строя с более развитым польским. Синтез произошел в форме укрепления прежде всего крупной феодальной наследственной собственности. Но в силу исторически сложившихся особенностей Литвы этот процесс развития иммунитетных прав господствующего сословия оказался довольно дли­тельным. Изученные автором привилеи за сотню с лишним лет хранят богатейшие сведения и для истории борьбы феодалов за ренту, и для анализа объема экономических и политических прав великокняжеской власти в Литве до унии, и для изучения состава повинностей частновладельческих крестьян.

Но и работа М. Красаускайте не содержит ответа на вопрос о происхождении господствующего сословия в Литве и связи его с генезисом государственного строя. И для этой исследо­вательницы Миндовг и Гедимин создатели государства [910]. Корни литовского дворянства автор видит в местных династах и нобилитете, подчиненных Миндовгом, и в среде профессио­нального военного слоя и великокняжеских слуг, возникших в процессе наступления па Русь. Но это еще не господствую­щее сословие. Все «это были элементы, из которых в XV в. образовалось дворянство (der Adel) в западноевропейском смысле», а в XIV в. «отграничение от других слоев еще недо­статочно велико, чтобы ставить боярство в один ряд с западно­европейским дворянством» [911].

Не ясен избранный автором критерий, а именно, степень такого «отграничения». Если брать в качестве критерия глав­ный показатель размер собственности и наличие эксплуатации труда зависимых крестьян, тогда мы принципиальной разницы между литовским и западноевропейским дворянством не найдем. Нельзя признать плодотворным рассуждение, построенное по типу: если нет юридических форм сословия в «западноевропейском смысле», то нет и сословия. Почему бы не допустить его существования, оформленного в «восточно­европейском смысле»? Ведь исторические-то условия образования и оформления сословий в Литве и, скажем, во Франции совершенно различны. Если принять трактовку, данную авто­ром, то перед взором возникнет знакомая из других исследований картина: великие князья творят бессословное государ­ство, правят в нем в течение двух столетий, дожидаясь уния для оформления прав господствующего сословия и «отграниче­ния» его от других слоев населения в должном «западноевро­пейском смысле».

Недостаток работы М. Красаускайте попытался восполнить К. Авижонис, избравший темой для исследования возникнове­ние и развитие литовского дворянства в XIII-XIV вв. до ли­товско-польской унии [912]. Автор собрал ценные сведения, ха­рактеризующие экономическое, общественное и политическое положение нобилитета. Он справедливо выступил против переоценки значения и русского, и польского влияния на об­щественный строй Литвы. Следуя М. Красаускайте, он отбра­сывает мысль, будто бы уния создала литовское дворянство, она лишь «юридически утвердила то, что уже существовало» [913]. Он отвергает механическое отождествление порядков, быв­ших в русских владениях Литвы, с порядками собственно литовскими, чем грешила старая русская историография. Но при этом автор, обращаясь к другой крайности, утвержда­ет, будто в коренной Литве «существовали совершенно особые типы развития дворянства» [914].

Оспаривает автор, и в этом его заслуга, мнение, согласно которому внешняя угроза со стороны Ордена, Руси и Польши привела к единству Литвы [915]. Автор пытался перенести центр тяжести анализа на рассмотрение внутренних причин и усло­вий образования и развития дворянства и государства.

Как же решает автор вопрос о возникновении и развитии дворянства и в связи с этим об образовании государства (по­следний вопрос автор зачастую отождествляет с объединением литовских земель)?

Автор признает, что в Литве накануне возникновения го­сударства господствует уже территориальное деление; во главе территорий стояли знатные и богатые люди [916]. Связь между территориями почти отсутствовала, была ничтожна и «един­ство было лишь этнографическим и культурным» [917]. Насе­ление распадалось на небольшие общины [918]; нет основа­ний соглашаться со взглядом (которого придерживались В. Б. Антонович, С. Кутшеба, В. Каменецкий и др.) о господ­стве родовых союзов, ибо к началу XIII в. уже преобладали имущественные и социальные различия [919].

В принципе К. Авижонис исходит из обычного для буржуаз­ной историографии представления, что социальные и имуще­ственные различия мы находим у литовцев «изначально» [920]. Там, где население занимается земледелием, пишет автор, «возникает необходимость распада общества на кормильцев и защитников; первые из них оседлые земледельцы, которые со временем развиваются в крестьянское сословие; другие -подвижные еоины, из которых возникает позднейшее дворянство» [921].

Нобили появляются «различным образом» и на почве хо­зяйствования из крупных землевладельцев, и на поле воен­ной деятельности, где большое значение для выдвижения первоначально имела личная сила, а потом лучшее мате­риальное положение [922]. Происхождение крупных землевла­дельцев автор не объясняет. Остается один путь обогаще­ние грабежом соседей. Но при этом непонятно одно, почему общественное неравенство возникает на основе грабежа со­седей, а не соотечественников. Словом, возникновение и развитие нобилей объясняется внеэкономически.

Каким же образом складывается государство и какова его роль в судьбах дворянского сословия? Автор ставит вопрос более рационально, чем Г. Ловмяньский, допуская постепенное объединение волостей в более крупные территориальные организации. Силу, осуществляющую это объединение, он видит в князе, в Миндовге, который объединяет страну. Источник же материального превосходства великого князя автор не ищет, ограничиваясь, как и в вопросе о происхождении дворянства, общим рассуждением в том смысле, что для объединения страны надо было иметь власть, а потому «возникла необходимость» для князя завладеть наибольшим числом земель, поэтому Миндовг стал изгонять их прежних владельцев, а собрав земли, он собрал и власть. Следовательно, экономические причины образования крупной земельной собственности, обусловившей силу и власть ее владельцев, остались не раскрыты.

Правда, автор сделал много верных наблюдений над последующей эволюцией дворянства. Он высказал утверждение, что Миндовг боролся прежде всего за объединение страны и против непокорных его власти крупных землевладельцев и что причина гибели этого князя кроется не в языческой реакции (как полагал И. Латковский), а в реакции против централизаторских устремлений. К. Авижонис не сомневается в существовании крупного землевладения княжеского, боярского и т. п. Власть была в руках профессионального военного слоя, а потому крестьяне «должны были ему повиноваться», как и вообще подвластные свободные и несвободные элементы. Заметив, что размеры тогдаших земельных владений трудно определить, автор высказывает риско­ванную догадку, что в то время вообще не было твердых границ ни государственных, ни частных.

Автор не решается порвать с недооценкой уровня развития классов в Литве: по его мнению, нобилитет, выделившись из среды свободных, еще не составил особого сословия и лишь позднее превратился в дворянство 49. Он пишет, что в XIII в. еще рано говорить о сословии аристократии б0. Только в конце XIV в. аристократия (дворянство Adel), «которая прежде составляла лишь профессионально военный слой, впервые начала подниматься как значительная политическая сила» [923]. Эта мысль кажется особенно неубедительной, если принять во внимание вывод автора о том, что в XIV в. наблюдается тенденция к сокращению владений зпати [924]. Политическое возвышение плохо вяжется с экономическим принижением.

Особенное сомнение вызывает мысль, что в течение двух столетий в Литве существовало сильное государство во главе с великим князем, которому якобы принадлежала «абсолют­ная власть» [925], с наследственной землевладельческой знатью разных рангов, подданными лично свободными и несвобод­ными людьми, но притом будто бы это государство обходилось без твердых законов, определенных границ собственности и т. п.; словом, сильное государство, жизнь которого регу­лировалась лишь обычаями.

Однако, если принять во внимание господство литовской знати в русских землях, которые размерами в несколько раз превышали территорию коренной Литвы, если учесть наличие значительного влияния норм русского права в Литве, вклю­чая и Жемайтию XV-XVI вв., то придется допустить, что еще до унии эти нормы (в частности, Русская Правда) нашли применение в стране в такой мере, что не смогли быть полно­стью вытеснены или поглощены польскими институтами. Ос­тается признать, что на раннем этапе истории литовского фео­дального общества русские социально-правовые нормы были одной из составных частей синтеза нового общественного строя, как позднее такую же роль сыграли и польские соци­ально-правовые элементы. При всем том в основе становления нового общественного строя в коренной Литве лежали, разуме­ется, местные обычно-правовые институты, модифицированные применительно к нуждам народившегося классового строя.

Серьезные возражения вызывает и трактовка некоторых во­просов внешнеполитической истории Литвы раннефеодального периода, данная в трудах литовских исследователей. Это прежде всего относится к оценке политики папской курии в Литве.

Обширной работой на эту тему является книга Ю. Стакаускаса, посвященная временам правления Миндовга. Автор оперирует значительным фондом источников. Весьма ценны соображения автора о документах жалованных грамотах Миндовга, которые (кроме пожалования епископу Христиану) автор считает фальшивкой, изготовленной Орденом после смерти Миндовга из опасения перед притязаниями чеш­ского короля Пшемысла II на Прибалтику [926]. Любопытны предположения Ю. Стакаускаса о том, что Миндовг не порывал своих отношений с курией [927]. Хотя поставленный им вопрос, как он и сам признал, «вполне решить трудно» [928], но привлеченные в этой связи данные интересны для истории внешней политики Литвы.

Однако в целом книга Ю. Стакаускаса внутренне противоречива. Справедливо выступая против идеализации отношений Руси и Польши с Литвой, допущенной в историографии, сам автор встал на путь идеализации политики курии. Он за­дался целью представить эту политику как миссийпую, про­светительскую, которая подлежит оправданию,если исходить из воззрений той эпохи 68. Вину за методы, чуждые миссии, применяемые в Литве, автор возлагает на Орден, который в отличие от курии руководствовался «политическим эгоизмом» [929]; им руководствовалась и Рига, а о королевстве Миндовга пекся лишь папа [930].

Автор явно преувеличивает значение церковно-политических вопросов вообще и их роль в истории Литвы в частности. Говоря о большом значении опеки св. Петра для каждого государства [931], утверждая, что папство оберегало государственный и церковный суверенитет Литвы [932], и потому оценивая соглашение Миндовга с курией как его «самую крупную победу» [933], автор закрывает глаза на то, что курия охотно поступалась суверенитетом любой страны ради своих фискальных и политических интересов: разве не поступилась она суверенитетом Польши в пользу Ордена, разве не вопреки воле курии пришлось венгерскому правительству вооружен­ной рукой изгонять тевтонских рыцарей из Семиградья? По­добных примеров множество.

Данная автором характеристика курии плохо вяжется и с тем, что сам он говорит о курии как помощнике Ордена и организаторе похода на литовские земли перед битвой при Дурбе [934]. Не меняет дела тот факт, что наступление шло на языческую Жемайтию, ибо в случае ее подчинения Ордену положение Литвы неизмеримо ухудшалось, и уж, конечно, не папские буллы помогли бы сохранению ее независимости. Гипертрофировав церковно-политический вопрос, автор свел к нему всю политическую историю Литвы: Миндовг носи­тель прогресса, ибо он выступал за соглашение с курией, а Тройнат -«вождь консервативной партии» [935], который исполь­зовал партикуляризм литовских племен против монархии, против Миндовга, провозгласившего идею сближения с Западом.

Девизом своей книги Ю. Стакаускас избрал слова Ранке: «Для суждения о какой-либо эпохе должны применяться обыч­ные (может быть -моральные -sittliche. В. П.) крите­рии, взятые у самой этой эпохи». Это, конечно, справедливо, но лишь в том случае, если автор имеет правильное представ­ление о сущности самих критериев и способен познать их достоверность. Для книги Ю. Стакаускаса в качестве эпиграфа более подходят слова К. Маркса и Ф. Энгельса, посвященные тем авторам, которые видят в истории «только громкие и пыш­ные деяния и религиозную, вообще теоретическую борьбу» и потому оказываются вынужденными при изображении дан­ной исторической эпохи «разделять иллюзии этой эпохи» [936].

Еще более рьяным апологетом курии оказался А. Степонайтис, который даже Ю. Стакаускаса осуждал за непосле­довательность, за его утверждения, что курия содействовала и Ордену, врагу Литвы [937]. Сам автор непоколебимо уверен, что «папа, беря Миндовга и его государство под свою опеку, не собирался порабощать Литву, не собирался владеть ею на правах лена или использовать как-либо иначе; он желал лишь, чтобы она была крещена и жила свободно. Опека св. Петра должна была дать отпор посягательству других, особенно Ордена, а королевская корона должна была возвысить (Литву.В. П.) среди соседей» [938]. По его мнению, папу в лучшем случае интересовала фискальная сторона дела и перспектива связаться через Литву с Русью и иметь сильного союзника против татар [939]. Это провинциальный взгляд на курию, который легко опровергается при рассмотрении восточноевропейской политики курии в целом. Более здраво о политике курии судил П. Шлежас, когда писал, что курия преследовала и религиозные, и политические интересы в Литве: ей хотелось иметь сильное католическое государство, чтобы задержать распространение православия на Запад и поддер­живать политическое равновесие, не давая усиливаться ни архиепископу рижскому, ни Ордену.

При оценке литовской буржуазной историографии в целом бросается в глаза, что часть крупных исследований была написана литовскими историками в качестве диссертаций в различных университетах Германии и опубликована на немецком языке в Лейпциге, Берлине и других городах. Эта, казалось бы внешняя, связь литовской буржуазной науки с немецкой, наложила свою печать и на концепции ряда трудов. Другая примечательная черта литовской буржуазной историографии значительное влияние, оказываемое на нее представителями католической церкви, некоторые из которых являются авторами весьма солидных трудов (3. Ивинскис, Ю. Стакаускас, А. Степонайтис и др.).

Наконец, было бы несправедливо забыть еще одну черту этой историографии ее тесную связь с политикой. Воспе­вая деятельность литовских королей и папской курии, исто­рики знали, что делали. Ю. Стакаускас посвятил свою книгу Patri Lithuaniae patriae президенту А. Сметоне, а П. Шляжас свою работу «Миндовг -король Литвы» четвертому полку имени Миндовга в честь пятнадцатилетия «освобождения» им Паневежиса «от большевиков». Фигура Миндовга не случайно привлекала к себе внимание литовских историков, ибо в 1918 г. литовская буржуазия собиралась посадить на литов­ский престол герцога Вильгельма фон Урах принца Вюртембергского в качестве католического короля Миндовга II "Но революционная борьба трудящихся Германии сорвала эти планы [940]. Извращая древнюю историю своей страны, и, в част­ности, время Миндовга, литовская буржуазная наука служила политическим целям сметоновского режима.

С освобождением Литвы от буржуазно-помещичьего гнета и ее вступлением в Советский Союз часть буржуазной интел­лигенции изменила своему народу, эмигрировала и встала на путь борьбы против интересов родины. Ныне некоторые историки-эмигранты (3. Ивинскис в ФРГ, К. Юргела в США, Ф. Неверавичюс в Англии и др.) следуют худшим тра­дициям литовского буржуазного национализма. Так, Ф. Неве­равичюс и другие, сотрудничая в сборнике Alma Mater Vilensis, составляемом при участии литовских и польских эмигран­тов, печатают полупублицистические статьи, в которых по вторяют старые выводы из своих и чужих работ. Это не мешает им толковать об упадке литовской советской науки и считать себя истинными носителями «народного духа» [941].

4. НЕМЕЦКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ

Немецкая историография, посвященная собственно истории Литвы, относительно невелика и касается лишь некоторых во­просов. Это, во-первых, вопросы литовско-прусской исторической географии (работы А. Бецценбергера, представляющие серьезный вклад в исследование предмета, чего нельзя сказать о тенденциозных штудиях Г. Мартенсена и Г. Гейнриха). Истории взаимоотношений Литвы с Орденом посвящена другая группа работ. Это прежде всего книга Р. Крумбгольца, касающаяся Жемайтии, а также исследования К. Форштрейтера. Наконец, изучением литовской языческой идеологии плодотворно занимались В. Маннгарт, А. Брюкнер, Г. Бертулейт и М. Фасмер. Этим, если не считать старинного курса истории Литвы А. Л. Шлецера, и исчерпывается перечень немецких работ, непосредственно относящихся к нашей теме.

Но немецкая историография, всесторонне разрабатывая исто­рию немецкого Ордена и его деятельности в Восточной При­балтике, привлекла и обширный материал, характеризующий экономическое, политическое и культурное развитие коренного населения части Поморья пруссов, а также политику некото­рых европейских держав и папской курии в отношении агрес­сии немецких рыцарей на Восток. Понятно, что мы не можем пройти мимо этих работ потому, что нам далеко не безразлич­на судьба пруссов, этнически близких литовцам, и, кроме того, нас интересует все, что может помочь пониманию международ­ных, внешнеполитических условий образования государства в Литве.

Немецкая историография Пруссии поистине необъятна (луч­шая ее библиография принадлежит Э. Вермке), но проникнута она одним стремлением показать немецкий Орден как носителя высшей культуры, превознести его и прославить. Эта историографическая тенденция вполне соответствовала агрессивным политическим целям прусского юнкерства и немецкой буржуазии.

Но, даже трудясь над решением этой задачи, многие иссле­дователи привлекли разнообразные новые источники и соз­дали работы более широкого значения. Прежде всего это от­носится к многочисленным и очень ценным источниковедческим трудам М. Перльбаха, к исследованиям Г. Ратлефа, Р. Линдера, П. Экке и др. (о ливонской Рифмованной хронике), А. Серафима (о Франциске де Молиано), В. Циземера (о хронике Николая из Ерошина), Г. Бауера (о хронике Петра Дюсбурга), А. Томаса и Г. Мюллера (о дорожниках), а также к работам по истории прибалтийского права (Ф. Г. Буше, Б. Фрост, Г. Киш и др.).

Фундаментальные труды посвящены социально-экономиче­ской истории Пруссии. Изучая прежде всего историю немец­кой экономической колонизаторской политики, авторы этих трудов вместе с тем не только охарактеризовали структуру и функции орденского аппарата экономического управления, основные тенденции экономической политики Ордена, но и пролили свет на социально-экономическое положение коренного населения под властью Ордена и даже на его жизнь и быт времени существования федерации независимых прусских земель. Здесь надлежит упомянуть исследования Г. Аубина, В. Брюннека, Г. Длена, Р. Плюмицке, Е. Вильке и Е. Эльснитц.

Политическая история Восточной Прибалтики представлена серией работ, начиная от сводного труда А. Л. Шлецера и кончая монографиями Э. Боннеля, Ф. Шварца, Л. Арбузова и др. Эти работы богаты фактами, но пронизаны идеей аполо­гии Ордена. Политическая история Пруссии под пером немец­ких дворянско-буржуазных ученых также превратилась в эпо­пею завоевания прусских земель немецкими рыцарями. Но и такие работы приносят пользу историку Литвы, помогая правильнее оценить те силы, против которых пришлось бо­роться народам Прибалтики и Литвы. Из работ по этой тем© следует назвать многотомные труды И. Фойгта и А. Эвальда, а также монографии К. Ломейера. Кроме того, несколько крупных исследований специально посвящены истории Ордена в Пруссии работы О. Циппеля, К. Касиске, X. Крольмана, Э. Машке и др.

Много внимания было уделено немецкой буржуазной нау­кой (в чем ей содействовала и скандинавская наука, представлен­ная публикациями на немецком языке) жизнеописаниям наи­более крупных деятелей той поры: руководителей Ордена, вроде Германа фон Зальца (Э. Каспар); проводников политики курии, вроде кардинала Вильгельма из Сабины (Г. А. Доннер); наиболее крупных папских агентов миссионеров, вро­де Бруно из Кверфурта и Адальберта из Праги (А. Кольберг, Г. Фойгт), епископа Христиана (Ф. Бланке) и др. Немало сделано и по истории политических и экономических взаимоотношений Ордена с другими странами с рыцарскими колониями «святой земли» (Г. Прутц), с папской курией (В. Фридрих), с Русью (Г. Шрёдер, JL К. Гётц).

Имеются немецкие работы, специально посвященные от­дельным вопросам истории самих древних пруссов,таковы исследования М. Тёппена, который внес много нового в изучение их истории вообще; работы О. Гейна и Б. Мартини по истории хозяйства пруссов; серия работ В. Герте, В. Лабома, а также шведа Г. Аберга по материальной культуре; внешние связи пруссов отражены в группе работ, касающихся прусско-скандинавских (И. Гарттунг, О. Монтелиус, М. Эберт, Б. Иерман и др.), а также прусско-английских (К. Газенкамп, А. Горп и др.) взаимоотношений.

Наконец, надо принять во внимание и огромную публикаторскую работу, выполненную немецкими историками-археографами (Ф. Г. Бунге, Т. Гирит, М. Тёппен, Э. Штрельке и др.), издавшими корпусы актовых документов по истории ливон­ского и прусского Орденов, по истории епископств Помеза­нии, Вармии и Самбии, а также собрание немецких средневековых хроник.

Много сделано немецкими учеными для изучения прошлого Пруссии, но, как уже отмечено в науке истории прусского народа они так и не создали. Развитие концепции немецкой дворянско-буржуазной историографии Прибалтики зависело от ее взгляда на значение Ордена главного и наиболее опасного врага независимости народов Восточной Прибалтики. Апология Ордена закрыла немецким историкам путь к объективному анализу истории не только Литвы, но и Восточ­ной Прибалтики.

Обратимся к рассмотрению взглядов некоторых наиболее видных pi типичных для данного направления науки представителей зтой историографии. Историографическая традиция этого рода, делившая народы на «доисторические» и «истори­ческие», очень стара, она восходит еще к немецким средне­вековым хроникам [942]. Она ярко выражена в труде современ­ника Н. М. Карамзина, известного историка А. Л. Шлецера, который писал: «.. .до появления у литовцев государства они жили, разумеется, как дикари: ибо где во всей 6000-летней мировой истории есть хоть один пример, чтобы люди без государства жили по-людски? Дикари, однако, но имеют исто­рии, но лишь, как звери, подлежат природоведению» [943].

Относительно создания государства в Литве А. Л. Шлецер откровенно изложил взгляд, который впоследствии не раз встречается, менее ясно сформулированный, во многих трудах.

Дело, по его мнению, в том, что окрепли Русь и Польша соседи Литвы и начали воевать, а «завоеватели, как и тигры и потоки, уже не раз имели в этом мире ту заслугу, что они понуждали людей, прежде разбросанных, объединяться из страха перед ними в государства и становиться людьми (menschlich zu werden). Так возникли Новгород и Киев из страха перед норманнами и хазарами; так, кажется, «Польша воз­никла из страха перед франками; так и Литва из опасения перед Польшей и русскими» [944]. Новое государство создали князья посредством грабежа [945].

Восхвалением мнимых исторических заслуг Ордена пронизаны многие труды. В книге Р. Крумбгольца исследуется вопрос о взаимоотношении Жемайтии с немецким Орденом. Автор сделал опыт характеристики политических границ Жемайтии (уточненных позднее С. Заянчковским), привел инте­ресные сведения относительно экономики этой страны, ее политического строя, который он, вслед за М.Тёппеном [946], расценивает как «аристократическую территориальную структуру» [947]. Во­проса о происхождении этой «структуры» автор не касается.

Однако центр тяжести и смысл книги в другом: не захват богатств Жемайтии, а «здоровая» орденская политика вот что требовало устранения жемайтского клина между владения­ми прусского и ливонского Орденов; т. е. само географическое положение страны требовало наступления рыцарей [948].

«Как эта борьба началась, как Орден, не раз бывший у цели своих стремлений, в конце концов, все же потерпев крушение своих планов, должен был признать, что кровь столь многих его сынов пролита напрасновот что составляет задачу настоящей работы» [949], т. е. это не история Жемайтии, а история агрессивной борьбы и неуспеха Ордена в ней.

Весьма подробно, используя свежие источники, изобразил автор борьбу Ордена против Жемайтии, дав ей в основном правильную периодизацию (1236-1283, 1283-1341 гг.); по­тому всякий, кто будет изучать историю освободительной борьбы жемайтов как одия из важных факторов образования и развития Литовского государства, воспользуется этой кни­гой. Автор признает, что в течение ста лет жемайты мужест­венно и стойко сражались за свободу и что к 1341 г., хотя они и потеряли некоторые крепости, а на границе появилось несколько немецких замков, независимость ими была сохра­нена, и лишь будущее могло показать, на чьей стороне окажется победа [950].

Аналогичный угол зрения избрали и немецкие историки Пруссии. Почти вся их энергия ушла на описание немецкого на­ступления на Прибалтику. Одной из наиболее фундаментальных работ на эту тему является четырехтомное исследование A. JI. Эвальда «Завоевание Пруссии немцами». Освободитель­ная борьба пруссов, как и эстонцев и латышей, яркая и по­учительная сама по себе, была важным фактором, влиявшим на процесс становления и развития Литовского государства.

В книге А. Л. Эвальда собраны и систематизированы факты, среди которых историк пруссов, исследователь их борьбы за независимость может найти немало нужного. Но факты эти довольно однообразны, ибо автор подобен хронисту Петру Дюсбургу, перенесенному в XIX в. По хронике Дюсбурга рисует он историю крестоносного разбоя, дополняя ее данными о международных отношениях, которыми не располагал старый хронист, т. е. сведениями о папской курии, импе­рии, а также Польше, Чехии и других странах, заинтересо­ванных в прибалтийском вопросе; включил автор в свою книгу и биографические данные о магистрах, ландмейстерах, еписко­пах и т. п. деятелях.

Книга внутренне противоречива, ибо автор рисует картину жестокого истребления пруссов, а толкует о приобщении Орденом народа к христианской культуре [951]. Если бы даже истребленных пруссов хоронили по христианскому обряду, то и тогда подобное массовое приобщение к этой культуре едва ли заслу­живало апологии.

Автор сам чувствует это противоречие и потому кое-где снабжает текст просвещенными сожалениями о вызванной вре­менем жестокой и предательской политике Ордена: «И то и другое, предательство и жестокость, тянутся через всю последующую войну; именно это, невзирая на обычно отважные прекрасные действия рыцарей, часто отталкивает нас от них и часто влечет на сторону побежденных пруссов» [952]. Но автор стойко преодолел это влечение и в своей книге не сделал различия между освободительной борьбой пруссов и завоева­тельным разбоем Ордена.

Говоря об обвинениях, выдвинутых против Ордена его противниками в 50-х годах XIII в., в варварском угнетении поко­ренных, автор замечает, что в них было «зернышко правды» [953], но что «в целом» в орденских владениях Пруссии господст­вовали «хорошая дисциплина и порядок» 14. Ниже, однако, он сам пишет, что «население попало в крайнюю нужду, бедность, нищету» [954], что оно было чуждо и враждебно Ордену [955].

Лейтмотив книги остается неизменно один: «Мы, немцы, должны радоваться, что Орден создал новую пограничную область, в которой рядом с христианством также и немецкая жизнь пустила сильные корни, и где позднее вырос один из крепких стволов (resp. родов) нашей Германии,-это было благословенное деяние» [956]. Дюсбург, сообщая тенденциозные легенды и предания о доблести рыцарей и жестокости языч­ников, содействовал воспитанию членов Ордена в духе ненависти и жестокости к покоренным; унаследовав его факты и идеи, А. Л. Эвальд своим трудом служил делу юнкерскобуржуазного «германизма» 70-80-х годов XIX в.

Изложение событий дано по «завоеваниям»: «Завоевание Помезании», «Завоевание Погезании» и т. д., впрочем, с одним любопытным исключением. Том первый, заканчивающийся на 1242 г.кануне восстания пруссов, доведен лишь до захвата ливонскими рыцарями Изборска и Пскова и сопровожден выводом: «Таким образом этот первый поход Ордена, который он предпринял для обеспечения безопасности немецких вла­дений на Двине и Эмбахе (Эмайые.В. Г1.), сопровождался хорошими результатами» [957]. Для соблюдения объективности автору следовало вспомнить и о битве на Чудском озере, тогда 1242 год как грань событий приобрел бы должное обоснование; правда, результаты похода выглядели бы не столь хорошими.

Ошибочно трактует автор и вопрос о значении монгольского нашествия для Прибалтики. Он устанавливает, что прямого отношения к Пруссии это нашествие не имело, следов похода сюда нет [958], но утверждает, что оно оказало положи­тельное влияние на язычников, содействуя подъему их борьбы [959]. Едва ли. У пруссов были и без того достаточно веские основания для борьбы, нашествие же, ослабив Русь и Польшу, было в середине XIII в. объективно на руку Ордену.

Наконец, автор разделяет еще одну мысль, которой особенно посчастливилось в последующей немецкой историографии. Он считает, что причина борьбы между Орденом и епископами (в частности, Христианом) коренилась в разности их целой: один стремился покорить, другой просветить [960]. Эта мысль стала предметом дискуссии среди немецких ученых новейшего времени, которые как будто совсем забыли, что и для Ордена, и для епископа главной целью оставался захват прибалтийских земель.

Э. Каспар посвятил свой труд Герману Зальца, который был «реальным политиком» и умел использовать в своих це­лях и папскую курию и враждебных ей германских императо­ров: он не отличался принципиальностью [961]. Автор привел интересные данные о ранних этапах деятельности Тевтонского Ордена в Венгрии, о борьбе за земли между Орденом и еписко­пами, он справедливо оценил воззвания курии и империи к народам Прибалтики как продукт имперской пропаганды [962], но общий вывод о значении этих сил для Ордена сделал непра­вильный: «не благосклонность императора и еще менее ми­лость папы, а меч рыцарей и политическое искусство великих магистров создали Орденское государство» [963]. Орден не решил бы своей задачи без притока рыцарей из Тюрингии, Саксонии, без идеологической и организационной помощи курии, сумев­шей привлечь к содействию Ордену даже Чехию, Польшу и другие страны. Нет нужды говорить, что и для этого автора Орден форпост христианской германской культуры [964].

Другой автор, Ф. Бланке, посвятивший свои работы епископу Христиану, напротив, идеализирует политику курии и ее ставленника. Автор будто забывает о делах курии в Венгрии, на Руси, в Финляндии,словом, в Восточной Европе. По мнению Ф. Бланке, на место бескорыстного просветителя пришел алчный завоеватель, подчинивший святое дело духу насилия, политике [965].

Специальную работу о немецком Ордене в Пруссии написал Э. Машке, сопроводив ее подзаголовком «Завоевание и обра­щение в прусско-балтийской миссии XIII в.». Здесь анализ окончательно сдвинут в ошибочную плоскость: миссийный характер Ордена подразумевается сам собой, и в центр изучения поставлены противоречия между Орденом и курией, как противоречия между двумя формами миссии. Но всякому непредубежденному исследователю ясно, что церковь не чужда политике, она лишь орудие последней, и коллизия, которую так красочно живописал Э. Машке, надуманная; от мирского тогда отмежевывались либо правоверные простаки, либо лу­кавые папские демагоги. Собрать их заявления дело нетрудное, но свести к ним Drang nach Osten значит дать хоралам заглушить звон динариев св. Петра. Мысль автора состоит в том, что меч пресек первоначальную папскую идею миссии, а на ее место поставили другую, орденскую. Он полемизирует с Ф. Бланке, который критически оценивал Орден: «в конце концов не только германизация, но и христианизация Пруссии покоится на Ордене и его действиях, а не на методах Христиа­на» [966]. Конечно, Орден не безупречен. Он «не всегда обладал дисциплиной крестоносцев, и происходило кое-что, чего он не хотел и не одобрял», но «война имела свои собственные законы» [967], а папство свои планы. Курия «рассматривала силы, участвующие в политике миссий,были ли это отдельные священники, корпорации или светские князья, лишь как факторы целого, которое она одна направляла и оберегала», и «сбалансирование соперничавших сил могло лишь обеспечить ее авторитет» [968].

Неосновательно считая первых миссионеров чуждыми делу Ордена, автор пишет, что «папство допустило падение истин­ного миссионера в пользу государственных деятелей и солдат креста; политическое развитие папства требовало и от миссии большего политического размаха» [969]. Влияние освободительной борьбы пруссов на смену форм «миссии» автор не изучает.

Автор начал интересную работу по комплексному изучению договоров между завоевателями и аборигенами Прибал­тики, но он искал в них не отражение борьбы народов за сво­боду, а прежде всего борьбу рыцаря с монахом [970]. И общий вывод Э. Машке в том и состоит, что «рыцарь победил монаха» [971]. Эта работа ловкая попытка идеологической реабилитации и рыцаря, и монаха. Над пей витает тень A. JI. Эвальда. Как мы видели, подобные идеи немецких историков вводили людей в заблуждение, они получили отклик в польской и литовской историографии. Как бы то ни было, документы, привлеченные немецкими историками, помимо их воли, обнажают корыст­ные распри в среде захватчиков и помогают правильнее оце­нить политику всех участников агрессии.

К серии перечисленных исследований примыкает опубликованная в Хельсинки книга Г. А. Доннера, содержащая характеристику деятельности одного из виднейших провод­ников политики курии в северо-восточной Европе, кардинала Вильгельма. Автор менее связан традициями германской «миссии» и полагает, что и мирная, и вооруженная миссии были равно богоугодны [972]. Автор здраво характеризует Вильгельма как крупного политика, бывшего под стать Герману Зальца;он тоже умел прекрасно балансировать между империей и папством [973]; он ни в коей мере не собирался менять нормы и фор­мы эксплуатации, введенные Орденом в Прибалтике [974]; он видный организатор наступления рыцарей на Русь [975].

Занимаясь биографией Вильгельма, автор освещает коло­низацию уцелевшего от христианства куска Европы силами Германии, Дании и Швеции [976]; в его книге можно найти немало нового о противоречиях между курией, Орденом и Данией [977]. Кардинал представлен активным деятелем фискальной политики курии: он сумел выжать «большую сумму» из датского короля [978], сорвал 4 тыс. марок с Англии [979], получил 30 тыс. марок с Норвегии [980] и т. д. Обычно, когда за­ходит речь о папской «миссии» на Восток, буржуазные иссле­дователи забывают, что направляли ее крупнейшие финансисты, ибо папы ворочали колоссальными капиталами, покло­няясь золотому тельцу с не меньшим рвением, чем пруссы сво­им языческим богам.

После второй мировой войны и образования Федеративной Республики Германии здесь, а также отчасти и в Австрии, старые идеи немецкой империалистической историографии нашли новое выражение в публикациях М. Тумлера, В. Губача и других по истории Ордена, в новой книге А. М. Амманна по церковно-политической истории. Вышли и некоторые работы В. Юнгфера, М. Гельманна, Г. Шплита и других, отно­сящиеся к истории Литвы.

Книга А. М. Амманна, изданная на немецком языке в Вене, не является специальным научным исследованием. Это учебное пособие «Очерк восточнославянской церковной истории». Историю церкви этот автор рассматривает главным образом в плоскости внешних сношений и влияний, почти не связывая ее с внутренними экономическими и политиче­скими условиями общества.

В свое время мы возражали против данной автором трак­товки политики курии в Восточной Европе [981]. Ныне автор стал более скуп на похвалы курии за распространение «запад­ного культурного влияния», но зато он замалчивает и активную поддержку курией агрессии на Востоке, маскирует ее эконо­мические и политические цели. Он повторяет уже известную нам мысль о том, что мирские дела Ордена нарушили чистоту миссии: «Папы Клемент III, Целестин III и Иннокентий III рассматривали миссию, как чисто папское предприятие. Но и они были детьми своего времени. И они были того мнения, что каждый, кто после крещения оставит веру, делается ви­новным в тяжелом проступке не только перед богом, но и перед людьми и должен силой быть приучен сохранять верность и силой же защищен от всех, кто ему в этом захочет воспре­пятствовать. Таким образом, психологически оказалось необ­ходимо иметь вооруженное войско, которое могло бы взять на себя эту задачу» [982].

Выходит, что не экономические, а психологические мотивы побуждали курию поддерживать наступление на народы Восточной Европы.

Автор хочет сказать, что силы, собранные курией, вышли из ее повиновения и потому грубые действия Ордена вызвали вражду к «Западу». Он так и пишет: «Накопленная в них (речь идет о Риге и Ордене.В. П.) религиозная и мировоззренческая сила (weltanschauliche Kraft) со всеми ее людскими мнениями, по самой своей природе не могла оставаться без­деятельной». Уже скоро, в 1207 г., епископ оставил «линию пап» и принес ленную присягу немецкому императору и. Затем начались войны, с победами и поражениями, что и «укрепило окончательно вражду к Западу. Именно латиняне во имя креста (только ли креста? В. П.) воевали против них, именно они завоевали Константинополь» [983]. Верно, что Орден был наиболее циничным выразителем той политики курии, которую А. М. Амманн пытается обелить. Нои курия посылала в Восточную Европу, в Ригу и в Орден не философов и богословов, а отряды рыцарей, включая и тех, которые у себя на родине подлежали карам за разбои.

Сочинения историков-реваншистов встречают решительный отпор в марксистской науке Германской Демократической Республики 46.

Не все, однако, смотрели, на историю Литвы глазами И. Г. Устрялова и А. Л. Эвальда. Внимание многих передовых мыслителей Германии, России, Польши привлекала история литовского народа, в частности, его освободительная борьба с рыцарями Ордена, его культура.

Эти люди не оставили специальных исследований по истории Литвы, но оценивали ее прошлое как гуманисты. Немец­кий философ И. Г. Гердер писал: «Человечество ужасает кровь,, которая здесь проливалась в долгих диких войнах до тех пор, пока древние пруссы не были окончательно истреблены, а курши и летты обращены в рабство, под игом которого они томятся еще и ныне» [984]. Он мечтал о времени, когда эти народы вновь обретут землю и свободу, гнусно украденную у них рыцарями.

Немецкие поэты восторгались литовским эпосом. «Сегодня я встретил редкость, которая меня бесконечно позабавила,писал Г. Е. Лессинг.Некоторые литовские Dainas или песенки, как их поют литовские девушки.Какое наивное остроумие!Какая пленительная простота! Отсюда можно заключить, что под каждой полоской неба рождаются поэты и что пылкие чувства не являются привилегией цивилизован­ных народов» [985]. Ему вторил В. Гёте, приветствовавший немец­кое издание дайн [986]: «Эти песни надо рассматривать как вышед­шие непосредственно из народа, который стоит много ближе к природе, а следовательно, и к поэзии, чем просвещенный мир» [987]. Литовские предания вдохновляли А. Шамиссо [988]и П. Мериме [989].

Свободолюбивую Литву, ее природу воспел великий поль­ский поэт Адам Мицкевич, который считал, что история Литвы представляет «благородный материал для поэзии». Достаточно назвать его поэмы «Граяшна», «Конрад Валленрод» и др. Немецкий рыцарь это «пес, разжиревший на литовской крови». Литовцам «легче лечь костьми в борьбе кровавой, чем увидать врага в своем дому». Поэт не забывал Литву даже в крымских сонетах [990].

А. С. Пушкин писал, о пребывании своего польского друга в Крыму:

«Там пел Мицкевич вдохновенный И посреди прибрежных скал, Свою Литву воспоминал» [991].

В варшавском общество друзей науки К. Богуш прочитал в 1806 г. доклад «О начале литовского народа и языка». В про­тивоположность полонизаторам от науки он требовал внима­ния к народу, который, кроме языка, «никаких других памятников не имеет» [992], и спорил с теми, кто называл этот язык хлопским и убогим.

В России великодержавные схемы официальных историков встречали решительное осуждение передовых умов. О трудах того же Н. Г. Устрялова революционный демократ А. И. Герцен отзывался, что они написаны «по трафаретам министра Уварова и по мотивам Николая Павловича» [993].

Лучшие прогрессивные традиции передовой мысли прошлого были унаследованы советской литванистикой.

5. ПРОБЛЕМА ОБРАЗОВАНИЯ ЛИТОВСКОГО ГОСУДАРСТВА В СОВЕТСКОЙ И НАРОДНО-ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ

Изучение досоветской литовской историографии вопроса показало, что в теоретическом отношении ей свойственны такие черты, как отрицание исторической закономерности, а потому «осторожность», прикрывающая агностицизм; отрицание первенствующего значения экономики в истории и отрыв политики от экономики; отрицание классовой природы государственной организации общества, а потому стирание граней между классовым и доклассовым строем и смешение таких категорий, как род, семья, племя, община; отрицание творческой роли народных масс в истории, а потому переоценка роли личностей князей, полководцев. Следовательно, ей присущи те же черты, что и русской (да и не только русской) социологии, осложненные [зачастую изрядной долей великодержавного и местного национализма.

Теория марксизма по вопросу о происхождении государства, наиболее полно изложенная Ф. Энгельсом в труде «Происхождение семьи, частной собственности и государства», была в целом враждебно встречена дворянско-буржуазной историографией [994].

В защиту марксизма и против идеалистических концеп­ций социологов-метафизиков теоретических столпов ста­рой отечественной историографии неоднократно выступал Г. В. Плеханов [995]. В. И. Ленин с первых же шагов своей рево­люционной и научной деятельности отстаивал и развивал теорию марксизма по вопросу становления классов и образования государства [996]. Эта теория восторжествовала в нашей историографии после победы Великой Октябрьской социалистической революции.

Новая историография сравнительно молода: советская русская, украинская и белорусская насчитывает сорок лет своего существования, литовская немногим более пятнадцати, а народно-демократическая, польская и немецкая,десяти лет. В советской историографии проблема образования государства по праву заняла одно из центральных мест. Произошло это далеко не сразу. Только когда было покончено со «школой» М. Н. Покровского, этот вопрос получил в историографии правильную научную постановку: проблема образования го­сударства была поставлена в связь с генезисом феодального способа производства.

Советские историки решают проблему образования государства, исходя из исследований, произведенных в свое время К. Марксом и Ф. Энгельсом, и тех теоретических выводов, которые были получены ими, но, как мы видели, отвергнуты современной им и позднейшей буржуазной историографией. Труды Б. Д. Грекова, М. Н. Тихомирова, Л. В. Черепнина в плане историческом, историко-юридические исследования С. В. Юшкова, А. А. Зимина, историко-археологические работы П. Н. Третьякова, Б. А. Рыбакова и других на русском материале, штудии выдающихся историков Г. Ловмянь­ского, К. Тыменецкого, а также и других ученых на поль­ском, Э. Мольнара на венгерском, во многом прояснили эту проблему, хотя некоторые ее существенные стороны и поныне остаются в тени. Уяснению этой сложной проблемы немало содействовали труды по медиевистике, среди которых особенного внимания заслуживает последняя монография А. И, Неусыхина. На основе широких научных изысканий созданы обобщающие коллективные труды по истории Украи­ны, Белоруссии, Латвии, Эстонии, Литвы, «Очерки» по исто­рии народов СССР; вышли в свет фундаментальные работы по истории Польши непосредственного соседа Литвы.

Эти исследовательские и обобщающие издания имеют для историка древней Литвы неоспоримое значение в двух отношениях. Во-первых, они представляют собой драгоценный опыт анализа проблемы образования феодального государства как имманентного процесса истории общества; позволяют выявить сильные стороны этого опыта и использовать их, а также обнажают и некоторые слабые его стороны. Во-вторых, эти труды, поскольку в них пересматриваются прежние представления об уровне развития и характере строя общества на Руси, в Польше и других соседних Литве странах, открывают возможность по-иному взглянуть и на внешнеполитические условия образования государства в Литве.

Специальных исторических исследований, посвященных проблеме генезиса феодализма и образования государства в Литве, как имманентного обществу процесса, пока что нет; в сводных трудах имеются по этому вопросу лишь краткие общие соображения.

В курсе русской истории М. Н. Покровского сведения о Литве носят случайный характер [997]. Н. А. Рожков в новом издании «Русской истории» несколько иначе, чем прежде, оценил древнюю Литву, но и с этой оценкой трудно согласиться, «до половины XIII века состояние Литвы было обычным и типичным состоянием варварства»; люди жили «по преимуществу охотой и скотоводством», а «землевладение было вольным или захватным на основе кровных союзов»; власть основыва­лась «исключительно на кровном начале, на родовом старейшинстве» [998]. Об образовании государства сказано буквально следующее: «...развитие земледелия повело к образованию еди­ного Литовского государства из Литвы и Жмуди при Миидовге» [999].

Ю. В. Готье тоже низко оценивал литовское хозяйство, считая земледелие «чем-то вроде подсобного занятия» [1000].

Общественный строй Литвы накануне договора 1219 г. рисуется Ю. В. Готье в следующем виде: «Над обыкновенными родовладыками возвышались главы особенно многочисленных и сильных родов и такие вожди, которые захватывали власть над несколькими родами, над отдельными ветвями племени или над местностью, объединяемой географическими условиями. Их власть могла быть временной; в иных случаях она переходила в наследственную, чем намечался процесс феодализации» [1001].

Государство, по мнению Ю. В. Готье, возникло ввиду угрозы извне, она привела «внутренние литовские области к госу­дарственному объединению вокруг наиболее крупных феодаль­ных вождей» [1002].

Гораздо правильнее были поставлены все эти вопросы украинским историком К. Гуслистым. Хотя и кратко, но впол­не четко им разграничены внутренние предпосылки и внешне­политические условия возникновения государства [1003]; правильно оценено вхождение белорусских и других земель в состав Литвы как меньшее для них зло; справедливо подчеркнуто и значение образования Русского централизованного государства для судеб Литвы [1004].

В. В. Мавродин, изучая судьбы украинских северских земель в XIV в., также пришел к выводу, что «княжие усобицы и татарское иго» заставили, в частности, «горожан-брянцев, организованных в сильное вече, тяготеть к «не рушившей старины» и «не вводящей новины» Литве [1005] .

Столь же ясный взгляд на этот предмет высказал и историк права С. В. Юшков. В XII в. «у литовцев стал развиваться процесс разложения родо-племенных отношений», причем «об­щий ход общественно-экономического развития» вел к феодализму, а не к рабовладельческому обществу. «Потомки ли­товских старшин рикасы и кунигасы постепенно становятся крупными феодальными землевладельцами, превращав­шими основную массу свободных общинников в рабочую силу своих владений»; к середине XIII в. «в результате дальнейшего развития производительных сил» определились пред­посылки для объединения Литвы «в одно крупное, относительно централизованное феодальное государство»; это объ­единение и было произведено «одним из крупнейших кунигасов Миндовгом» [1006].

Присоединение к Литве русских княжеств «было вызвано не военной их слабостью» или храбростью литовского войска и полководческими качествами литовских князей, а тем, что они «смотрели на власть литовских князей как на наимень­шее зло, по сравнению с властью золотоордынских ханов и немецкого ордена» [1007].

Однако единства среди наших исследователей во взгляде на уровень развития древней Литвы нет. В истории народ­ного хозяйства П. И. Лященко читаем, что до половины XIII в. Литва была «слабо заселена. Население занималось преимущественно охотой и скотоводством, отчасти примитивным земледелием». Были распространены ремесла гончарное, ткацкое, кожевенное, смолокуренное» [1008]; на следующей странице сказано иное, а именно, что в XIII в. литовцы «занимались как основной отраслью народного хозяйства земледелием, частью скотоводством и охотой» [1009].

Литва, согласно мнению этого ученого, делилась «на ряд племен», управлявшихся «племенными князьками. Родовые отношения распадались, зарождалось частное землевладение»; в XIII-XIV вв. «впервые под влиянием агрессии со стороны тевтонских рыцарей отдельные литовские феодальные княжества и племенные области» объединились в Литовское государство, «присоединив к нему Жмудь и часть полоц­ких и туровских княжеств» 1?. Но и этот автор не сомневается, что в XIV в. «Литовское княжество представляло собой типичное феодальное государство с крупным княжеским и боярским хозяйством, основанным на труде зависимого крестьянства и отчасти на рабском труде» [1010].

Сельскому населению Литвы XIV-XVI вв. отведено должное место в истории русского крестьянства Б. Д. Грекова. Автор подчеркивает преемственность развития белорусского крестьянства как сословия феодального общества от древне­русского и определяет его место в связи с общей эволюцией крепостнических отношений [1011]. Б. Д. Греков полагает, что в XIII-XV вв. и частновладельческие и господарские крестьяне великого княжества, как правило, «сидели» на оброке, причем в состав тяглых обоброченных крестьян входили как лишенные права перехода, так и обладавшие им [1012].

Это было время, когда, как полагал Б. Д. Греков, «вся масса крестьян (независимо от того, на каких землях они жили), сохранявшая элементы общинного строя, платила государству со своих дымов-дворищ полюдьеподымное (позднее посошное). Вместе с тем те из крестьян, которые нахо­дились под властью частных владельцев-феодалов, кроме государственного тягла, обязаны были выплачивать своим хозяевам ренту, известную в северно-западной Руси под несколькими видами: «дякло» (aim on a ducal is) ежегодный сбор сельскохозяйственных продуктов для содержания фео­дала, «баран», «половщину», «стации» и т. д. Крестьяне были обязаны также давать подводы по требованию феодала или великого князя; обязаны они были «повозом» и т. д. Перечислить все разновидности этого рода повинвостей довольно трудно» [1013].

Немало ценных мыслей по истории ранней Литвы высказал и В, И. II и чета, хотя специальных исследований по этой теме он не оставил. Глубоко исследуя историю Литовского великого княжества XV-XVI вв., В. И. Пичета делал содержательные экскурсы и в более ранние периоды [1014], а также написал работы по историографии Литвы [1015].

Особенно интересны соображения, высказанные В. И. Пичета в последние годы его жизни и не получившие отражения в написанной им главе по литовской истории вузовского учебника (в ней В. И. Пичета пишет о племенах и объединениях вождей и племен в Литве XIII в. [1016]). Это мысли о взаимоотношениях между литовской и белорусской народностями (возникновение последней автор справедливо относит к периоду феодальной раздробленности [1017]).

Вот главные соображения В. И. Пичета по этому вопросу: «немецкая агрессия на Литву и Подвинье и угроза со стороны монголо-татар толкали Литву на союз с русскими областями. Агрессия с Запада и угроза с Востока, в свою очередь, застав­ляли феодальные русские княжества искать опоры в молодом Литовском государстве. Распространение власти литовских князей на всю территорию Западной Руси факт большого политического значения. Политическое единство, конечно, должно было содействовать взаимному обогащению и скре­щению раняих славянорусских этнических элементов, на базе которого и образовался белорусский народ» [1018].

Помимо этнических взаимоотношений, В. И. Пичета касается и общественных: «белорусские земли составляли основу экономической мощности великого княжества Литовского, это только усиливало значение Руси в его составе. Северо­западные русские земли вошли в состав великого княжества

Литовского с развитыми уже феодальными отношениями, тогда как в Литве только начинался процесс их становления» [1019]. По существу здесь сформулирована уже идея синтеза.

О классовой природе литовского властвования В. И. Пичета писал следующее: «Литовская знать наступала на русскую народность вообще, ибо на данном этапе общественно-полити­ческого развития русские феодалы выступали как предста­вители интересов русской народности. Однако юридическое уравнение в гражданско-правовом отношении литовских и русских феодалов явилось началом сближения их между собой на основе общности классовых интересов. Поэтому на крестьянские и городские массы ложилась вся тяжесть борьбы за со­хранение своей народности против шляхетско-католической агрессии» [1020].

В целом авторы перечисленных трудов, ие производя, как видим, специальных изысканий по интересующей нас теме, основательно продумали ее теоретически и высказали ряд общих соображений, которые интересны и подлежат проверке на основе изучения фактов.

Зато много сделано для исследования этой проблемы в плане историко-археологическом прежде всего в самой Литве, в Прибалтике. Генезис феодализма получил отражение в тру­дах Р. Куликаускене, П. 3. Куликаускаса, А. 3. Таутавмчуса, П. Ф. Тарасенко, П. В. Дундулене и обобщающих статьях известного эстонского археолога X. А. Моора.

Исследование образования государства в Литве облегчено трудами К. Яблонскиса, Д. Л. Похилевича, Ю. М. Юргиниса, М. А. Ючаса, Б. И. Дундулиса и др. по ее социально-экономической и политической эволюции в XIV XVI вв.

Если брать внешнеполитические условия образования го­сударства в Литве, то для их изучения сделано несравнимо больше. Для историка древней Литвы весьма существенное значение имеет новый взгляд на историческую роль Ордена вообще, который находим в работах Н. П. Грацианского, М. Н. Тихомирова ж др. Весьма важен пересмотр прежних оценок роли Ордена в прусских землях, содержащийся в ра­ботах В. Н. Перцева, Ф. Д. Гуревич, А. Каминьского и др.

В марксистской историографии дана новая трактовка по­литики папской курии в Восточной Европе, бывшей немало­важным фактором истории внешней политики Литвы. Здесь достаточно назвать исследования И. П. Шаскольского, М. А. Заборова, Э. Ледерер, Т. Мантейффеля и др.

Перу видного советского литовского историка и археорафа П. И. Пакарклиса принадлежит серия исследований по истории прусских земель. Здесь мы найдем написанные им ещз в буржуазное время работы, разоблачающие фальсификации истории восточнопрусских земель, допущенные немецкой историографией [1021] (взглядам которой отдали дань К. Буга, А. Салыс и др.) [1022]. П. И. Пакарклис сформулировал и осветил на обширном материале папских булл вопрос о пап­стве как реакционной силе в истории Литвы [1023]; он поставил папство в один ряд с Орденом [1024], вскрыв антинациональную, грабительскую сущность последнего [1025]. Это были новые для литовской историографии темы.

Новыми и весьма важными были и выдвинутые Ю. И. Жюгждой проблемы: пересмотр литовских буржуазно-национали­стических концепций [1026], изучение исторических экономических, политических и культурных связей литовского и рус­ского народов [1027], выявление вклада литовского и прусского народов в общую освободительную борьбу народов против немецкой агрессии на Восток [1028].

Одновременно с пересмотром и восстановлением в правах забытых исторических тем и фактов совершалась переоценка самой немецкой историографии вопроса (работы Я. Я. Зутиса, Г. Ловмяньского, А. Гешптора, Ф. Гентцена и др.); постепенно выявлялись в историографии взгляды ее прогрессивных представителей просветителей (как С. Даукантас) и революционных демократов (П. Сдегенного и др.).

Иную трактовку получило и татаро-монгольское нашествие и роль Золотой Орды в истории народов Восточной Евро­пы; этим наука обязана трудам А. Н. Насонова, Б. Д. Грекова, А. Ю. Якубовского, продолженным в новейшей монографии С. Краковского.

Получила принципиально новое освещение и история Польского Поморья в работах Г. Ловмяньского, Г. Лабуды, К. Тыменецкого и др.

Нзмало нового внесено в традиционную трактовку литовско-украинских отнотпзяий трудами Ф. Петруня и особенно К. Гуслистого и В. В. Мавродина. Появилась серия истори­ческих и археологических исследований и по ранней истории белорусских земель; имеем в виду работы Н. Н. Воронина, В. В. Седова, JL В. Алексеева, А. В. Успенской, В. Голубовича и др.

Расширилось изучение литовско-прусских связей с Русью. На смену работам по традиционной теме военных контактов на передний план выдвинулось изучение экономических, культурных и этнографических общений, которым посвящены публикации М. Вямерите, Г. Б.Федорова, Н. Н. Чебоксарова, Я. Эндзелина, Е. Антоневича и др. Историю прусской политики Польши плодотворно разрабатывает Б. Влодарский.

Опубликованы новые издания источников грамоты Новгорода и Пскова (С. Н. Валк), своды летописей киевских, новгородских, псковских, владимиро-суздальских, московских (Е. Ф. Карский, Д. С. Лихачев, А. Н. Насонов, М. Д. Приселков, М. Н. Тихомиров), повести, поэмы и жития (В.П. АдриановаПеретц, В. И. Малышев и др.), иностранные источники повествования (В. Кордт), хроники (С. А. Аннинский).

Само источниковедение сделало огромный шаг вперед по сравнению с выдающимися для своего времени трудами А. А. Шахматова; тому свидетельство поздние работы М. Д. Приселкова и новейшие труды о летописях, актах и хрониках.

Не останавливаемся более подробно на отдельных исследо­ваниях, так как будем иметь возможность неоднократно ссы­латься на них в дальнейшем изложении.

Интернациональный характер новой историографии, основанной на общей теоретической базе и проникнутой идея­ми уважения к историческому прошлому всех народов, позво­ляет ее представителям взаимно обогащать труды друг друга и быстрее изживать недостатки, унаследованные от дворянскобуржуазной науки, в частности, и остатки разного рода националистических теорий и взглядов.

Нам уже давно казалось, что весь материал, накопленный наукой, и все сделанное до сих пор по его осмыслению дают основание для новой постановки и разработки проблемы обра­зования государства в Литве. Свою точку зрения на вопрос [1029]мы имели возможность изложить в работах, касавшихся (и в плане общеисторическом, и источниковедческом) как проб­лемы образования государства в Литве в целом, так и оценки ряда важных для этой темы внешнеполитических факторов.

Руси, Ордена, папской курии, Орды и пруссов. Сама жизнь выдвигает проблему образования государства в Литве, и потому мы в данной монографии ставим своей целью обобщить пока­зания источников и наблюдения и выводы историков.

Некоторые основные положения ранее опубликованных нами работ не встретили возражений наших авторитетных коллег; те же положения, которые встречают возражения, мы постараемся здесь еще раз проанализировать с тем, чтобы либо пересмотреть их, либо заново аргументировать.


Часть третья
ОБРАЗОВАНИЕ ЛИТОВСКОГО ГОСУДАРСТВА (XI середина XIV в.)

Раздел первый
ИСТОРИЯ ХОЗЯЙСТВА, ОБЩЕСТВЕННЫХ ОТНОШЕНИЙ И ПОЛИТИЧЕСКОГО СТРОЯ
1. ХОЗЯЙСТВО И ТЕХНИКА

История народного хозяйства Литвы еще не написана. Ее первые страницы погребены в земле, и прочитать их могут только археологи. Их многолетние кропотливые труды уже принесли в высшей степени важные сведения о хозяйственной жизни древней Литвы. Историка, который знакомится в Каунасском государственном музее имени М. К. Чюрлониса с экспозицией по истории Литвы, поражает высокий уровень ее материальной культуры первого тысячелетия п. э. Это беспристрастное и бесспорное свидетельство археологии и должно стать отправным пунктом анализа всех известных нам источников .

При этом надлежит учитывать, что естественные условия жизни народа, из которых выросли собственно исторические предпосылки литовского общества, были достаточно благоприятны. Предки лето-литовцев (археологически они прослеживаются примерно со II тыс. до н. э.) нашли в Литве значительные естественные богатства средствами жизни ее почвы плодородны, многочисленные реки обильны рыбой, а обширные леса зверем, птицей, пчелами. Это относится и к приморской низменности и к плоскогорной полосе, с ее мно­жеством озер, разбросанных среди холмов и лесов [1030]. Не вызывают сомнений и естественные богатства Литвы средствами труда многие ее реки судоходны, а Неман наряду с Двиной одна из важнейших водных артерий, соединяющих страну с морем, которое омывает Литву с севера [1031]. Литва не испытывала нужды в дереве, глине, камне, болотных железных рудах и т. п.

Первое, что интересует историка, это вопрос об основе хозяйства древних литовцев накануне возникновения у них государства и в первое столетие его существования. Исследователи отвечали на него по-разному. Одни Р. Крумбгольц, Н. А. Рожков, Ю. В. Готьеутверждали, что в древней Литве преобладали рыболовство, охота и скотоводство; другие, например К. Ломейер, М. К. Любавский, П. Климас и, особенно убеди­тельно, Г. Ловмяньский, говорили о господстве земледелия 4.

Археологические исследования 5 рисуют нам литовское общество I тыс. н. э. как в основном земледельческое. Земледель­ческие орудия у населения Литвы известны с эпохи позднего неолита. Литовский археолог П. Куликаускас недавно писал: «Следует полагать, что земледелие достигло широкого развития уже в первых веках нашей эры. Об этом свидетельствуют на­ходимые во время археологических исследований железные топоры, серпы, косари, мотыги, зернотерки и жернова, а также различные злаки» [1032]. Зерна пшеницы (четырех сортов), ячменя, ржи, проса, овса найдены на древнем городище (III-IV вв.) в Габриелишкяй (Жемайтия) [1033], а также и в других; на более поздних городищах, таких, как Неменчине (25 км к северовостоку от Вильнюса), Апуоле, и других обнаружены зерна гороха, конских бобов, вики*

Состав орудий труда дал основание предполагать стойловое скотоводство, что этнографически соответствует началу исполь­зования скота как тягловой силы при обработке земли [1034]. Археологи считают, что в течение 1 тыс. н. э. система земледелия развивалась от подсечного земледелия, лесного перелога к примитивному двух и трехполью.

С распространением подсечного земледелия в первой половине I тыс. исследователи связывают тот факт, что возрастав­шее численно население покидало укрепленные городища, за­селяя более широкие пространства и низин и возвышенно­стей [1035]. О глубокой древности земледелия свидетельствует своими названиями месяцев и литовский народный календарь [1036]. Как любезно указал М. А. Ючас, проверявший по моей просьбе сведения статьи М. Гусева, литовский народный календарь (по данным прусских актов XVII-XVIII вв., на литовском языкеп) сохранил примечательные названия, уцелевшие и поныне. Некоторые наименования месяцев связаны с птицами: апрель karvelinis месяц голубя, май geguze месяц кукушки. Другие названия, как и в славянском кален­даре, характеризуют цикл земледельческих работ: июнь birzelis; его название происходит либо от слова berzas (береза) или от birze отрезка земли, засеваемого крестьянином; birzyti значит отмечать соломой уже засеянное место; июль liepinis месяц липы, от слова iiepa (липа); август rugpintis-месяц жатвы, прежде всего, ржи (rugiai); сентябрьrugsiejis месяц посева озимой ржи; октябрь spalis месяц обработки льна; солома льна называется spaliai; ноябрь lapkritis месяц листопада; декабрь gruodis месяц, когда промерзает земля (gruodas).

На территории Литвы пока что не найдены железные сош­ники интересующей нас поры (хотя в соседних Латгалии и Прус­сии, а также в Черной Руси, в XIII в. попавшей под власть Литвы, они обнаружены). Это, конечно, временное явление,расширение археологических работ восполнит пробел [1037]. Не­которые ученые считают, что первоначально литовцы пользо­вались сошником, сделанным из рога; они ссылаются на эти­мологию слова сошник noragas, состоящего из слова ragas (рог) и приставки по (от) [1038]. Но это было давно, и предполагать, что в условиях господства железного производства сошники продолжали изготовлять из рога, конечно, не приходится, тем более, что развивалось земледелие, сама система которого не была неизменной. Уже Г. Ловмяньский полагал, что в начале II тыс. у литовцев, подобно пруссам, имелось так называе­мое архаическое трехполье, применяемое при чересполосице, когда на отдельном участке земли первый год сеются озимые хлеба (рожь), на второй яровые (овес), а на третий год он остается под паром [1039].

Делаются попытки, используя новейшую методику анализа семян, предложенную А. В. Кирьяновым, выяснить и харак­тер системы земледелия. Первые опыты дали интересные результаты: в составе семян найдены такие сорняки, как марь белая (chenopodium album) и костер ржаной (bromis secalinus) сорняк озимой ржи, имеющий с ней одинаковый цикл развития, типичный для старопахотных почв. Озимые же в ус­ловиях старопахотных почв, как правило, высеиваются по парам [1040]. Надо надеяться, что новые исследования подтвердят предварительный вывод о том, что древние литовцы «знали паровую систему обработки земли, а также пользовались старо­пахотными окультуренными землями» [1041]. Постепенно значение этой системы земледелия возрастало. Согласно точке зрения Г. Ловмяньского, волочная реформа лишь усовершенствовала трехполье, устраняя чересполосицу [1042].

Актовый материал тоже свидетельствует о господстве земледелия в Литве. Любопытно, что беглые литовские нобили XIII в. не испытывали затруднений при исчислении прусскими сохами земли, пожалованной им в Пруссии и в Литве (см. часть I, § 4). Это позволяет допустить, что «соха земли» как земельная мера (восходящая к одыосоншому участку крестьянского двора) была давно известна и в Литве, хотя отразилась в письменных источниках лишь конца XIV в., когда Ягайло в 1389 г. приказал волостным тиунам выделить каждому костелу по две сохи пашни и лугов и десятину из дворовой земли [1043]. Акт Ягайлы не новость. В 1323 г. Гедимин приглашал крестьян пере­селяться из-за рубежа в Литву, обещая им землю и льготы. Понятно, что здесь могла идти речь о пожаловании только индивидуальных участков на каждую семью, дым, ибо кре­стьянское переселение мыслилось как индивидуальное (см. часть III,раздел 1, § 2). Существенно еще и то, что Гедимин обе­щает переселенцам по истечении льготных десяти лет взимать с них десятину «в зависимости от плодородия почвы, как это бывает в других государствах» [1044]. Это-не архаическое земледелие, да его и не могло быть, так как Литва, судя по источ­никам XIII-XIV вв., уже делилась на поселения (campus feld поле laukas), имеющие устойчивые границы [1045].

Хроники также говорят о господстве земледелия: уничтожение запасов зерна и посевов было одним из радикальных средств борьбы Ордена в литовском пограничье: напав на подгородье Путеницке, рыцари уничтожили сложенный там> урожай; в 1318 г. они жгут пригороды Юнигеде и Пистене, где недавно были убраны большие запасы зерна; в 1323 г. рыцари убили «во время жатвы» в поле близ Пастове двенадцать литовских крестьян-жнецов [1046] и т. д. В ятвяжской земле то же делали польские войска Казимира Справедливого (1192 г.), которые занимались «опустошением их поселков, сел и высоких божниц, жгли гумна с хлебом» [1047] и русские войска Даниила Романовича, которые в селе Корковичах, где было всего лишь два двора, нашли столько хлеба, что хватило на всех, «прок же пожгоша» [1048]. Угощение хлебом и медом было симво­лом перемирия. Ольгерд в 1377 г. vocant рыцарей Ордена ad prandium ultra hec rex dedit preceptoribus medonem cum pane sufficienter [1049].

Животноводство являлось также весьма важной отраслью хозяйства. Остеологический анализ материала одного из ти­пичных городищ дал 76% костей домашних и лишь 24% диких животных.

Ясно, что в этом городище находились крестьяне-земледельцы, хорошо знающие скотоводство, а не охотники. При­мечателен и состав поголовья: 26% крупный рогатый скот, 23% свиньи, 10% лошади, 10% овцы и козы [1050]. Сле­довательно, хозяйство Литвы располагало мясом, молоком, кожей, шерстью и т. п.

Лошадь служила тягловой силой. В пользу этого свидетельствуют и лингвистические данные: от корня слова arti (пахать) возникли слова arimas (запашка), artajas (пахарь), arklas (рало, соха) и arklys (лошадь), тогда как отсутствуют литовские сло­ва, связывающие с пахотой вола (jautis) [1051]. К этому можно добавить известное по немецким хроникам наблюдение, что конная тяга широко применялась для саней и телег, которые использовались литовцами в походах [1052]. Хроники подтверждают значительное распространение скотоводства в Литве. Во время военных неудач литовцы теряли тысячи голов скота [1053]и лошадей. Литовская быстрая конница наводила страх на рыцарей и их слабовооруженную пехоту [1054].

Развитая охота имела вспомогательное значение для хозяйства. Состав фауны был весьма разнообразен. Обнаруясены остатки костей тура, лося, зубра, серны [1055], благородного оле­ня, козули, кабана, медведя, бобра и др. [1056] Эти данные находят подкрепление и в геральдике: на древнем гербе Ковно изобра­жен литовский зубр, на гербе Шауляй черный жемайтский медведь; на более поздних гербах видим наряду с сохой, снопом льна, ржи, также оленей, рысей, а из рыб лосося и карпа.

Пристального внимания заслуживают и наблюдения археологов над уровнем ремесла. А. Таутавичюс начал изучение археологиче­ского материала первого тысячелетия. Им обследованы данные нескольких городищ различных районов Восточной Литвы [1057]. Состав их инвентаря дал исследователю основание говорить о широком употреблении железа. Изготовлялись такие изделия из железа, как ножи, серповидные ножи, косы, шилья, иглы, булавки и др. Это вещи местпого производства, ибо часто попадается железный шлак, а позднее железные крицы, печи для обработки железа на городищах и т. п.

Инвентарь грунтовых и курганных погребений пополняет эту картину. Найдены узколезвийные проушные топоры (форма которых постепенно совершенствуется) и ножи в мужских, и серповидные ножи, шилья, серпы (позднее с зубчиками)в женских погребениях. Оружие первоначально встречается довольно часто втульчатые наконечники копий разной формы и умбоны щитов. Важно подчеркнуть, что ранний археоло­гический материал свидетельствует об исконности имущественного и социального равенства в Литве. Возникающее право собственности постепенно охватывает (насколько можно судить по инвентарю погребений) лишь отдельные орудия труда, предметы вооружения и украшения. Равенство имуществ за­ставляет предполагать господство коллективной, вероятно, общинной собственности на орудия и средства производства. По­степенно качество изделий, в частности оружия, улучшается, но оно становится достоянием лишь богатых погребений, в которых появляются также однолезвийные короткие мечи. Во второй половине I тыс. возникает и постепенно широко распространяется обряд погребений коней (см. часть I, § 2). При них находят упряжь удила, двучленные с большими кольцами на концах и трехчленные, витые, а также стремена, бронзовые бубенчики, железные пряжки.

Большую часть инвентаря погребений составляют украшения: выявлено шесть видов шейных гривн, несколько видов фибул, височные украшения из колец бронзовой проволоки; к более позднему времени относятся железные и бронзовые овальные поясные пряжки, браслеты с утолщенными концами, массивные браслеты трехугольного профиля, спиральные перстни, бусы и пр. Началом II тыс. датируются клады с серебря­ными вещами. Подобная же эволюция отмечается как будто и в материальной культуре западно литовских земель.

Уровень литовского ремесла находит свое выражение и в технике вооружения. В оценке литовского оружия немецкие и русские летописцы единодушны. Уже в самом начале XIII в. оружие литовцев представляло собою ценность и рассматри­валось немецкими рыцарями как хорошая добыча 36; несколько позднее и русский князь Василько Романович счел нужным послать своему брату «сайгат» из литовского похода, «коней в седлех, щиты сулици, шеломы»37. Воюя против рыцарей, литовцы пользовались самострелами, строили осадные машины. Литовцы издавна плавали по Неману и Двине; источники назы­вают плоскодонные суда (naves) и паромы (duos naves Let liwanas vulgariter promen) [1058]. Они успешно действовали против Ордена в сражениях на Немане. Именно труд ремесленников дал возможность литовским князьям одеть и вооружить войско, которое обеспечило им столь широкие наступательные и оборонительные действия.

Кроме обработки металла, составляющей основу ремесла, можно отметить и другие его отрасли. Обработка глины гончарное производство-представлено на городищах керамикой трех видов, а также пряслицами; налицо и гончарный круг. Была хорошо известна и обработка камня, тому свидетельство зернотерки и жернова. Обработка дерева нашла широкое при­менение в строительной технике, которая, к сожалению, недо­статочно изучена; между тем число укрепленных городищ в Аукштайтии достигало пятисот, а в Жемайтии превышало тысячу, поражая исследователей продуманностью сооружений [1059]. Изготовление обуви, конской упряжи и т. п. характеризует ремесленную обработку кожи. Наконец, надлежит упомянуть и ткачество: литовцы умели изготовлять шерстяные и льняные ткани, причем найдены два сорта последних [1060].

Изложенное свидетельствует о развитии отделения ремесла от сельского хозяйства, о неуклонном возрастании специали­зации ремесленников, занятых обработкой металлов: от гру­бых литейных и кузнечных заготовок -до тонких изделий из серебра, железа и бронзы.

Понятно, что сказанное выше лишь предварительная, грубая и неполная характеристика производительных сил Литвы. Тем не менее даже в ее настоящем виде она важна. Дело в том, что производительные силы, как они вырисовы­ваются к началу II тыс. н. э. (см. ниже), уже не идут в срав­нение с тем, что дают материалы начала и середины I тыс. Произошел существенный сдвиг в состоянии производитель­ных сил, они теперь таковы, что не могут соответствовать до­классовому, патриархально-общинному строю. Само возрастаю­щее разделение труда как форма прогресса производства долж­но было вступать в противоречие с коллективной, общинной собственностью, подрывать ее, порождать частную собствен­ность.

Не случайно начало II тыс. несет нам такие перемены в ар­хеологическом материале, которые заставляют предполагать коренные изменения в самом базисе, в общественном строе Литвы. Археологи делают важные выводы, во-первых, отно­сительно этнической истории литовцев. Предполагается более четкая этническая консолидация Литвы: различаются две ее области: Аукштайтия с обрядом трупосожжеиий в курганах и Жемайтия с грунтовыми погребениями [1061]. Последующее сближение обряда погребения в обеих частях страны рас­ценивается как дальнейший шаг по пути упрочения этниче­ской общности народности [1062].

Кроме того, археологи говорят о развитии славянской колонизации восточнолитовских земель; с ней связывают появление курганов с трупоположением, в которых найдены железные широколезвийные топоры, ножи, точильные бруски, кресала; в ногах погребенных глиняные горшочки [1063]. Эти наблюдения, относящиеся к этногенезу литовского народа и к его славянским связям, находят, как увидим, достаточно обиль­ное подкрепление не только в археологическом, но и в лингви* стическом и этнографическом материале.

Эти данные, в частности, подтверждаются и в анализе археологического материала соседей литовцев кривичей, кото­рые, по мнению исследователя их истории I начала II тыс. В. В. Седова, расселились в VII-IX вв. в полоцкой области течения Западной Двипы и верховьев Березины, занятой летолитовцами. Антропологический материал XI-XIII вв., а также топонимические исследования (А. Кочубинского и А. Погодина) подтверждают, что прежнее население при этом не покидало своих мест [1064]. Таким образом создавалась область значительной культурной общности кривичского и литовского населения, облегчавшая экономические и иные связи литов­цев и славян [1065]. Какими средствами это достигалось, мы уви­дим, когда перейдем к политической истории Литвы.

Как бы то ни было, многочисленные факты лингвистики также подтверждают давнее, крепнущее трудовое общение литовцев и славяно-руссов; в этом общении основа синтеза

производительных сил двух народов. Среди языковедов нет согласия о времени проникновения древнерусских и белорус­ских слов в литовский язык. К. Буга считал белорусскую народность исконной [1066] и датировал эти проникновения време­нем древней Руси; напротив, Е. Ф. Карский полагал, что «на­стоящие белорусские черты вряд ли можно видеть раньше XIII века» [1067]. От русского выводят такие слова, относящиеся к сельскохозяйственной культуре и быту, как cibiile, cibulis -лук, karvojus каравай, kalada колода, karabas короб, sapagas сапог, pecius печь и др.; от белорусского podkava подкова, rasada рассада, bafsciai борщ и др. Прочность торговых связей отразилась в словах: turgus торг, cefte, cenis, cenus цена, muitas мыто, redas ряд, garadai города, tiilkas толк (тълк переводчик) и др. [1068]Этнографы полагают, что жители восточной Литвы заимство­вали у восточных славян тип жилого дома с холодными се­нями и избы с русской печью 4!|. Литовский крестьянин воз­водил два типа жилых строений: дом (нумас, намас) и избу (пиркя). Дом это первоначально строение без потолка и окон (позднее в пристройке-коморе устраивались оконца). Главный вход был в конце; сени отсутствовали, но вокруг всей постройки проходил навес, бывший продолжением четырехскатной кры­ши. В центре дома помещался очаг, над которым на балках устраивали из жердей или хвороста обмазанный глиной колпак для защиты соломенной крыши от искр очага. Первоначаль­но нумас был строением с одним помещением. Кроме изб, важными постройками крестьянских дворов были клети (клетис) для хранения зерна и пр., а также закрытые гумна (клуонас) для молотьбы; овины (яуя) для сушки снопов перед молотьбой [1069].

Характерна и тематическая общность литовских и, славян­ских сказок о животных, о борьбе с хищниками, о приручении домашних животных и т. п. [1070]

Обогащение производительных сил, как видно из данных языка, было взаимным. Е. Ф. Карский выделял в юридических памятниках Белоруссии такие, идущие из литовского языка слова: груца толченый ячмень для крупы (лит. gruca крупа, каша), дойлидзодчий, строитель, кузнец (лит. dajtyde), клня -сарай, вроде гумна (лит. klunas), ёуня овин (лит. jauja), брогстог (лит. bragas), вёнцер сеть для лов­ли рыбы (прусск. went ere, лит. ventaris), клип, воклип верхом без седла (лит. klypstu, ldypti кривить ноги при ходьбе), янтарь лит. gentaras 52, зубр (stumbras) 53 и др.

Археологи делают выводы, относящиеся и к истории общественного строя Литвы. Эти выводы для нас особенно важны. Они указывают, что на рубеже I-II тыс. из курганов постерпенно исчезает оружие 54, а одновременно на городищах, которые теперь строятся и на высоких берегах рек и в окруже­нии болот, начинают погребать вооруженных всадников с бо­гатым инвентарем 55. Давно известные погребения с конем получают в X-XI вв. широкое распространение в центральной Литво. Число коней различно от одного до четырех; в некоторых «конских могильниках» находят до восьми копей; можтто напомнить, что вместе с великим князем Ольгердом были сожжены 18 боевых коней 56. Иногда ковя сталкивали в яму живым, порой с завязанными глазами и с подвешенной к голове торбой с зерном. Обычно это кони с богатым снаряжением: дорогими уздами из прочных кожаных ремней, почтп сплошь покрытых металлическими украшениями, особенно часто посеребренными свинцовыми кружочками и бронзовы­ми бубенчиками; головы их украшались бронзовыми спиральными пластинками; разнообразны были стремена. Сам конь часть погребального инвентаря воина. Изучавшая эти погребения Р. Куликаускене справедливо предполагает, что эти воины нобили-феодалы.

Следовательно, археология обнаруживает в Литве начала И тыс. достаточно ясно выраженную имущественную дифференциацию, которая сопровождается сосредоточением богатого инвентаря прежде всего в погребении конного воина. Это устоявшийся обычай, можно думать, освященный жречеством. Перед нами признак того, что обществом сделан первый шаг к отделению вооруженных сил от народа. Вспомним сообщение Вульфстана о высокой стоимости коней у пруссов в связи с их значением в добывании имуществ порядки там и здесь сходные.

Можно согласиться с археологами, которые, столкнувшись с описанными выше явлениями, склонны видеть в некоторых городищах-замках (Апуоле, Гриеже, Медвегалис, Берзгайнис, Кернаве) усадьбы более богатых людей [1071], видимо, счи­тавших нужным ограждать свои владения от покушений со стороны окрестного населения. Таким образом, археологический материал смыкается с хрониками, летописями и актами, как ниже увидим, достаточно ясно рисующими нам облик владельца городища нобиля.

За длительный период истории Литвы, интересующий нас, в экономике страны произошла еще одна существенная перемена. Имею в виду формирование и развитие городов как центров ремесла и торгов­ли, а также возникновение феодальных замков и пограничных крепостей.

История литовского города еще ждет своего исследователя. Для моей задачи важно наметить лишь основные вехи его развития. Из полутора тысяч литовских городищ дофеодальной поры лишь небольшое число превратилось в города.

Древнейшим типом укрепленного поселения с элементами местного ремесленного производства были общинные убежищагородища-замки. Ю. М. Юргинису удалось на материале XIII XIV вв. определить, что к их числу относились Ау кайми с (Оукаим), Путвяй (Путенице) и др. [1072] Это одно из примечательнейших явлений литовской архаики.

Другим видом укрепленного поселения, где могли сосредо­точиваться ремесленные группы, были усадьбы-замки нобилей, типа «дома» ятвяжского князя Стекинта [1073], «града» князя Комата [1074]; на литовской земле это дворы (hof, habitatio) Линге!!; 1 па (Lengewines hof) [1075], Сударга [1076] и др.

Литва XIII в. располагала значительным числом таких опорпых пунктов, которые Галицко-волынская летопись именует «городами».

Они занимали руководящее положение относительно окрестных земель, в них жила землевладельческая знать. Поэтому, когда Войшелк по смерти Миндовга укреплял основы монар­хической власти в Делтуве и Налыпенайской земле, он «нача городы имати», и продолжал это делать до тех пор, пока не достиг цели «городы же поймав, а ворогы своя избив». Что это были за города определить нелегко. Лето­пись называет некоторые из них. Вот ее сведения о городе Ворута. Миндовг, не будучи в силах противостоять войскам жемайтско-немецко-галицкой коалиции, «умыслив же собе не битися с ними полком, новнидево град именем В о р у т а» [1077]. К. Буга производит летописное название от слова vara укрепленный город (firmatus castellum) [1078]. Ясно одно, что это сильная крепость, ибо, даже разбив высланный Миндовгом ночной дозор, противники не взяли Воруты, а лишь устроили перед ней рыцарский турнир и отошли.

В Жемайтии летопись называет Твиреметь, это «г ор о д В и к и н т о в», т. е. владение местного князя Выкинта. Твиреметь тоже имел сильвое укрепление. Когда войска Мин­довга неудачно осаждали его, в городе стояли рати жемайтские, а также половецкий и прусский отряды князя Даниила, в том числе «мнози пешци» [1079]. Едва ли это обыкновенное городище с гарнизоном в тысячу-другую воинов. Видимо, перед нами великокняжеские города-крепости. Из древних городищ возникли такие важвые городские центры Литвы, как Троки, Кернов, Ковно, Виелона (Юнигеде), известные от конца XIII начала XIV в. [1080] Труднее сказать, когда это произошло. Есть интересные сведения об этом у арабского географа Идриси (около 1140 г.), но исследователи, относительно единодушные в том, что он упоминает литовские города, расходятся в их определении.

Одни видят в чтении Kaniyii наименование Каунас (Ковно) [1081]; другие, например, известные знатоки Идриси Тальгрен, полагают, что Каунас упоминается в тексте третьей части седьмого климата карты: «Nimiya, город, удаленный от моря на сто миль», что город назван здесь (как это бывает в других местах) по имени реки Немана [1082].

«Список городов русских», помещенный в дополнительных статьях археографического списка Новгородской первой лето­писи середины XV в., датируемый его исследователем М. Н. Тихомировым концом XIV в. [1083], перечисляет некоторые собствен­но литовские города. В нем названы 12 городов: Вильно, Вялькомирье, Голыпаиы, Кзрнов, Кэвно, Крево, Моишиогала, Мединики, Перелай (Перлоя), Пуня, Троки Новые и Троки Старые.

Среди этих городов отмечены имеющие более сильные укрепления. Это Вильно, где «4 стены древены, а две каменны»; далее «Трока Старый каменны. А Новый Троки на езере две стены камены. А вьглнии древян. А в острове камен»; Медники «камен», Крево «камен». Составитель не делал различия между городом и крепостью и притом не исчерпал состава ни городов, ни крепостей [1084]. Большинство названных им центров хорошо известно из других источников. Напри­мер, Кернов был столицей Тройдена в 70-х годах XIII в.

К характеристике этих городов можно привлечь очень интересную жалованную грамоту 1387 г. Ягайла, выданную им Скиргайие. Грамота хранит примечательную тер­минологию, в известной мерз отражающую источники роста городов и сомнения ее составителей в том,что считать городом. Скиргайле были пожалованы обширные владения (о них еще будет идти речь ниже), среди которых, наряду с городами Троки, Ковно, Мерецким городом и другими, названы села. Часть таких сел станет позже городами.

К городу Троки тянули восемь волостей, центрами которых и были эти села. Среди них встречается и «Перелая с воло­стью» будущш город Списка; названы здесь и Троки, бу­дущие Новые Троки. Таким образом, мы вправе предполагать, что из сел, выделяющих ремесленный посад (как это было и на Руси), растут новые города. Так было не только в Троках. Герман Вартберге упоминает под 1367 г. Старое Ковно и Новое Ковно [1085].

Далее в грамоте встречаются места, также тянувшие к Трокам. Местом назван «город Родыня и вся тая волость со всякою службою, вси люди и села и всякий доход»; по смыслу документа «место» это город, возглавляющий волость из нескольких сел.

Наконец, есть и термин городок. Но и городки на Немане тоже, оказывается, были не просто укреплениями, а и центрами волостей. Среди городков-будущий город Списка Пуня «и волостка», Намунек «и волостка» (быть может, тот, что известен карте Идриси), Олита «и волостка», Бирштан «и волостка». Эти города, места, городки и села имеют давнюю историю, как можно заключить, сопоставив содержание гра­моты с известиями о литовских городах и замках более ранней поры.

В конце XIII начале XIV в., когда Жомайтия была осаждена немецким Орденом и попала в поле зрения немецких хронистов, мы здесь встречаем большое число сильных укреп­лений, которые выдерживают натиск врага, а в случае разру­шения быстро восстанавливаются. Это Бизена [1086], Колавне [1087], Виелоне (Юнигеде) [1088], Оукаим [1089], Пистеп [1090], Kiмель, Лограуде [1091], Скронеите [1092], Бивербате [1093], Путеницке [1094], Сиздитен [1095], Пастов [1096], Медеваген [1097], Вайкен [1098]. Сюда можно добавить замки Ампилле, Кретенен, Коршув, Пил лен о, Меде рабе [1099]. В хронике Вартберге названы еще литовские замки Вилькенберг, Добицен [1100], Меизегале. Некоторое время в руках Литвы находились «литовский замок» [1101] под Ригой и Динабург [1102].

Кроме этих двадцати с лишним замков, были и другие, в том числе в южной Жемайтии великокняжеские Wythes hoff, castrum Gedymini [1103]. Некоторые из других крепостей строи­лись тоже по приказу великих князей и считались по тради­ции их городами, например, Виелоне, построенная в 1291 г. [1104]Во время процесса 1412 г. с Орденом Ягайло и Витовт настаи­вали, что castrum Veluna... fuit et erat patrimonium verum et legitimum ac naturale dominium dictorum principum Lithwanie [1105]. Возможно, что это один из давних центров велико­княжеского домена в Жемайтии [1106].

Подобные замки были разбросаны по всей Литве. Что Ольгерд «plurima habet fortissima castri», сообщал венгер­ский король Людовик в своем письме (1377 г.) Франческо Каррара [1107]. К началу XIV в., когда города-крепости общин или местных нобилей попали под власть великих князей, в Литве была введена регулярная гарнизонная служба. Ниже, говоря об общественном и политическом строе, мы еще кос­немся некоторых из этих крепостей, подчас обраставших зна­чительными пригородами.

Крупные литовские города выросли на основе старых центров ремесленного производства. До сих пор археологически достаточно не изучены такие замечательные памятники старины, как городища и замки Вильно и Трок. Между тем, судя по первым результатам, ждать от раскопок можно многого. Раскопки Е. и В. Голубовичей, начатые в 1940 г. на холмах Антарии в Вильнюсе, дали интересные сведения по истории ремесла. На городище Кривого города (Кривич града) предполагаемой столицы кривичей, на небольшом участке раскопа горы Бекеши в одной из изб, которая сгорела, вероятно, в 1390 г., найдены железные вещи ножи, кусок согнутого железа, керамика, изготовленная на гончарном круге, пряслица, относящиеся к XII-XIII вв. Таким образом, ремесленное поселение города уходит в глубь веков. К XIV в. относятся шесть изб (одна из которых площадью 5x5,5 м, с деревянным полом, входной дверью, печью из глины и камней), а также землянка с большим запасом зерна (ржи, пшеницы, ячменя, овса). Открыто много железных и бронзовых шлаков, а кроме того, широкий ассортимент ремесленных изделий-топоры, ножи, ножницы, наконечники арбалетных и лучных стрел, скобели, бруски, пряжки, обнаружены замки, части замков и ключи. Замки-яркий признак развития частной собственности и сопутствующих ей хищений и пр. Торговлю характеризуют находки бронзовых гирь для взвешивания

Древнейшие сообщения о Вильно в письменных источниках не слишком ясны, хотя археологический материал на горе Геди­мина прослеживается с V-VIII вв. Сведения московских сводов недостоверны (см. часть I, § 1). В английском эпосе упомянуты «Wiolena (Виелона) and Vilna and Wala rices». Ясно одно, что Вильно возникло задолго до того, как оно в 1323 г. выступает в качестве столицы государства при Гедимине. В орденском документе 1409 г. утверждается, что уже Миндовг жил в Вильно.

В своих (написанных при участии рижан) письмах от 21 января и 26 мая 1323 г., обращенных ко всем христианам и прежде всего к горожанам Любека, Штральзунда, Магдебурга, Бремена, Кельна, Востока, Грейфсвальда, Штетина, Готланда король Гедимин приглашает в Литву переселенцев из других стран. В этом ярком документе нас пока интересует сообщение короля о том, что он обеспечит свободу вероисповедания пере­селенцам, что по его распоряжению уже были построены два храма в Вильно (in civitate nostra regia) и в Новогородке, а в дальнейшем будут построены еще и другие. Понятно, что Вильно уже давно город, притом, вероятно, более крупный,, чем Новогородок. Образование государства содействовало экономическому и политическому развитию городов.

По преданию, приписывающему Гедимину основание Виль­но, он здесь не город возвел, а укрепил замком Турову гору; большое поселение на городище в Нижнем городе было и до этого 103. В Нижнем городе Вильно, в районе Остробрамских ворот находилось святилище Перкунаса, которое имел в виду папа Урбан VI, когда в булле от 1387 г. упоминал священную рощу и почитание богов. Вильно был избран в качестве сто­лицы князьями но ряду причин. Город давно существовал как ремесленно-торговый пункт, расположенный в центре коренной литовской земли, в центре народности. Он занимал и географически выгодное положение на торговых путях: через него шел кратчайший путь с Днепра на Балтику; из него протянулись нити торговых связей на Ковно (через Троки), на Варшаву (через Троки-Гродно), на Ригу (через Полоцк), на Псков (через Динабург), на Новгород (через Полоцк), на Кьев (через Новогородок-Туров) и на Москву (через Минск) [1108]. К середине XIV в. сложился торговый путь на Дорогичип Брест (Куявский) Люблин Краков, где литовские купцы встречались с немецкими [1109].

Наконец, Вильно как столица и важнейший опорный пункт государственной власти выгодно лежало и в стратегическом отношении и довольно долго оставалось недостижимым для войск немецкого Ордена.

Видимо, уже при Гедимине Вильно было немалым городом. Об этом свидетельствует и более поздний документ жалоба Ягайлы на Орден 1416 г., в которой упоминаются обстоятельства разорения рыцарями Кривого города столицы в 1390 г. Из этого документа явствует, что тогда город состоял из трех замков.

Это были, как полагают исследователи, верхний феодальный замок на горе Гедимина место пребывания князей; к нему примыкал обнесенный стеной нижний замок и, наконец, повидимому, деревянный Кривой город (vocatur Curvurn cestrum) на горе Антария, состоящей из трех возвышенностей Бекешей, Крестовой и Столовой. Во время нападения рыцарей в Кривом городе находились «многие тысячи» воинов, а текже простых и знатных жителей города, искавших здесь укрытия [1110].

Государственная власть отдавала себе отчет в значевиидля Литвы крупных городов. В письмах Гедимина к городам чи­таем, что он открыл свободный доступ в свою страну (с правом покидать ее) рыцарям, воинам, купцам, ремесленникам всякого рода: кузнецам, изготовителям баллист, плотникам, каменотесам, сапожникам, кожевникам, мельникам, пекарям, лекарям, а также мелким торговцам (tabernariis) [1111]. В грамотах от 25 мая 1323 г., обращенных к миноритам и домини­канцам, в числе ремесленников также названы солевары и сере­бряники (argentarii), оружейники, столяры и другие. Он обещает переселенцам защиту «в городах, местах и селах» своей страны. «Скорее превратится железо в воск и вода в сталь, чем я возьму назад свое слово»,писал Гедимин [1112], самими литературными образами как бы подчеркивая внимание власти к развитию ремесла.

Гедимин не оригинален. Вспомним, что так же поступали и другие выдающиеся правители, когда хотели поднять экономику своих стран. Достаточно вспомнить аналогичную политику Даниила Романовича волынского и венгерского короля Белы IV в 40-х годах XIII в. [1113] Как бы ни расписывали средневековые хронисты могущество королей, как бы ни тщились некоторые новейшие историки отрицать роль «анонимного социально-экономического, фактора» [1114], фактом остается то, что, когда надо было укрепить страну, сами короли не гнуша­лись перечислять в своих призывах тех, от кого зависело ее благосостояние.

Видимо, ко времени Гедимина восходят первые жалованные грамоты вильнюсским горожанам. Во всяком случае при Ольгерде они располагали правом свободной торговли, о чем упоминает в своей грамоте (1440 г.) Казимир: подтверждая это право, он ссылается на давний порядок «от деда иттого Олъкирда» т. Город деятельно торговал. Хронист Виганд из Марбурга отметил, что даже во время осады Вильно в 1390 г., когда немцы навели мост через реку Вилшо, к ним стали прибывать «неверные» для торговли [1115]. В 1387 г. Вильно получило магдебургское право. Желая, как он выражался,сделать жизнь горожан более счастливой и благоустроенной (feliciorem et condicionem fieri meliorem ei.cdcm civibus et in col is toteque communitati), Ягайло освободил их от подчинения своим воеводам и урядникам из. Зто лишь оформило давно сложившиеся здесь порядки, основанные на городской корпоративной собственности. В договоре 1387 г. Скиргайлы с Орденом ма= гистр подчеркнул желательность торговли Риги с Полоцком и Вильно 114. Жигимонт Кейстутович, жалуя в 1432 г. местным горожанам свободу торговли, отметил, что они пользовались ею «издавна», и назвал пункты, с которыми торговало Вильно: Ковно, Новогородок, Минск, Луцк, Брест, Киев, Смоленск и др. [1116]

Следоватёльно, в Литве можно наблюдать общинные города-убежища как наиболее ранний вид будущего города; города-крепости разного рода нобилей и, наконец, города-кре­пости великих князей литовских. Среди них были и такие, как Вильно, города в социально-экономическом смысле этого слова, возникшие из городищ с очагами ремесла и торговли.

Необходимо остановиться и на значении для литовской экономики тех городов на Руси, которые в течение ста лет до 40-х годов XIV в. попали под власть Литвы. Здесь мы коснемся количественной стороны дела. Л. В. Алексеев насчитал в Полоцко-Минской Руси уже XII в. 17 городов п6. Все они оказа­лись в составе Литовского великого княжества. Если сопоставить данные XII-XIII вв. [1117] со «Списком городов русских» конца XIV в., то можно получить общее представление о числе русских и главным образом белорусских городов, бывших в подчинении Литвы изучаемого периода.

Это, во-первых, «Полоцкая земля»-Полоцк, Витебск, Минск, Изяславль, Борисов, Лукомль, Друцк, Копысь, Несвиж, Клецк, Слуцк, Логожеск, Невель, Дуб ровна, Орша; во-вторых, Черная Русь, где были «грады многы» [1118], из коих в источниках названы: Новогородок, Городно, Волковыйск, Слоним, Лида, Лошск, Здитов, Бряславль, Турийск; в-третьих, Подляшье, с его городами: Дорогичин, Берестье, Вельск, Райгород, Ка­менец, Кобрин, Мельник; наконец, города Полесья: Пинск, Туров, Давыдгородок, Мозырь, Степань, Городен, Небль, Высоцк, Дубровицы. Этот список, понятно, не полон [1119] и, вероятно, не все названные пункты были городами в социальноэкономическом смысле слова, но из него видно, что Литва, владея белорусскими землями, могла располагать экономиче­ским потенциалом нескольких десятков городов. Заняв Черную Русь, а затем другие юго-восточные белорусские земли, Литва получила отнюдь не захолустье [1120]. Н. Н. Воронин, анализируя материал города Гродно, выросшего из замка, пишет: «Уже это первичное поселение характеризуется достаточно вы­сокой в условиях далекого пограничья культурой. Застройка бревенчатыми избами, часть которых имела слюдяные окна, деревянное и, может быть, частью каменное замощение свободных участков или проулков, говорят сами за себя» [1121]. Здесь же найден железный сошник, а состав сельскохозяйственных растений предполагает высокую культуру земледелия [1122]. Через город издавна проходил торговый поток из Руси в Понеманье [1123]; в археологическом материале обнаруживается сходство с литовскими изделиями [1124].

Не было диким краем и Полесье, судя по результатам раскопок Р. Якимовича в Давыдгородке, где обнаружены развитые ремесла железоделательное, гончарное, кожевенное, строи­тельное, ювелирное и др.; город был окружен валом, имел древний храм, улицы его, как и в Гродно, были мощеные [1125].

Издавна развитым экономически районом было и Подляшье. Дорогичин, древний центр русской торговли [1126] и колонизации ятвягов, был крупным городом. Это видно и из источников, связанных с борьбой за него между русскими и польскими князьями. По свидетельству Винцента Кадлубка, Кази­мир Справедливый захватил город (около 1192 г.), князь которого поддерживал ятвягов, и принудил его к «perpetuae servituti» [1127]. Был ли Дорогичин под Польшей до пожалования его добжиньскому Ордену в 1237 г., как думал С. Заянчковский, или вернулся в обладание Романа Мстиславича, чтобы вновь попасть под польскую власть в разгар феодальной гойвы (1209-1215), как думают другие 128, не знаем.

Хотим лишь обратить внимание исследователей на то, что это был город с развитым самоуправлением, судя по акту по­жалования его вместе с землей между реками Бугом и Буром (от 8 марта 1237 г.) Конрадом Мазовецким добжиььсккм рыцарям. В частности, к Ордену отходили иммунитетные права, которыми город обладал: «donamus castrum Drohicin et totum t err it or iu in... cum omni destrictu et h on ore, castoribus, Ян mi­ni bus, lacubus, saltubus (sic), thel one о in ipso Drohicin de navibus sive de curribus, et cum omni iure, quod supradictum cas­trum nosciter hactenus habuisse iure hereditario perpetuo possidendum» 129.

Нужно учесть и то, что по Новгородско-литовскому соглашению в 1333 г. под литовским контролем оказались новгородские пригороды: Копорье (наполовину), Орешек, Ладога, охранявшие с юга торговый путь из Финского залива в Ладожское озеро, а также Корельский город (на западном берегу Ладожского озера) и Корельская земля, прикрывавшие его с севера. Кроме того, с конца XIII в. в сферу литовского влия­ния попадали города Усвят, Торопец и Луки. Все эти факты подлежат внимательному учету при оценке экономики Литвы.

Старая историография запутала этот вопрос потому, что была связана предвзятым мнением о бессословности русских городов. Ныне этот вопрос, после трудов Б. Д. Грекова, М. Н. Тихомирова, Б. А. Рыбакова и других, нашел ясное решение, а потому и сама политика литовского правительства в этих городах доляша получить принципиально иное освеще­ние. Здесь мы можем лишь констатировать, что с экономиче­ской точки зрения литовское правительство получило в свои руки значительное число крупных центров ремесленного произ­водства, имеющих давние, налаженные торговые связи с дру­