Вярнуцца: Кнігі

Хинц X. Ф. Гуго Коллонтай


Аўтар: Хинц X. Ф.,
Дадана: 09-11-2012,
Крыніца: Москва, 1978.



Издательство «Мысль». 1978
РЕДАКЦИИ ФИЛОСОФСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
X. Ф. Хинц - польский философ-марксист (род. в 1928 г.), заведующий кафедрой марксизма-ленинизма в Институте общественно-политических наук при Высшей театральной школе в Варшаве. Он является автором ряда книг по истории польской философии и общественно-политической мысли («От религии к философии» (1961), «Просвещение - романтизм» (1964), «Философия Гуго Коллонтая» (1973), «Полувековой календарь» (1975) и др.), а также многочисленных статей.
Перевод с польского П. Ф. Казина

Мы не можем... отказаться от самого тщательного исследования всех истин, поскольку оно постепенно должно привести нас к первой и всеобщей истине.
Г. Коллонтай

Хинц X. Ф.
Х47
Гуго Коллонтай. - М.: Мысль, 1978.- 215 с,- (Мыслители прошлого). 30 коп.
Книга посвящена жизни и деятельности Гуго Коллонтая - польского философа, ученого и публициста XVIII в. Философия Коллонтая воплотила высшие достижения материалистической традиции в Польше в эпоху Просвещения и оказала огромное влияние на развитие материалистической мысли в стране. Выдвигая на первый план классическую философскую и научную проблематику, разрабатывавшуюся Г. Коллонтаем, автор вместе с тем показывает его политическую и социально-реформаторскую деятельность, характеризует общественно-политическую и экономическую ситуацию в Польше в эпоху Просвещения.


Глава I. ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО КОЛЛОНТАЯ
Глава II. НАУКА И ОБРАЗОВАНИЕ
ИСТОРИЧЕСКАЯ ОБСТАНОВКА
ΚΟΛΛΟНТАЙ КАК УЧЕНЫЙ
НАУКА И ОБЩЕСТВЕННАЯ ЖИЗНЬ
ЕДИНСТВО И ДИФФЕРЕНЦИАЦИЯ НАУК
Глава III. ПРИНЦИПЫ МЕТОДА
АВТОНОМИЯ РАЗУМА
ПРОБЛЕМА АНАЛИЗА
ИДЕЯ ИСТОРИЗМА
Глава IV. О ПОЗНАНИИ И ПОЗНАВАЕМОСТИ МИРА
СЕНСУАЛИЗМ
МЫСЛЬ КАК «СИЛА ПОЗНАНИЯ»
Глава V. МИР И ЧЕЛОВЕК
О ПРОИСХОЖДЕНИИ ФИЛОСОФИИ
ДЕИЗМ КАК КОСМОГОНИЧЕСКАЯ ГИПОТЕЗА
О ЕДИНСТВЕ МИРА ПРИРОДЫ И ЧЕЛОВЕКА
ЗАКОН ПРИРОДЫ И ИСТОРИЯ
ЛИТЕРАТУРА

Глава I
ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО КОЛЛОНТАЯ

Гуго Коллонтай - один из наиболее популярных в Польше общественных деятелей конца XVIII - начала XIX в. Благодаря его активному участию в борьбе за независимость Речи Посполитой он больше известен как видный государственный деятель и публицист. Однако, кроме того, Коллонтай - выдающийся представитель польского материализма указанного периода и центральная фигура польского Просвещения.
Коллонтай родился в Дедеркалах на Волыни 1 апреля 1750 г. в небогатой шляхетской (дворянской) семье и уже с детства был предназначен в священники. Начальное и среднее образование он получил в Пиньчове, а высшее- по философии и теологии - в Краковской академии [1], в которой, очевидно, ему была присвоена степень доктора философии (1768). Продолжая образование в Вене, Неаполе и Риме, Коллонтай получил также степень доктора теологии и права (1772-1775).
После возвращения в Польшу Коллонтай при­ нял духовный сан (1775) и стал краковским каноником, что позволило ему заняться дея­ тельностью в области народного просвещения, которое в то время в основном находилось во власти духовенства. Вскоре он развернул актив­ ную деятельность в Эдукационной комиссии [2] и был принят в члены Общества элементарных учебников. Как инспектор, назначенный Эду­ кационной комиссией, Коллонтай провел про­ грессивную реформу в Краковской академии, а затем на протяжении нескольких лет (1782- 1786) был ректором этого учебного заведения.
В 1786 г. Коллонтай, принадлежавший в то время к королевской партии, занял пост литов­ ского рефендария [3]. К этому времени отно­ сится начало его политической деятельности. В период работы Четырехлетнего сейма (1788- 1792) он был одним из наиболее активных го­ сударственных деятелей и публицистов, прини­ мал участие в составлении знаменитой Консти­ туции 3 мая 1791 г. Для разработки программы реформ им был организован кружок прогрес­ сивных публицистов - так называемая коллон- таевская кузница (Францишек Салезий Езер­ ский, Францишек Ксаверий Дмоховский, Анто­ ний Трембицкий, Казимеж Коиопка, Юзеф Мейер и др.). Позже из их среды вышли поль­ ские республиканцы - «якобинцы», возглавляв шиеся Коллонтаем. Публицистика Коллонтая в этот период обширна: «Письма анонима» (ч. I- III. Варшава, 1788- 1789), «Политическое право польской нации...» (Варшава, 1790) и др. Вершиной политической деятельности Коллонтая явилось его назначение на пост коронного подканцлера (с мая 1791 г.) в правительстве Речи Посполитой.
Однако утвердить республику в Польше не удалось. Победила контрреволюционная Тарго- вицкая конфедерация, ликвидировавшая Кон­ ституцию 3 мая. Коллонтаю пришлось эмигри­ ровать в Саксонию, где он участвовал в подго­ товке восстания, которое развернулось в 1794 г. в Польше под руководством Тадеуша Костюш- ки. Коллонтай был одним из наиболее актив­ ных членов повстанческого правительства в стране - Верховного национального совета. Еще во время эмиграции он опубликовал со­ вместно с Игнацием Потоцким и Францишком К. Дмоховским сочинение «Об установлении и упадке Конституции 3 мая», в котором объ­ ясняются причины упадка Речи Посполитой. На это произведение в период революции 1848- 1849 гг. в Германии, во время дебатов по поль­ скому вопросу η так называемом Франкфурт­ ском парламенте ссылался К. Маркс (см. 7, а также 2).
После подавления восстания Костюшки (де­ кабрь 1794 г.) Коллонтай, как «опасный рево­ люционер», был на долгие годы (1794- 1802) заточен в казематы австрийских крепостей Оло- мунц и Иозефштадт. Там он написал первый вариант своей работы «Критический разбор основ истории начала человеческого рода», опубликованной посмертно составителем сочинений Коллонтая Ф. Койсевичем (три тома; Краков, 1842).
Освобожденный из заключения, Коллонтай поселился на Волыни и начал сотрудничать с Тадеушем Чацким по организации Кременец- кого лицея, являясь фактически создателем программы этого учреждения, ставшего впо­ следствии одним из центров передовой поль­ ской культуры. К этому периоду относятся «Пись­ ма о научных предметах» Коллонтая, опублико­ ванные также посмертно Ф . Койсевичем (четыре тома; Краков, 1842- 1844).
Наполеоновские войны в Европе и образова­ ние Варшавского княжества вновь побудили Коллонтая к политической деятельности. Интер­ нированный в Москве по приказу Александра I, но вскоре освобожденный, Коллонтай оказался снова на территории Варшавского княжества и попытался развернуть широкую политическую деятельность. Принципы его политической про­ граммы в этот период нашли отражение в не­ большом сочинении «Размышления над поло­ жением той части польской земли, которая после Тильзитского мира получила название Варшавского княжества» (Липск, 1809). Одна­ ко слава о «якобинском» прошлом Коллонтая лишила его возможности активно участвовать в политической деятельности, и он продолжил свои научные и философские исследования. Действуя с помощью друзей, Коллонтай осуще­ ствил вторую реформу Ягеллонского универси­ тета (1809- 1810). Скончался Гуго Коллонтай 28 февраля 1812 г. в Варшаве. Еще при его жизни вышла в свет работа «Физическо-мо- ральный порядок» (Краков, 1810). К важней­ шим его сочинениям, опубликованным посмертно, относится «Состояние просвещения в Польше в последние годы правления Августа III» (Познань, 1841).
Даже из этого краткого биографического очерка Коллонтая видно, что в Польше между 1775- 1810 гг. не было ни одного важного по­ литического события, в котором бы он не уча­ ствовал в той или иной мере. Поэтому понятно, что в историографии политическая деятельность Коллонтая заслонила собой другие области его активности и что до сих пор он воспринимается прежде всего как политический писатель и дея­ тель. Конечно, выдвижение на первый план по­ литической деятельности Коллонтая вполне обосновано. Все же недооценка его наследия в других областях творчества не только не­ справедливо принижает его заслуги, но также создает серьезные трудности при реконструк­ ции и интерпретации такого важного периода в истории польской культуры, как период Просвещения.
Этот период обычно принято ограничивать годами, совпадающими с датами правления по­ следнего короля Речи Посполитой - Станисла­ ва Августа Понятовского (1764- 1795). Дан­ ную периодизацию, важную в политической истории Польши, нельзя безоговорочно прини­ мать при выделении Просвещения как эпохи в истории польской культуры в целом и в част­ ности в философии, потому что уже перед 1764 г. произошли такие события, которые не­ обходимо отнести к числу, бесспорно, предше­ ствовавших Просвещению. Так, например, твор­ чество и деятельность Станислава Конарского, а также Антония Вишневского начиная с 40-х годов XV III в. были отчетливо направлены против старой культуры и господства схола­ стики в философии.
Аналогичные замечания относятся и к концу 1795 г., ибо философские сочинения, которые принадлежат к наиболее зрелым и представи­ тельным «продуктам» мысли эпохи Просвеще­ ния, появились после упадка польского государ­ ства. «Физическо-моральный порядок» Коллон­ тая вышел в свет в 1810 г., а его «Критический разбор основ истории», написанный на рубеже столетий, появился в свет только в 1842 г.; «Теория органических существ» Енджея Сня- децкого появилась в 1804-1811 гг., а Сташиц издал «Человеческий род» только в 1818-1820 гг. Однако в общем период зрелого Просвещения относится приблизительно к концу XVIII в.
В истории социально-философских идей и всей духовной культуры Польши творчество Коллонтая занимает особо важное место. Это следует хотя бы из того, что в философской культуре польского Просвещения оно представ­ ляет собой наиболее зрелую и многосторонне развитую систему материалистических взгля­ дов. С этой точки зрения с Коллонтаем нельзя сравнивать ни Станислава Сташица, ни Яна Снядецкого. Их исследования и размышления касаются чаще всего специальных областей зна­ ния, в то время как Коллонтай развивает си­ стему взглядов о человеке и познании, о при­ роде и мире в целом, осуществляя при этом но­ ваторские исследования и в специальных обла­ стях знания, прежде всего в области истории и геологии. Поэтому анализ философии Коллон­ тая особо необходим при изучении философии Просвещения в Польше.
В данной работе наряду с показом разносто­ ронней деятельности Коллонтая особый упор сделан на исследовании коллонтаевского реше­ ния классических проблем философии в кон­ тексте его главных интересов и их эволюции.
Вершиной его теоретических работ была ши­ роко понимаемая философия человека. Даже весьма специальные размышления, например из области науки о Земле, оказываются в некото­ ром смысле побочными и вторичными по отно­ шению к этой центральной проблематике. Ка­ кова сущность человека; подчиняется ли он, а если да, то каким законам; какое место зани­ мает человек в целостной структуре мира; какие причины вызвали настоящее общественное со­ стояние, невыносимое и требующее изменений; какими должны быть направления этих изме­ нений, чтобы возникло «управляемое», свобод­ ное и «безопасное» общество, - вот принци­ пиальные вопросы, занимающие польского мыс­ лителя.
Главной областью исследований для Коллон­ тая является своего рода философская антропо­ логия и наука об обществе, или, по его опреде­ лению, «моральная философия» (философия человеческого общества в целом), а не отдельные проблемы гносеологии или онтологии («первой философии» - учения о бытии, как таковом). И все же названные проблемы необходимо выделить, чтобы показать их подлинное место в совокупности его взглядов, а также более глубоко исследовать общие прин­ ципы гуманизма и социальных концепций Кол­ лонтая. Его работы по классической философ­ ской проблематике можно истолковать как введение к всестороннему анализу коллонтаев ской теории человека и общества, ее значения и функций в развитии духовной культуры в Польше и ее связей с европейской культурой. Из-за ограниченного объема книги в ней не получили специального освещения этические взгляды Коллонтая и его рассуждения о происхождении и сущности религии. Однако эти вопросы в известной мере охарактеризованы при анализе основных проблем.
Исходным пунктом развития творчества Кол­ лонтая были проблемы науки и образования, выделившиеся в ходе его практической деятель­ ности на ниве просвещения (реформа краков­ ских школ и Краковской академии). Борьба Коллонтая против шляхетско-клерикальных по­ зиций и схоластики, за признание познаватель­ ной и социальной ценности науки и образова­ ния привела к развитию наиболее общих пред­ ставлений о науке и методе. Основательный анализ этих представлений осуществлен в двух сочинениях, созданных им в последние годы жизни: «Физическо-моральный порядок» и «Критический разбор основ истории». Наряду с ними важным источником являются также «Подготовительные материалы к труду «Физическо-моральный порядок»», опубликованные впервые К. Опалеком в 1955 г. [4]
Работа Коллонтая «Состояние просвещения в Польше в последние годы правления Августа III (1750- 1764 гг.)», представляющая собой очень ценный в настоящее время источник по истории науки и образования в Польше X V III в., является вместе с тем одним из самых зрелых произведений, посвященных просветительской критике. Антиклерикальная и светская программа этого сочинения представляет собой обобщение просветительского и политического опыта Коллонтая.
Общественно-политическая деятельность и публицистика Коллонтая в период Четырехлетнего сейма и восстания Костюшки углубили его интерес к философской антропологии, также нашедшей отражение в двух названных выше теоретических сочинениях. Поэтому они являются основным, хотя и не единственным источником изучения онтологических взглядов Коллонтая.
Многочисленные наброски, заметки и раз­ мышления, рассеянные в богатой публицистике Коллонтая, также были использованы при на­ писании этой книги. Нельзя было не обратить­ ся и к рукописным источникам, в которых со­ хранились часть его огромной переписки, а так­ же заметки и наброски к реализованным либо задуманным историческим и философским ра­ ботам. В определенной степени использованы рукописи, оставшиеся после Коллонтая и хра­ нящиеся в собраниях библиотеки Польской академии наук, Национального музея в Кра кове, а также в Главном архиве древних актов в Варшаве и библиотеке «Оссолинеум» во Вроцлаве. Сведения об использованных работах, посвященных современными исследователями творчеству Коллонтая, содержатся в списке литературы в конце книги.
Итак, нам предстоит задача показать, что философия Коллонтая была системой взглядов, независимой от религиозной картины мира. Она явилась результатом тех исследований и размышлений, которые опираются только на данные, отвечающие эмпирической и рациональ­ ной критике. Эта принципиальная точка зре­ ния, в чем можно будет убедиться, присутст­ вует во всех коллонтаевских подходах к реше­ нию проблем. Рационалистическая и эмпириче­ ская позиция позволила Коллонтаю оказаться у истоков живой традиции польской современ­ ной культуры.

Глава II
НАУКА И ОБРАЗОВАНИЕ

Коллонтай не был профессиональным философом в современном значении этого слова. Его философские раз­ мышления, как известно, выступали в тесной связи с научным творчеством и деятельностью в области просвещения и политики, а также с осуществляемыми им конкретными исследова­ ниями. Впрочем, с этой точки зрения он пред­ ставлял стиль разработки проблем философии, свойственный мыслителям той эпохи в Евро­ пе, которые боролись против метафизиков XVII столетия, создававших универсальные философские системы. Маркс писал по этому поводу: «...французское Просвещение XVIII ве­ ка и в особенности французский материализм были борьбой не только против существующих политических учреждений, а вместе с тем про­ тив существующей религии и теологии, но и от­ крытой, ясно выраженной борьбой против ме­ тафизики X V II века и против всякой мета­ физики, особенно против метафизики Декарта, Малъбранша, Спинозы и Лейбница. Филосо­ фия была противопоставлена метафизике...» (1. 139).
На арене общественной деятельности будущий автор «Физическо-морального порядка» выступил сначала как реформатор школы и науки. Образование, воспитание и наука яви­ лись также первым, но ставшим постоянным предметом его методологических и теоретиче­ ских размышлений. Эти размышления сопутст­ вовали его практическим начинаниям, которые можно определить как попытку реализации многосторонней программы возрождения и развития образования и науки.

ИСТОРИЧЕСКАЯ ОБСТАНОВКА

В условиях Польши второй половины X V III в. указанная программа имела особое значение. Речь идет о том, что польское Просвещение зарождалось в период, когда еще сохранялись последствия упадка школьного образования и науки, свойственного «саским временам» (сак­ сонскому периоду) [5]. Картину положения дел в этой области в 1750- 1764 гг. широко пред­ ставил сам Коллонтай в своей работе «Состоя­ ние просвещения». Это сочинение является вы­ ражением программных взглядов Коллонтая на науку и школу, его теоретических принципов критики и оценок и вместе с тем показывает то, против чего боролся Коллонтай.
Как же оценивал Коллонтай состояние обра­ зования и польской науки накануне станисла- вовской эпохи [6]? Саксонский период Коллон тай представляет (сравнивая его с предшествовавшей эпохой польского Ренессанса, принесшего расцвет польской культуры) как время глубокого упадка, политического и культурного застоя. Наиболее опасным и заметным внешним выражением этого положения была, по его мнению, деградация польского языка и литера­ туры. «За порчей и выхолащиванием языка,- писал Коллонтай, - следовала порча стиля, а отсюда и отвращение к произведениям, напи­ санным по-польски. Пренебрежение читателей к литературе на польском языке отбивало у писателей охоту создавать полезные сочине­ ния или делать переводы иностранных произве­ дений, и дело дошло, наконец, до того, что польский язык стал служить только для пропо­ ведей, для религиозных писаний, для панегири­ ков, для свадебных или погребальных речей, для речей на сеймах и сеймиках, и изредка можно было увидеть скверные переводы на польский язык иностранных произведений» (16, 452).
Приведенную выше характеристику Коллон­ тай относил непосредственно к первой полови­ не X V III в., ибо считал, что примерно в 1750 г. появились некоторые симптомы возрождения народной культуры. Борьба за правильный польский язык в науке, литературе и речи, в общественной и личной жизни стала одним из плодотворных дел его жизни. Заметим сра­ зу, что эта борьба проводилась последователь­ но и успешно (что впоследствии показал рас­ цвет польской литературы в эпоху романтизма) всеми представителями польского Просвещения. К их числу следует отнести таких ученых и мыслителей, как братья Снядецкие (создавшие язык точных и естественных наук), Сташиц, Копчинский и, наконец, Линде.
Итак, Коллонтай считал, что период, пред­ шествовавший Просвещению, привел к упадку научного творчества и вырождению польской литературы, о чем он писал следующим обра­ зом: «-Это был скорее всего век посвящений, нежели сочинений. Ничто не могло появиться на свет без того, чтобы не было пожертвовано какому-нибудь меценату. Календари, панегири­ ки, торжественные речи и диссертации, даже выводы, приготовленные для диспута,- все это должно было найти мецената» (27, 69).
Значительно снизился также и научный уро­ вень высшего образования. Естественные науки в академиях (университетах), а также в духов­ ных коллегиях преподавались в рамках схола­ стически понимаемой философии. В частности, в них обучали по примитивным комментариям к Аристотелю «со всяческими арабскими добав­ лениями и комментариями святого Фомы». Однако «о Декарте, Гассенди, Лейбнице и Ньютоне в Краковском университете не говори­ лось, их философские системы просто отбрасы­ вались» (16, 456). Математика и астрономия «на родине Коперника и Гевелия» оказались в состоянии такого упадка, что даже специа­ лист не мог проследить и «вразумительно опи­ сать» самый простой астрономический феномен (см. 27, 168).
Коллонтай, как и большинство его сторонни­ ков, остро чувствовал переходный характер пе­ реживаемой эпохи. Он полностью осознавал, что борьба откроет «славное столетие светил» и что состояние польской «умственной» культу­ ры является трагическим наследием предыду щей эпохи. Это была ситуация, в которой оказывалось невозможным даже простое воспро­ изведение прошлых достижений: царили про­ грессирующая депрессия, моральное оскудение и упадок культуры. Собственно, отсюда возни­ кало вполне понятное ощущение разрыва меж­ ду традицией, с одной стороны, и программой и реализуемой формой новой «умственной» культуры - с другой.
Глубина регресса может измеряться тем обстоятельством, что столетие контрреформа­ ции, предшествовавшей Просвещению, стерло традиции эпохи Возрождения и Реформации. Должно быть, только один Коперник не исчезал окончательно из польской литературы, да и то в значительной мере потому, что он постоянно упоминался в европейской литературе как соз­ датель гелиоцентризма, против которого упор­ но боролась церковь. Что касается другого крупного представителя эпохи Возрождения - Анджея Фрыча Моджевского (XVI в.), то его имя вошло заново в польскую культуру лишь около середины XVIII в.
новейших исторических исследованиях до­ казательно сформулировано положение о влия­ нии движения социниан, связанного с польской Реформацией, на европейскую просветительскую идеологию (см. 73). Идеология толерантности (веротерпимости) и религиозный рационализм, выработанные в социнианском кругу «польских братьев» [7], явились живительным и социнианах. Собирая материал о возникновении системы образования в Польше, он постоянно обращался к своему секретарю с просьбой, что­ бы тот собрал ему хотя бы элементарные све­ дения по этому вопросу. Вот таким парадок­ сальным образом достижение польской Рефор­ мации, давшее плоды в Западной Европе, в Польше было отвергнуто и забыто.
Наиболее заметным выражением этого застоя польской культуры был разрыв связей с за­ падноевропейской наукой и философией. Ф и­ лософия и науки в Польше того времени разра­ батывались по схеме архаического средневеко­ вого мышления (iiixta mentem divi Thomae). Прогрессивная европейская мысль - Галилей, Декарт, Ньютон, Лейбниц, Локк - была бук­ вально исключена из умственных горизонтов польской культуры. Польская национальная культура под влиянием контрреформации и иезуитизма стала захолустной и провинциаль­ ной, лишенной универсальных ценностей евро­ пейского гуманизма. Эта захолустность, пара­ доксально переплетенная с иезуитским космо­ политизмом, накладывала характерный отпеча­ ток на литературную и научную продукцию, создававшуюся в предшествовавший польскому Просвещению период.
В этой ситуации становится понятным, поче­ му представители Просвещения будут так остро переживать сознание противоречивости своей эпохи. Между состоянием депрессии националь­ ной культуры, которое они застали, и видением ими новой культуры разверзлась пропасть, ис­ ключающая в их глазах какую бы то ни было преемственность. Времена контрреформации на­ несли, по их мнению, невосполнимый ущерб не прерывному развитию национальной культуры. Необходимо было все начинать заново, обра­ щаясь к достойным продолжения традициям, уходящим в глубь веков вплоть до Ренессанса. Тадеуш Микульский, видный представитель эпохи Просвещения, писал: «Ренессанс предста­ ет для станиславовского поколения прозрачным и выразительным, обладающим сильным идей­ ным значением. Ренессанс создает светскую идео­ логию в жизни и мышлении, а в элементы куль­ туры он пытается внести подобное современно­ му отношение рационалистической критики ли­ бо одобрения. Так возникает - причем уже в раннем Просвещении - прочная связь: твор­ чество Просвещения приобретает осознание то­ го, что оно продолжает дело Ренессанса» (72, 159). Следовательно, не случайно Коллонтай для собственной концепции науки и программы ее развития будет искать опору в лучших до­ стижениях польской науки эпохи Возрождения, и прежде всего в коперникианской традиции.
Сегодня с расстояния двух столетий эта про­ блема непрерывности традиции в развитии на­ циональной культуры оказывается более слож­ ной, чем считали сами польские просветители. Однако ограничимся попыткой воспроизвести их видение саксонской традиции, добавив, что в настоящее время, естественно, видно значи­ тельно больше элементов непрерывности и про­ должения между «саскими временами» и эпохой польского Просвещения, чем это могли заме­ тить мыслители последней (см. 86).
В любом случае Коллонтай так же высоко ценил тех представителей последнего двадцати­ летия саксонского периода, которые стремились возродить науку и просвещение. Действительно, примерно в середине X V III в. начинаются заметные изменения в лучшую сторону. Все чаще возникают явления, свидетельствующие о том, что польская культура стала выходить из за­ стоя и упадка. Как в области просвещения, так и в науке процессы обновления на практике на­ чались прежде всего в училище Collegium Nobilium [8], основанном Станиславом Конарским в Варшаве в 1740 г. Создание этого пиарского [9] училища положило начало обновлению всей системы просвещения, к которому вынуж­ дены были присоединиться, по крайней мере частично, также и иезуиты. Несколько позднее важным событием в этой области стало осно­ вание Станиславом Августом Рыцарской шко­ лы также в Варшаве (1766 г.). Реформы при­ несли обновление методов и содержания обучения (экспериментальная физика, новая история, польский язык, современные иностран­ ные языки и т. д., а также новая программа воспитания молодежи в гражданском и патрио­ тическом духе). Однако наиболее основатель­ ный перелом в просвещении, а также в высшем образовании была призвана совершить только Эдукационная комиссия.
Наряду с преобразованиями в области про­ свещения в 60-х годах появляются публикации, в которых имелись первые наметки новой кон­ цепции науки, нанесшие значительный урон обветшавшей схоластике, продолжавшей господствовать в системе среднего и высшего образования. Прежде всего в этой связи необ­ ходимо отметить два новых учебника по фи­ зике. Автором одного из них - «Физика, под­ тверждаемая опытами» (1764)-был профессор философии и математики в пиарском училище Самуэль Хрусцковский, а второго - «Опыты над чувственными вещами» (1765- 1770) - Юзеф Рогалинский, преподаватель эксперимен­ тальной физики в иезуитской коллегии в По­ знани. Оба этих автора порывают со схоласти­ ческой программой физики как части филосо­ фии, являвшейся по своей сути спекулятивной метафизикой. Отбросив чисто вербальную и полностью бесполезную спекуляцию, опирав­ шуюся на философию Фомы Аквинского, на­ званные авторы обращаются к проблемам, кото­ рые вставали в процессе наблюдения и экспе­ римента. Само решение этих проблем они также основывают на эксперименте. Их учеб­ ники были первой попыткой установления кон­ такта с новой наукой. Они вводили в польскую культуру то новое течение современной им ме­ тодологии наук, которое берет начало от Гали­ лея и Ньютона (см. 86, 125- 128).
В это же время Марцин Свентковский опуб­ ликовал труд «Prodromus Polonus...» (Бер­ лин- Вроцлав, 1766), в котором он выступил с защитой ценности науки и ее независимости от теологии и политики. Свентковский популя­ ризировал принципы теории науки и методы научного познания, которые он черпал прежде всего из сочинений Ф. Бэкона (см. 92, 41-42, 243-291).
Однако все это было лишь сигналом к той фронтальной битве за возрождение отечествен­ ной науки, которую несколько позднее поведут Коллонтай, Ян Снядецкнй и другие деятели Просвещения, программа борьбы и достижения которых в этой области принесут качественно отличное, новое содержание по сравнению с ранним Просвещением. Уже в период, когда Коллонтай выступил в качестве инициатора ре­ формы Краковской академии, он стремился не к улучшению схоластической системы науки и обучения, а к ее полному уничтожению, а также реализации совершенно новой концепции науки и образования.
В 1750- 1770 гг. прогрессивные учителя, уче­ ные и публицисты пытались ввести в науку и школьное образование некоторые новые эле­ менты, но не противопоставляли свои позиции решительным образом фидеизму и схоластике. Речь шла по сути дела о поправках, устранении слишком разительных анахронизмов (см. 43, а также 31). Философской основой всех этих преобразований, подготавливавших почву для более существенных перемен, являлось так на­ зываемое обновление философии в духе концеп­ ции philosophiae recentiorum [10], которая была робкой попыткой ревизии установленного кано­ на философских авторитетов. Благодаря уси­ лиям сторонников такой философии в школь­ ные программы начала проникать информация о взглядах «новых» мыслителей - Ф. Бэкона, Декарта, Гассенди, Локка и даже Лейбница и Монтескье. Наиболее выдающимися предста­ вителями польской philosophiae recentiorum признаны Антоний Вишневский из пиарского училища («Propositiones philosophiae ex phisica rccentiorum», 1746) и Вавжинец Митплер де Колоф, неутомимый издатель и редактор многочисленных журналов («Варшавская библиотека», «Acta Litteraria», «Новые экономические и научные известия», «Монитор»). Эти польские ученые пропагандировали «новую философию» в духе системы X. Вольфа, подражавшего Лейбницу.
Для Коллонтая позиции «новой философии» по вопросам науки и просвещения были цен­ ным исходным пунктом, но из-за их компро- миссности по отношению к традиции они его уже не удовлетворяли. Его целью становится фронтальная атака против вырождающейся схоластики во имя науки, освобожденной от теологии и религии, - науки, призванием кото­ рой должно было стать активное формирование индивидуальной и общественной жизни. Эта новая концепция развивалась на почве уже упоминавшихся раннепросветительских стремлений к восстановлению ценности науки. Но ее главным обоснованием была коперникианская традиция. Борьба за признание гелиоцентри­ ческой теории Коперника началась уже в сере­ дине века. Однако только деятельность Я. Сня- децкого в этой области обеспечила ей решитель­ ную победу («Похвала Николаю Копернику» (1782) и расширенный вариант этой работы - «О Копернике» (1802)). Но речь шла не только о самом гелиоцентризме. Коллонтай и его сторон­ ники видели в коперникианской научной тради­ ции образец, достойный продолжения в совре­ менных им условиях с более общей точки зрения. Переворот в философии и естествозна­ нии, осуществленный Коперником, выросшим в Польше и получившим образование в поль­ ском университете, был для них «неоспоримым свидетельством» того, что польская наука «имела творческий дух и не удовлетворялась никогда теми науками, которые были оставлены ей далеким прошлым» (25, 156).
Прежде чем перейти к рассмотрению главных элементов коллонтаевской концепции науки и просвещения, обратим внимание на его собст­ венные научные исследования.

ΚΟΛΛΟНТАЙ КАК УЧЕНЫЙ

Уже в первое десятилетие общественной дея­ тельности (1776-1786) Коллонтай проявил себя как выдающийся реформатор и организа­ тор школы и науки. Вместе с тем в нем с само­ го начала удивительным образом сочетался деятель и политик, что снискало ему в будущем славу «мастера политических дел», с темпера­ ментом и позицией ученого. Миссия инспекции, а затем и реформы Краковской академии, до­ веренная Эдукационной комиссией молодому краковскому канонику, потребовала не только знаний, но и прежде всего организаторских способностей, которые были условием успеха при осуществлении планов коренных изменений в той среде, которая в сохранении своего ста­ туса опиралась на вековые традиции и интере­ сы многочисленных и влиятельных церковных, академических и политических кругов.
Столкновение с ними было неизбежным. Раз­ работанное Коллонтаем еще во время приезда в 1776 г. положение «О введении полезных наук в Краковскую академию и основании се­ минара для учителей воеводских школ» вызва­ ло острое противодействие папского нунция в Варшаве (см. 62). Позднее, уже во время работы над реформой Краковской академии, консервативно настроенные церковно-академи­ ческие круги подняли шумную кампанию про­ тив Коллонтая. Подробное описание этой кам­ пании в одном из своих сочинений Коллонтай предварил замечаниями, свидетельствующими о том, как ясно осознавал он значение и нова­ торство предпринятого им дела. Приведем здесь выдержку из этих замечаний, характеризую­ щих идейную и научную позиции Коллонтая: «Не было еще ни одной реформы среди людей, которая не стала бы причиной притеснения и пре­ следования тех, кто ее осуществлял. Люди, являвшиеся друзьями добра, всегда станови­ лись жертвой ненависти, зависти и укоренив­ шейся ошибки. Тот, кто осмеливался идти этой дорогой, обрекал себя на всеобщую ненависть современников; работая на благо будущего, он вынужден был осознать то, что ему, принявше­ му на себя трудную обязанность реформатора, необходимо отказаться от радости жизни, ко­ торую никто не ценил... Такова была судьба всех реформаторов среди людей, такая же судь­ ба встретила и меня в 1781 г.» (31, 31).
Несмотря на это, никому не известный моло­ дой человек сумел осуществить реформу Кра­ ковской академии (акт объявления реформы состоялся 29 сентября 1780 г.) и стать ректо­ ром (в июле 1782 г.). Конечно, он действовал под руководством прогрессивных членов Эду- кационной комиссии, но решающее значение имел все-таки талант Коллонтая в области поиска, организации и руководства коллективом людей - энтузиастов новой школы и развития науки, способных организаторов и ученых. Это был тот самый талант, который позднее поможет созданию коллектива знаменитой «коллонтаевской кузницы» и первых форм современ­ ной политической партии в Польше. К коллек­ тиву, созданному им в Кракове, принадлежали прежде всего ровесники молодого ректора - Я. Снядецкий (род. в 1756 г.) и Я. Яскевич (род. в 1750 г.). Но рядом.с ними вырастал более широкий круг отыскиваемых, обучаемых в стране и за границей, а затем вводимых в академическую иерархию молодых учителей и исследователей, которые стали первым в Польше поколением светской научной интеллигенции.
Тогда и именно в этом кругу сформирова­ лись образцы ученых и учителей постоянно жи­ вой традиции польской науки и просвещения, продолжающейся до сегодняшнего дня. Это по­ коление Коллонтаев, Снядецких и Сташицев создало и укрепило в польской культуре образ­ цы научной добросовестности, верности истине и одновременно примеры того, как надо забо­ титься о судьбах народной культуры. Следует также обратить внимание на то, что это было первое в истории Польши поколение ученых, которое развивало науку на польском языке. Следовательно, этому поколению принадлежит заслуга создания польского научного языка.
Коллонтай с самого начала выступил как ученый, методически осуществлявший работу по выработке собственных приемов и методов научного исследования. В программных прин­ ципах его реформы нашли отражение новатор­ ские идеи. Краковский (Ягеллонский) универ­ ситет был призван стать важным звеном (в том числе и административным) структуры всей высшей школы, местом формирования преподавательских и профессиональных кадров для страны, а также центром организованной науч­ но-исследовательской работы. Назначение уни­ верситета Коллонтай рассматривал с точки зрения просветительского понимания роли на­ уки и школы в общественной жизни. Обосно­ вав роль науки, ее общественное призвание, Коллонтай уже в начале своей творческой дея­ тельности выступил не только как новатор, но и как зрелый теоретик. Это достоинство Коллонтая высоко оценили его современники, в частности Я. Снядецкий, что показывается в работе М. Хамцувны (см. 43, XII-XVIII).
К сожалению, не слишком много осталось сведений об обучении самого Коллонтая в пе­ риод, предшествовавший его вступлению на арену политической жизни. Мало что можно было бы добавить к тем сведениям о его обра­ зовании, которые уже изложены во введении. Хорошо известно только, что он получил осно­ вательное образование в области правовых наук, истории и философии. Во время пребы­ вания в Италии Коллонтай имел возможность познакомиться ближе с французской и итальян­ ской просветительской литературой; очевидно, там же он столкнулся с сочинениями физио­ кратов, доктрина которых оказала довольно сильное влияние на его собственную философию.
Удивительным является тот факт, что, ока­ завшись в Кракове на поприще реформаторской деятельности, Коллонтай находит силы и вре­ мя для проведения собственных научных иссле­ дований. Уже тогда он начал систематически собирать материал по истории науки и школы в Польше. В результате он основательно исследовал университетские архивы и составил акты и дневники, образовавшие полноценный материал по истории Краковской академии. Эти материалы, собранные «в четырех толстых то­ мах, in folio», как писал он Я. Снядецкому, за­ терялись во время его заключения в австрий­ ских тюрьмах, и позднейшие их поиски оказа­ лись безрезультатными. По той же причине не появилось и задуманное им сочинение об «исто­ рии наук» в Польше. Но даже то, что сделал Коллонтай в этой области, обеспечило ему имя одного из главных создателей польской исто­ риографии науки и школы, где его влияние сказывается и до сегодняшнего дня. Если до­ бавить, что будущий автор «Физическо-мораль- ного порядка» проявлял также интерес к минера­ логии и геологии, то можно представить более или менее полную картину его научного творчества.
После отъезда из Кракова Коллонтая пол­ ностью захватила на целый ряд лет интенсив­ ная и бурная политическая, публицистическая и государственная деятельность. Но даже и в этот период, а затем во время его заточения в авст­ рийских тюрьмах Коллонтай продолжал обшир­ ные исследования в области права, истории, фи­ лософии и экономики, о чем свидетельствует его публицистика. В последнее десятилетие сво­ ей жизни (1802- 1812) Коллонтай снова вер­ нулся к просветительской и научной деятельно­ сти (создание Кременецкого лицея, вторая ре­ форма Краковской академии уже в период су­ ществования Варшавского княжества).
Таким образом, Коллонтай был ученым-энциклопедистом, оставившим самостоятельное наследие во многих областях научного знания. Эту сторону его творчества следует особенно подчеркнуть, поскольку она зачастую нивелировалась либо вообще опускалась некоторыми представителями буржуазной историографии. Причиной этому было то, что «мастер политических дел» не соответствовал мелкобуржуазному идеалу кабинетного ученого. В качестве недостатка ему вменялось то, что он страстно включался в политические битвы своего времени и это якобы снижало ценность «чисто научных» его поисков и решений (см. 48, 123).
Конечно, следует согласиться, что политиче­ ская и публицистическая деятельность Коллон­ тая мешала его научному творчеству, но вместе с тем это влияние иногда было решающим в его теоретическом новаторстве. В частности, его творческие философско-исторические концепции были отчетливым результатом его активного включения в ход исторических событий. Ко­ нечно, можно указать на такие черты его взгля­ дов и научных концепций, которые потеряли свою ясность и теоретическую последователь­ ность вследствие недостаточной приближенно­ сти автора к исследуемым явлениям. Но в целом практическая деятельность Коллонтая расшири­ ла круг его наблюдений и опыта и способство­ вала многосторонности его интересов, обеспечив ему удобную позицию для глубокого проникно­ вения в предмет исследования.
При современном разделении наук и далеко зашедшей специализации Коллонтай удивляет разнообразием своих интересов и самостоятель­ ными достижениями в отдельных областях зна­ ния, которые своей ценностью и значимостью выходили неоднократно за рамки тех научных перспектив, которые были очерчены его време нем. Главной сферой научного творчества Кол­ лонтая были, конечно, общественные науки. Но он отнюдь не ограничивался какой-нибудь од­ ной из этих дисциплин. Его научные достиже­ ния принадлежат сегодня к ценной традиции многих общественных наук. Польская наука о государстве и праве нашла в нем достойного продолжателя идей Анджея Ф . Моджевского, что аргументированно показано, например, в од­ ной из работ исследователя эпохи Просвещения, и в частности творчества Коллонтая, К. Опале- ка (см. 72). В тесной связи с этой наукой (впрочем, иногда не разграничивая отчетливо предмета права от предмета морали) Коллонтай развивал систему этики, которая была изложе­ на в работе «Физическо-моральный порядок». В области политической экономии, восприняв ряд идей французских физиократов, Коллонтай вместе с тем подверг критике эту экономиче­ скую школу, провозглашая, что труд и челове­ ческая рука являются в такой же степени, как и природа, источником общественного богатст­ ва, что не только в сфере сельского хозяйства и добывающей промышленности, но также и в ремесленничестве и перерабатывающей промыш­ ленности труд работника создает новые стоимо­ сти. «Коллонтай говорит здесь именно то, что должна была в дальнейшем развить классиче­ ская политическая экономия», - напишет впо­ следствии выдающийся польский марксист Юли­ ан Мархлевский (70, 111).
В теории «физическо-морального порядка» и в понимании истории нашли отражение гумани­ стические интересы Коллонтая. Его новаторст­ во проявилось в результатах многолетних исто­ рических исследований и опыта. Так, в области историографии творчество автора «Критического разбора основ истории» дало начало той фа­ зе развития польской исторической науки, кото­ рая в недалеком будущем должна будет прине­ сти труды Лелевеля (см. 47, 300-301). Побоч­ ным следствием исторических исследований Кол­ лонтая явились зачатки родственных дисциплин. В особенности большое значение имеют в дан­ ном случае его размышления и исследователь­ ская программа в области энтографии, которая вообще до него не существовала в Польше как особая сфера научных исследований (см. 85).
Коллонтай был достойным сыном «эпохи све­ тил» благодаря огромному размаху своей дея­ тельности и научного творчества. Несмотря на то что естествознание никогда не было в цент­ ре его интересов, все же в этой области он оста­ вил прочный след, выдвинув, по его словам, «со­ вершенно новую геологическую гипотезу» о не­ престанной изменяемости поверхности земного шара под воздействием естественных физических причин [11]. Гипотеза подобного масштаба и зна­ чения, являющаяся провозвестницей теории эво­ люционизма в геологии, не могла, конечно, воз­ никнуть случайным образом, без основательных и длительных исследований, без учета результа­ тов геологических поисков и глубоких размышлений над всей этой проблематикой и связанной с ней литературой.
Примечательно и, пожалуй, не случайно, что геология, минералогия и другие родственные им дисциплины стали особой областью интересов Коллонтая среди естественных наук. Оказыва­ ется в данном вопросе польский ученый следовал «моде» на геологию, весьма распространенной то­ гда в Европе. Бюффон, Вольтер, Гольбахи Дидро во Франции, Хьютон в Англии, Ломоносов в Рос­ сии, Гёте в Германии, а в Польше - Коллонтай, Сташиц, Ян и Енджей Снядецкие (здесь назва­ ны только крупнейшие ученые того времени) осуществляли исследования и писали работы, касающиеся геологии. Одним из проявлений этого веяния было, между прочим, коллекцио­ нирование минералов. Для тогдашних салонов обладание «кабинетом минералогии» или разно­ образной и систематически упорядоченной кол­ лекцией минералов было таким же честолюби­ вым делом, как обладание «кабинетом медалей» или галереей портретов. Коллонтай также заку­ пил в 1792 г. в Дрездене «кабинет минерало­ гии», который в двенадцати ящиках был от­ правлен в Варшаву (позже, в 1804 г., Коллон­ тай подарил его только что открытому тогда Кременецкому лицею). Однако в данном случае не может быть и речи о жертве, приносимой на алтарь салонного снобизма, потому что уже во время краковской реформы Коллонтай призы­ вал и сам проводил геологические изыскания в районе Краковского и Сандомирского воеводств, а упоминавшаяся дрезденская сделка была свя­ зана с исследованиями в области естественной истории, проводимыми под руководством князя- подканцлера в Саксонии в первые месяцы эмиграции после победы контрреволюционной Тарговицкой конференции [12].
Причины европейской популярности геологии в X V III в. понятны уже хотя бы потому, что зарождение капиталистической промышленности требовало полезных ископаемых, а их поиски и добыча вдохновляли на геологические исследо­ вания. Не является здесь исключением и Кол­ лонтай. Так как в результате первого раздела Польши рудники в Величке и Бохниче оказались вне границ Речи Посполитой, были предприня­ ты поиски новых залежей соли. Участие в этих работах было для Коллонтая первым случаем, дававшим ему возможность практических гео­ логических изысканий. Однако практические об­ стоятельства не объясняют полностью, почему геология явилась предметом всеобщего интереса мыслителей и писателей, не относящихся к чис­ лу специалистов в этой области.
Тайна этого интереса к геологии заключалась, очевидно, в том обстоятельстве, что результаты наук о Земле играли тогда больше, чем когда- либо, особую роль в конструировании мировоз­ зрения и стали ареной принципиальных фило­ софских конфликтов. Можно было бы сказать, что геология играла тогда роль, аналогичную той, какую сыграли астрономия и механика на пороге Нового времени; она стала наукой, ко­ торая приобрела особую мировоззренческую значимость. Ее положения и наблюдения ока­ зывались решающими аргументами и материа­ лами при формировании просветительско-мате риалистической картины мира, а также в борь­ бе против традиционной, и в особенности рели­ гиозной, метафизики, ведь геология компроме­ тировала тогда главные представления о мире, сформулированные и санкционированные Свя­ щенным писанием и христианской традицией. Должно было пройти целое столетие, прежде чем католическая апологетика хоть как-то «спра­ вилась» с хлопотливыми последствиями «геоло­ гического наступления». Но это произошло только тогда, когда уже новый грозный против­ ник, в некотором смысле преемник просветитель­ ских традиций естественной истории и геологии - эволюционизм Дарвина оказался перед дверями церкви.
В этой связи становится понятным, что гео­ логические исследования Коллонтая не являют­ ся лишь увлечением оригинального государствен­ ного деятеля и гуманиста. Они прежде всего отражали его подлинное участие в духовной жизни той эпохи. Коллонтай, как мало кто в его время, был способен к более глубоким раз­ мышлениям о науке и ее роли в общественной жизни. Видные польские ученые высоко оцени­ ли его компетентность в этой области. Напри­ мер, Я. Снядецкий писал о своем друге и рек­ торе Краковского университета: «О том, чего он не изучал либо не совсем понимал, Коллон­ тай не судил. Но он быстро исследовал то, что его интересовало; уловив принципиальные поло­ жения, он был способен их развить. Благодаря этой способности он выработал ясную картину наук и удачный способ рассуждения о них» (93, 73). На ту же его черту обращал внима­ ние также Тадеуш Чацкий, писавший, что Кол­ лонтай «дал стране логику науки» (23, 2, 344- 345). Выражения «общая картина наук» и «логика науки»- это приблизительно то, что в на­ шем сегодняшнем языке означает теорию и ме­ тодологию наук. Таким образом, уже его со­ временники высоко ценили результаты теорети­ ческих исследований Коллонтая по вопросам на­ уки и просвещения.
С целью более полной характеристики фило­ софии Коллонтая представляется необходимым охарактеризовать развитую им «общую карти­ ну наук» хотя бы уже потому, что она показы­ вает взгляды Коллонтая по вопросу о связи философии и конкретных наук. Более того, об­ щие взгляды на науку сами по себе были не­ обычайно важной частью просветительского ми­ ровоззрения, ведь это был век «Энциклопедии», великого толкового словаря наук, который яв­ лялся чем-то вроде философской суммы той эпохи. Наука должна была быть вознесена на пьедестал вместо отброшенного бесповоротно «болвана схоластики», фанатизма и предрассуд­ ков. Сама «наука, а также просвещение стали предметом философской рефлексии и вошли в ряд ценностей, вокруг которых разгорались основные умственные контроверзы эпохи. От­ сюда также и размышления Коллонтая о сущ­ ности и генезисе науки, ее функциях и общест­ венном значении стали одной из основополагаю­ щих частей его философии.

НАУКА И ОБЩЕСТВЕННАЯ ЖИЗНЬ

Всем мыслителям - от Ф. Бэкона и Декарта - путь в борьбе со схоластикой освещала идея связи науки с жизнью, с практической борьбой человека, направленной на покорение стихийных сил природы и за справедливое устройство жиз­ ни. Эта идея в своем классическом виде имела мало общего с узко понимаемым прагматизмом. Являясь отражением классовых запросов раз­ вивающейся буржуазии, она органически соче­ талась с совершенно новым пониманием места и призвания человека в мире, а также с револю­ ционным изменением критериев ценностей куль­ туры. В общем с некоторым упрощением можно сказать: идея связи науки с жизнью вытекала из предпосылки, гласящей, что человек сам соз­ дает собственный мир, а наука является глав­ ным орудием его творческой активности.
В этом общем течении европейской культуры, соединившем в себе науку и философию, нахо­ дит свое место и коллонтаевская теория науки и просвещения. Признание науки орудием уни­ версального творчества человека, а не придат­ ком теологии вдохновляло на поиски и решения, касающиеся генезиса науки как общественного явления.
Вот что писал по этому поводу сам Коллон­ тай: «Не само по себе любопытство человека было причиной создания астрономии... а... по­ требность. Разделение земли привело к откры­ тию законов геометрии, богатства и торговля вызвали необходимость арифметики, строитель­ ство и передвижение тяжестей породили меха­ нику, раны и болезни заставили искать лечеб­ ные свойства трав и познать строение челове­ ческого тела, что в конечном счете привело к возникновению ботаники, анатомии и лекарско­ го искусства. Точно таким же образом переме­ ны времен года, вместе с ними полевые работы и забота о запасах, необходимых для жизни, а также желание знать о прошедшем и будущем времени и стремление обеспечить себе уверен­ ность в точном месте нахождения на просторах моря либо земли и другие подобные потребно­ сти были наиболее сильными стимулами, побу­ дившими к открытию астрономии... само по се­ бе любопытство не привело бы человека ни к чему, кроме удивления, если бы потребность не принудила его к поиску настоящей выгоды из этого, так удивляющего его порядка» (33, 426-427).
Таким образом, науки родились благодаря практическим потребностям и возникли в той очередности, которую диктовали эти потребно­ сти. Обобщенное научное знание понималось как продукт длительного развития частных на­ ук, опирающихся на наблюдение и чувственный опыт. Только на этой основе стала возможной философия. Что касается теологии и ее различ­ ных систем, то она могла возникнуть только на почве философских домыслов; поэтому она тоже может пользоваться наукой, но сама не являет­ ся наукой в свойственном этому термину значении.
Основная идея, выдвинутая Коллонтаем, ка­ сается связи между фактом возникновения на­ уки и необходимостью удовлетворения матери­ альных потребностей общества. Наиболее важ­ ными среди них являются пища, одежда, жили­ ще и орудия труда (30, 44-48). Это они за­ ставили человека решать конкретные, все более сложные познавательные проблемы, приведя в конечном счете к возникновению научного зна­ ния. Этот взгляд не был чем-то новым во вре­ мена Просвещения; он высказывался многими мыслителями как в Польше, так, например, и во Франции. Его высказывает Сташиц в «Человеческом роде» (89, 17), а также Я. Снядецкий в работах по астрономии.
Коллонтай сформулировал свою точку зрения по вопросу о генезисе науки, полемизируя с видным французским астрономом Жаном-Силь- веном Байли (1736- 1793), автором «Истории древней астрономии». Байли доказывал, что астрономия обязана своим возникновением бес­ корыстному любопытству человека, в то же время он выдвинул программу построения аст­ рономии как геометрико-дедуктивной науки, что было неприемлемо с точки зрения эмпиризма, который отстаивал Коллонтай, чьи взгляды на генезис науки уклонялись не столько в мето­ дологическую, сколько в мировоззренческую и философскую проблематику. Это наглядно пока­ зывает сопоставление точек зрения польского мыслителя и Ж. Д'Аламбера (1717- 1783). Французский математик изложил свои взгля­ ды по этому вопросу в известной вступительной статье к «Энциклопедии». И хотя Коллонтай очень высоко ценил это сочинение (оно находи­ лось в его личной библиотеке с самого начала научной работы), однако по вопросу о проис­ хождении науки он не пошел за взглядами Д'Аламбера.
Д'Аламбер доказывал, что все науки взяли свое начало от двух практических занятий - сельского хозяйства и медицины, которые созда­ ла «необходимость обеспечить наше собствен­ ное тело от страдания и разрушения» (37, 102). Но дальше он говорит, что «рассудок, при­ ученный к размышлению и жаждущий извлечь из него какие-нибудь плоды, должен был тогда находить своего рода помощь в открытии свойств тел исключительно из любознательности, - открытии, область которого бесконечна» (там же, 105).
Принимая в принципе утилитаристскую концепцию генезиса науки, Д 'Аламбер подчер­ кивает, однако, что со временем научная работа стала автономным занятием, мотивируемым бес­ корыстной умственной любознательностью. Уже физика, по его мнению, возникла и развилась, благодаря чистой любви к знанию.
Сегодня мы знаем, что развитие науки де­ терминировано материальными условиями об­ щественного бытия, способом производства, су­ ществующим на данном уровне развития об­ щества.
В просветительском споре о происхождении науки Коллонтай в противовес взглядам таких ученых, как Байли или Д 'Аламбер, последова­ тельно отстаивал утилитаристскую концепцию. Оказывается, его решительная последователь­ ность по этому вопросу определялась ситуаци­ ей, сложившейся в польской науке во второй половине X V III в. Речь идет о том, что глав­ ным препятствием на пути ее развития была обветшавшая схоластика. Признание автоном­ ной ценности неутилитарных факторов при ре­ шении вопроса о генезисе науки давало возмож­ ность реабилитации той точки зрения, которая выводила науку из провидения и из бескорыст­ ного увлечения делом творца, что привело бы к опасным практическим последствиям для то­ гдашнего развития науки. Такая концепция способствовала бы утверждению понимания на­ уки как придатка теологии и лишила бы ее на­ стоящего достоинства и возможности влиять на общественную жизнь.
В конце своей творческой деятельности (1799- 1800) Коллонтай сформировал тезис о происхождении науки, который явился не толь­ ко итогом многолетних исследований автора по истории науки и просвещения, но и результа­ том его практической борьбы за преобразование польской науки. Этот тезис - часть общей кон­ цепции Коллонтая о сущности и общественной функции науки.
По его мнению, наука с точки зрения ее ге­ незиса и содержания не является пустой заба­ вой любопытного ума. Наука заблуждается и, наконец, приходит в упадок там, где она позво­ ляет столкнуть себя на путь «исследования» пу­ стых и бесполезных проблем.
Коллонтай отказывается квалифицировать в качестве научных любые проблемы и ответы, которые не поддаются эмпирической проверке. Научность общих понятий должна быть доказа­ на методом сведения их к чувственным представ­ лениям и впечатлениям. Эта точка зрения, тео­ ретические основы которой (о чем подробнее пойдет речь в третьей главе) содержались в ши­ роко развитой эпистемологической системе рас- суждений польского ученого, не исключала осо­ бой ценности гипотез и научных теорий. В то же время она означала отрицание научного со­ держания теологии и схоластической метафи­ зики.
Отметим здесь только в общем виде эту дис­ квалификацию теологии как науки, вытекаю­ щую из практического и утилитаристского по­ нимания Коллонтаем назначения науки в обще­ стве. Он многократно и прямо высказывал это мнение, даже не прибегая к применяемой им обычно осторожности формулировок, вызванной тактическими соображениями защиты от контратак церковных апологетов.
Таким образом, наука не является пустой за­ бавой ума; она не обязана исполнять предпи­ санные ей апологетикой функции служанки тео­ логии. Задачами науки, по мнению Коллонтая, является познание объективных процессов, а также законов существования и развития окру­ жающих человека явлений, - познание, пресле­ дующее в конечном счете цель более лучшего и более успешного удовлетворения потребностей че­ ловека, а также устройства мира согласно требова­ ниям разума. Поэтому одним из основных по­ стулатов в его борьбе за возрождение науки в Польше явилось требование налаживания связи науки и всей системы просвещения с политиче­ ской и экономической жизнью страны. Коллон­ тай был далек от допросветительского узкоути­ литарного, а также морализаторского понимания этого требования. Связь науки с жизнью была призвана способствовать не только рационали­ зации сельскохозяйственного производства и исправлению нравов, но также укреплению по­ литики на научных основах и улучшению управ­ ления общественной жизнью на рациональных принципах.
На основе многочисленных высказываний Коллонтая можно показать, что науку и просве­ щение он истолковывал как панацею от различ­ ных болезней, мучающих растерзанную магнат­ ской анархией Речь Посполитую. «Просвеще­ ние,-читаем мы у него,-придает всем народам... истинные черты... Следовательно, каждый пи­ шущий историю какого-нибудь народа прежде всего должен дать представление о его просве­ щении, если он хочет расположить читателя к справедливому суждению о причинах тех событий, описание которых он найдет в его истории» (16, 449).
Это фрагмент из сочинения «Состояние про­ свещения», в заголовке которого имеется само слово «просвещение». Правда, здесь оно носит характер обычного названия, а не термина, пред­ назначенного для обозначения определенной эпохи в истории европейской культуры. Лишь значительно позднее привилось его употребле­ ние для объяснения того круга идей в области культуры, который исторически связан с опре­ деленным периодом развития Польши. Во Франции эквивалентом термина «просвещение» является Siècle des Lymieres, в Англии - en­ lightenment, в Германии - Aufklärung. В сло­ варе Коллонтая «просвещение» было просто од­ ной из основных категорий его размышлений о человеке и обществе; здесь оно приобретает значение символа благодаря тому обстоятельст­ ву, что позже стало наименованием целой эпохи. «Просвещение» Коллонтай понимает очень ши­ роко. Возможно, эквивалентом этого термина, по содержанию наиболее близким его понима­ нию, является «умственная культура», которую следует истолковывать как систему частных и общественных учреждений (школы, центры на­ учных исследований, библиотеки, издательства, музейно-архивные хранилища, религиозные ин­ ституты и т. п.), как язык и литературу, искус­ ство, нравы и обычаи, распространение и уро­ вень использования научного знания в индиви­ дуальной и общественной жизни. При этом «просвещение» было, конечно, понятием одно­ значно позитивным, оно отрицало «ошибку», «предрассудок» и т. п. Отсюда понятно, что эта категория не только служила для описания культуры, но и прежде всего использовалась для характеристики программы желаемого направления развития культуры. Кризисный характер эпохи переживался как переход от не­ вежества и господствующего повсюду «мнения» к обществу «просвещенному», руководствующе­ муся научным знанием в коллективной и ин­ дивидуальной жизни. В этом проявлялись ощу­ щение конца эпохи бессознательного и темного наследия в истории человечества и вера в нача­ ло новой эпохи и света. Отсюда «просвещение» у Коллонтая означает также «прогресс света», широкую популяризацию знания, которое при­ звано было стать главным инструментом улуч­ шения и обогащения жизни как в материальном, так и в моральном порядке.
Принципиальной составной частью просвеще­ ния, по Коллонтаю, является поэтому наука как необходимое живительное начало в общественной жизни.
Итак, умственная культура, наука и просве­ щение должны были бы принадлежать к основ­ ным факторам, детерминирующим развитие об­ щества; в их развитии или упадке следовало бы видеть причины развития или упадка государ­ ства и народов. Эта полная просветительского пафоса благородная вера в преобразующую мощь науки и просвещения нашла выражение в творениях Коллонтая. Именно она в значитель­ ной степени оказала решающее влияние также на его участие в борьбе за преобразование всей системы образования в стране вплоть до глав­ ных школ - Краковского и Виленского универ­ ситетов. Его участие в этой борьбе символично: Коллонтай начинает свою общественную дея тельность с реформы Краковской академии, и последние годы его жизни также посвящены ор­ ганизации Кременецкого лицея и вторичной ре­ форме Главной краковской школы. Это вырази­ тельное сочетание событий проливает свет на коллонтаевское понимание роли и значения на­ уки в общественной жизни. Чему же, по его мнению, наука и просвещение должны были служить и какие проблемы решать?
В выступлениях и публикациях Коллонтая, относящихся к периоду его работы в Эдукаци- онной комиссии, непрестанно пробивалась мысль, что исправление образования является главным условием ликвидации шляхетско-маг- натской анархии, превращения Польши в неза­ висимую и управляемую страну. Единые прин­ ципы государственного руководства школьным образованием и воспитанием были призваны обеспечить высокий уровень гражданской мо­ рали новых поколений поляков. Таким спосо­ бом должно было осуществиться укрепление па­ дающей шляхетской государственности. Уверен­ ность в этом Коллонтай высказывает, в частно­ сти, в речи на открытии Владиславовских школ и в особенности в «Письмах анонима» (см. 28, 2, 88).
Развитие науки и рост просвещения должны были поднять Речь Посполитую из экономиче­ ского упадка. «Никогда здешние города,- под­ черкивал Коллонтай в одном из писем к Чац­ кому,- не смогут подняться из своих руин и из своей глубокой никчемности, если в них не будут воспитаны просвещенные руководители и граждане, из которых первые будут способны к управлению, а вторые - к разнообразным ви­ дам промышленности» (23, 1, 302).
Но чтобы выполнить эти задачи, наука и обу­ чение должны быть тесно связаны с практикой, с производством. На протяжении многих лет Коллонтай советовал, чтобы в тех городах, где имелись средние или высшие школы, читались лекции по механике на польском языке для ре­ месленников в дни, свободные от работы. Во время этих лекций «после доступного изложе­ ния теории учитель должен приступить к объ­ яснению устройства машин и лучших каждой в своем роде их моделей. Такой курс обучения для каждого хорошо организованного государ­ ства является весьма необходимым. Потребность в подобном обучении дает о себе знать всегда в сельском хозяйстве, а также при открытии фаб­ рик и организации различных ремесел. Совер­ шенство этого обучения будет зависеть от де­ монстрации наилучших моделей, от их ясного описания и от объяснения причин, почему одни из них лучше других; такое простое объяснение просвещает головы ремесленников и приводит их к изобретательству новых машин либо к улучшению уже изобретенных» (там же, 147). Наука должна работать на потребности эконо­ мического развития и решать конкретные проб­ лемы, которые выдвигает практика. Поэтому Коллонтай настаивал на том, чтобы представи­ тели естественных наук занимались конкретны­ ми проблемами механики, геологии, ботаники, медицины и т. д. В своем мемориале о рефор­ ме Краковской академии он предписывает, что­ бы Главная школа требовала от своих профес­ соров решения экономически важных практиче­ ских вопросов: «например, о поисках соли, как ее искать, каков ее состав, каковы признаки, по которым ее можно отыскать и т. п.» (24, 77). Исследования по этим проблемам должны проводиться учеными разных родственных специ­ альностей. Результатом этих исследований дол­ жны явиться труды, дающие решение наиболее жгучих проблем, выдвигаемых промышленно­ стью и сельским хозяйством.
Подобным же образом и сельские учителя должны отказаться от бесплодного морализатор­ ства и обучения, чаще всего не дающего прак­ тических результатов, а также от начетничества и примитивных расчетов. Наряду с преподава­ нием общеобразовательных предметов сельская школа должна быть звеном распространения сельскохозяйственной культуры. Поэтому сель­ ский учитель должен быть также и «земледель­ цем... ибо для чего же тогда нужна его школа... для чего же были бы нужны его лекции, если бы он обучал только теории... он должен вести земледелие лучше, чем все остальные» (23, /, 333-334).
Это понимание задач науки и просвещения было поистине новаторским. Впрочем, Коллон­ тай отдавал себе в этом отчет, когда писал, что старые ученые и профессора, привыкшие к схо­ ластической традиции в науке, окажутся неспо­ собными реализовать этот переворот. Приглаше­ ние профессоров из-за границы также не раз­ решит проблемы, ибо они не знают польского языка и, что самое главное, не знают страны и ее политических, а также экономических по­ требностей. Следовательно, необходимо как можно быстрее воспитать кадры учителей и уче­ ных, которые обладали бы «широкими знания­ ми» и которые одновременно могли бы «все теории тщательно проверить экспериментально» (там же, 150).
Коллонтай много сделал для подготовки но­ вых научных кадров не только благодаря ре­ формам в системе образования, позволившим обнаружить и развить новые таланты, но и бла­ годаря его поискам людей, способных к наукам и «свободных от влияния» поповщины, и заботе о них. Организация стипендий для загранично­ го обучения, забота о молодых ученых способ­ ствовали подготовке целого поколения выдаю­ щихся исследователей и популяризаторов естест­ вознания, ориентированного на решение прак­ тических задач. Братья Снядецкие, Я. Яскевич, Ф . Радваньский - вот лишь некоторые видные представители этого нового поколения. Я. Сня- децкий писал, что Коллонтай умел придать на­ учной работе настоящее практическое направле­ ние «благодаря умелому подбору людей, благо­ даря способности вызвать у них желание иссле­ довать и трудиться, благодаря использованию их мысли, совета и знаний» (93, 61).
Таким образом, взгляды Коллонтая на нау­ ку и его реформаторская деятельность в этой области имели не только огромное теоретиче­ ское, но и практическое значение, ибо они уже относительно быстро начали давать обильные плоды. Конечно, это было заслугой не только Коллонтая, однако он принадлежал к тем мыс­ лителям польского Просвещения, которые внес­ ли большой вклад в дело «умственного перево­ рота», выделив главные направления развития науки в свою эпоху.
Идея связи науки с жизнью встретилась с ожесточенным сопротивлением со стороны представителей схоластической науки и церковного обучения в Польше. На защиту старой системы обучения встали единым фронтом консервативно настроенная часть профессуры Главной школы, священники Краковского капитула и папский нунций в Варшаве. По сути дела борьба шла не только за ту или иную программу и методы обуче­ ния- она имела широкий мировоззренческий фон. Реакция пыталась сохранить ту школу, ко­ торую с такой страстью осудил Коллонтай в со­ чинении «Состояние просвещения». В этой шко­ ле, «слегка обучив молодежь, подготовив ее для практики богослужения», формировали фана­ тиков от религии и не давали в принципе ника­ кой подготовки к полезной гражданской и хо­ зяйственной деятельности в будущем.
Но католические критики программных уста­ новок просвещенного краковского каноника не провозглашали, что обучение и науки не сле­ дует связывать с потребностями жизни. Наобо­ рот, они считали, что их критика вырастет имен­ но из этих потребностей. Однако дело в том, что суть этих потребностей они понимали иначе, нежели польский реформатор. По их представ­ лениям, наука и обучение должны были остать­ ся в услужении той «умственной культуры», ко­ торая была подчинена церковно-религиозному господству. В противовес этому, в понимании Коллонтая, они должны были служить освобож­ дению культуры от этого господства. По самой своей сути этот спор был противоборством двух противоположных моделей культуры, двух иде­ алов человека и общества.
Таким образом, становится понятным, что идея связи науки и просвещения с потребностя­ ми практической жизни относится к ведущим идеям теоретического творчества и организатор­ ской деятельности Коллонтая. Причем стоит обратить внимание на то, что эту связь он понимал не односторонне, как воздействие науки на практику производственную, политическую и т. д. Сама эта практика, по его мнению, должна вдохновлять науку, детерминировать ее развитие. Эта связь означала именно обоюдное взаимодействие практики и науки.
Идея связи науки с практикой часто отож­ дествлялась и отождествляется с точкой зрения отказа от решения принципиальных мировоз­ зренческих проблем и сталкивания науки на позиции плоского утилитаризма. Однако в твор­ честве Коллонтая эта идея выступает исклю­ чительно как убеждение в том, что наука, вы­ растающая из практических потребностей жиз­ ни и служащая этим потребностям, должна со­ ставлять единственную основу формирования общего взгляда на природу и общество. Соеди­ нение утилитаристской точки зрения с защитой мировоззренческих ценностей науки делает Коллонтая предтечей тех направлений польской культуры XIX в., которые не останавливались перед радикальными решениями как философ­ ских, так и социальных вопросов [13].
Не подлежит сомнению, что понимаемая та­ ким образом программа связи науки с потреб­ ностями жизни соединялась у Коллонтая с убеждением в особом значении науки и обра зования в общественном развитии. Однако вста­ ет вопрос: считал ли Коллонтай, как многие писатели его времени, что наука и просвещение являются тем фактором, который оказывает ре­ шающее влияние (в причинном смысле этого слова) на развитие экономических, социальных и политических форм общественной жизни? По данному вопросу точка зрения Коллонтая неод­ нозначна. В первоначальный период жизни и деятельности у него преобладало типично про­ светительское преувеличение роли науки и про­ свещения; более того, ему было свойственно зачастую истолковывать эти факторы как основ­ ные и детерминирующие общественное разви­ тие. Но уже во время краковской реформы Кол­ лонтай освобождается от иллюзий относитель­ но того, что всестороннее возрождение страны может совершиться только благодаря развитию науки и росту просвещения [14]. Уже тогда он высказывается в пользу того, что без уничто­ жения преимуществ великих светских и духов­ ных феодалов невозможно возрождение страны, в том числе и науки. Коллонтай был достаточ­ но глубоким политиком, чтобы не видеть, что только политическая борьба, а не деятельность на ниве просвещения может оказать решающее влияние на направление развития страны, хотя совершенно верно и то, что просветительской деятельности он отводил огромную роль.
В связи с этим интересна позиция Коллон­ тая как автора «Писем анонима» по вопросу взаимосвязи свободы и просвещения крестьян, остающихся в феодальной зависимости. Здесь он последовательно выступал против тех, кто, становясь в позу друзей народа, делал вид, что соглашается на социальные реформы и даже на освобождение крестьянства от феодальной зави­ симости, но при условии, что сначала надо про­ светить народ, ибо он слишком темен и не спо­ собен принять «святого дара свободы» (28, 2, 174. 21, 202-203). Эта фразеология консервато­ ров всех времен встретилась с острым возраже­ нием с его стороны, ибо он считал, что свобода является условием прогресса просвещения. Это убеждение Коллонтая прочно вошло в наследие прогрессивной и демократической мысли в Польше.
Постулат о практической ориентации науки и образования может вызвать сомнения относи­ тельно программы науки в области исследова­ ния вопросов, выходящих за рамки сиюминутных потребностей. Однако сам Коллонтай не дает повода для подобного сомнения, провозглашая, что истинно великая наука должна «иметь твор­ ческий дух». Это положение требует никогда «не останавливаться на науках, доставшихся нам от прошлого», смело разрушать ложные, устаревшие взгляды и неустанно стремиться к расширению сферы человеческого знания. Уже обращалось внимание на то, что образцом с этой точки зрения для Коллонтая был Николай Коперник, который своим научным примером способствовал его борьбе за возрождение нау­ ки в Польше. Признание новаторства и творче­ ского характера исследований в качестве основ­ ного принципа научной деятельности было вы­ зовом, сознательно брошенным авторитарности схоластики. Это снова был тот удар, который попадал в теологию, лишая ее права называться наукой, поскольку по своей сути она не допу­ скала никаких обновлений, не исследовала, не открывала новых истин, занимаясь исключи­ тельно обоснованием догматов (см. 23, 1, 168).
Принятие в расчет потребностей жизни при­ звано содействовать творческому характеру на­ уки и не ограничивать горизонтов в ее земной службе потребностями момента. Важнейшим среди условий творческого развития науки Кол­ лонтай признавал «свободу философствования», которую он считал «душой открытий» (25, 158). В условиях Польши X V III в. даже в этом виде обобщенно сформулированный постулат значил многое. В своих сочинениях Коллонтай стремил­ ся разработать как можно шире и глубже это положение. Прежде чем перейти к рассмотре­ нию его высказываний, заметим, что хотя он и говорит о свободе «философствования», но в действительности речь идет у него о сво­ боде научных исследований вообще. Главным содержанием этого требования было освобождение науки от поповщины, от подчинения ее церкви и религии.
В Польше эта задача заключалась в первую очередь в том, чтобы организационно отделить школу и науку от церкви. Собственно, Эдука- ционная комиссия впервые начала систематиче­ ски действовать в пользу освобождения поль­ ской науки от «римского двора». Коллонтай расценивал опеку «римского двора» как причи­ ну упадка Краковской академии. Эта опека вы­ нуждала академию приспосабливаться к вку­ сам этого двора, «который отвергал все ново­ введения, если убеждался, что они приносят вред устаревшим, но выгодным для него мнениям. В этом и заключается основная причина столь длительного сна, в котором пребывала эта школа» (16, 458). Отгораживание некогда процветавшего учебного заведения от веяний новых философских и естественнонаучных тео­ рий привело к застою науки и ее «долгому ле­ таргическому сну». Как же могла развиваться наука, если «о Декарте, Гассенди, Лейбнице и Ньютоне в Краковском университете не гово­ рилось, их философские системы просто отбра­ сывались! Кончалось всегда тем, что христиан­ ский философ не имел права идти за новыми философскими учениями, он должен был дер­ жаться только одной, а именно аристотелевой, философии, подправленной св. Фомой» (там же, 456). В академию был закрыт доступ истинам, которые провозгласил Ф. Бэкон в «Organon scientiarum», Эразм Роттердамский в «Похвале глупости», где он высмеял существующий спо­ соб обучения в школах (см. там же, 457). За­ кон, принуждавший академиков присягать на верность католицизму, был красноречивым про­ явлением обуздания науки римской церковью. Это закабаление привело к тому, что «высшие школы в католических странах приходили в упа­ док, а у диссидентов [15], наоборот, процветали, так как у них папские буллы потеряли былой авторитет» (там же, 457).
Высвобождение просвещения из-под губитель­ ной власти и контроля церкви было целью Кол­ лонтая еще и по другим причинам. Руководя­ щим центром этого управления был, как он писал, «чуждый римский двор», который не считался с интересами страны, а монастырские школы, «не подчиняющиеся никакой светской власти, были наставлены римским двором, что­ бы воспитывать молодежь в угодном ему духе» (27, 45). Следовательно, борьба против подчи­ нения науки и школы власти церкви преследо­ вала цель: 1) обеспечить свободу научного и философского творчества, а также 2) воспитать молодежь в патриотическом и гражданском духе.
Второй из названных моментов соединялся с более общим вопросом, поднятым польским Про­ свещением. Именно в это время утверждается взгляд, согласно которому одним из основных условий развития науки признается введение в нее национального языка, что относилось к чи­ слу главных постулатов программы связи про­ свещения с потребностями жизни. Борьба за польский язык в науке и просвещении стала частью борьбы за формирование буржуазной национальной общности в Польше. Показателем уровня образования в стране Коллонтай считал, между прочим, широту распространения знания, а своего рода идеалом в этой области - «дове­ дение научных знаний» вплоть до «простонаро­ дья» (25, 156). Поскольку такая популяриза­ ция была бы невозможной без разработки нау­ ки на национальном языке, то Коллонтай вы­ ступает против элитарной латыни в науке. Бо­ лее того, латынь - эта форма космополитиз­ ма - является, по его мнению, преградой не только на пути распространения науки среди простого народа, но и на пути развития самой науки. Запас терминов, которыми оперировала мертвая латынь, был недостаточным для пере дачи содержания открытий и научных теорий, возникших в новые времена; в любом случае латинская терминология эту задачу не облегча­ ла; «латинский язык, умерший много веков то­ му назад, не мог больше отвечать новым задачам наук» (27, 177).
Это не означает, что польский язык, за рав­ ноправие которого в науках боролся Коллонтай, в данном случае не встретился бы с трудностя­ ми. Но эту начальную трудность, вытекавшую из того, что польский язык до тех пор не упот­ реблялся в науках, необходимо было преодолеть для того, чтобы создать одно из необходимых условий развития науки. Необычайно важным для дальнейшей судьбы развития науки в Поль­ ше были заботы Коллонтая, братьев Снядец- ких, Сташица, Линде и других о создании поль­ ской научной терминологии, о развитии научно­ го творчества на отечественном языке. Впервые на польском языке стали писать серьезные на­ учные сочинения в области естествознания, об­ щественных наук и философии. Это был перево­ рот не только в истории польской науки, но и в истории польского языка. Просвещение было второй после эпохи Возрождения эпохой велико­ го перелома в развитии языка, но только нау­ ка польского Просвещения начала повсеместно пользоваться польским языком. Велик вклад Коллонтая в дело приспособления польского языка «к объяснению наивысших и наитрудней­ ших наук» (23, 1, 158).
В той страсти, с какой Коллонтай боролся за польский язык, проявилась характерная для не­ го общая позиция, которую можно было бы на­ звать патриотизмом в науке. Она нашла выра­ жение в его последовательной борьбе за подъем науки в стране, в его гордости за каждое Истинно научное достижение поляков в прошлом и настоящем. Яркий след этой позиции Кол­ лонтая остался на многочисленных страницах его богатой переписки с Т. Чацким о «научных предметах». Сущностью патриотизма Коллонтая было стремление добиться от наук и ученых пло­ дотворной исследовательской работы в стране и для блага страны, для обеспечения ее эконо­ мического и политического развития. Поэтому геология должна заниматься прежде всего ис­ следованием богатств польской земли, ботани­ ка - польской флорой, а история - историей польского народа и вообще историей славян и т. д.
Представив главные идеи и стремления Кол­ лонтая в области связей науки с общественной жизнью, необходимо еще раз подчеркнуть, что в своего рода практицизме теоретика (обуслов­ ленном состоянием польской культуры в эпоху заката феодальной Речи Посполитой и борьбой с затянувшимся господством схоластики и кле­ рикализмом) проявлялась по сути дела с тео­ ретически плодотворных позиций социально­освободительная тенденция. Особой чертой такого практицизма было соединение позиции на­ учного универсализма и важности народных форм развития просвещения со стремлением создать сильную организацию науки и народ­ ного просвещения, способную быть полноправ­ ным участником в создании общечеловеческой культуры. Это была почти полностью осознан­ ная подготовка условий для сохранения нации в случае упадка государства и разделов страны. И действительно, эпоха Просвещения создала возможность того расцвета польской культуры, несмотря на чужеземное господство, который должен был принести XIX век.
Коллонтаевская концепция науки не имеет ничего общего с позитивистской идеологией и теориями, отвергающими ценности философско­ го материализма. Она является частью универ­ сального стремления новой европейской культу­ ры сделать науку основным орудием творения человеческого мира, а также единственным ис­ точником философского взгляда на мир. Кол­ лонтаевская теория науки является первой в Польше зрелой и развитой системой рассужде­ ний о месте науки в общественной жизни, цен­ ным достоянием польской культуры.

ЕДИНСТВО И ДИФФЕРЕНЦИАЦИЯ НАУК

Рассмотрим теперь главные идеи польского мыс­ лителя на тему о внутреннем порядке науки. Как уже отмечалось, эти идеи высоко ценили его современники, о чем свидетельствует уже цитированное высказывание Т. Чацкого о Коллонтае как о «деятеле, который дал стране логику науки» (23, 2, 344-345). К этой логике относятся внутренний порядок и возможная ие­ рархия иаук, т. е. классификация наук, их взаим­ ная связь, место отдельных наук в системе че­ ловеческого знания и т. д. Взгляды Коллонтая на эту тему можно реконструировать исходя из его сочинений, относящихся к периодам кра­ ковской реформы и организации Кременецкого лицея, а также из его главных теоретических трактатов. С этой точки зрения важны также проекты и сама реформа университетского образования.
В основе коллонтаевского взгляда на науки лежит убеждение в их взаимосвязи и единстве. Это убеждение опирается на принципиальное утверждение его философии, касающееся един­ ства законов, которым подчиняются все «раз­ ряды вещей»: «...все существа соединены общи­ ми законами, как цепью, которая связывает все вещи в единый порядок...» (14, 367). Эти за­ коны связывают в единое целое как неоргани­ ческий мир («минералы»), так и мир животных, под которым «представляем себе человека, птиц, животных, рыб, пресмыкающихся и т. п.» (30, 155). Коллонтай утверждает это, чтобы пока­ зать, что, «хотя мы привыкли разделять наши науки по их отдельным предметам, все же они имеют между собой определенную связь и со­ единяются в единый пучок, причем связь этих наук заходит так далеко, что одни без других вообще невозможно хорошо понять» (30, 154). В основе всех социальных, общественных законо­ мерностей лежит моральная наука. Отсюда по­ нятно утверждение Коллонтая, что невозможно развивать моральные науки (в его терминологии это означает общественные науки) без знания физических наук, ибо «принципы моральных наук вырабатываются на основе физического знания человека (естественная история человека, сравнительная анатомия и физиология)» (23, 3, 311).
Подобным образом история перестает быть наукой, если она не связывает своих иссле­ дований с такими науками, как политическая и физическая география, хронология и даже математика и геология (см. там же, 4, 4-5). В своих исследованиях Коллонтай отчетливо по­ казал взаимосвязи этих наук.
Убеждение в единстве наук Коллонтай соче­ тал с интересным взглядом об их разделении. Теоретическая проблематика классификации на­ ук появилась в его сочинениях сначала в связи с вопросами организации и структуры универ­ ситетского образования. Уже в конце жизни, критикуя введенные Геронимом Стройновским в Виленском университете отделения, Коллон­ тай писал: «Почему же не пойти вслед за тем естественным делением, которое показывают нам сами предметы наук? Науки, над которыми мы трудимся, являются либо математическими и физическими, либо моральными. То, что не «принадлежит» к этим собственно наукам, де­ лится либо на свободные науки, либо на сво­ бодные искусства. В удовлетворении человече­ ских потребностей науки имеют первенство пе­ ред свободными науками и искусствами, пото­ му что первые отвечают нашим потребностям, вторые же делают жизнь приятной и только с этой точки зрения они нам необходимы; свобод­ ные науки пробуждают в нас истинный вкус и охраняют от педантизма, свободные же искусст­ ва делают нашу жизнь более приятной и более удобной» (там же, 1, 136).
В приведенном высказывании уже имеется как основа деления наук, так и главные разделы всей системы человеческого знания, в которую, со­ гласно традиции, ведущей -свое начало еще от Бэкона и обновленной энциклопедистами, Кол­ лонтай включал также «свободные науки и ис­ кусства», т. е. то, что сегодня можно причислить скорее всего к сфере художественного творчества и рефлексии об этом творчестве. Здесь нас ин­ тересуют главным образом «науки» (Umiejęt­ ności), что соответствует и современному их пониманию. В качестве основы деления Коллонтай принимал предмет наук. По его мнению, су­ ществуют два вида наук: 1) математические и физические (естествознание) и 2) моральные (общественные) науки. Эти виды связаны меж­ ду собой, поскольку человек, являясь предме­ том интереса общественных наук, является вме­ сте с тем частью природы и подчиняется общим естественным законам, открытым естествознани­ ем. Однако существуют своеобразные явления, которые выступают только в человеческом ми­ ре. Ими являются свойственные только челове­ ку физические закономерности, но прежде всего моральные закономерности, которыми и зани­ маются общественные науки (30, 27-29).
Принцип классификации по предмету наук на­ шел выражение уже в основах первой реформы Краковской академии. Перед реформой в этом учебном заведении существовали четыре отде­ ления: теологии, права, философии и медицины. Реформа уничтожила это деление и разделила академию на две коллегии: физическую и мо­ ральную (что было важно с точки зрения под­ рыва влияния теологии и перипатетической фи­ лософии). В первую вошли школы: математи­ ческая, физическая и медицинская; во вторую - теологическая, права и литературы (см. 43, 157).
Оказывается, коллонтаевский принцип деле­ ния наук по их предмету противостоял как рас­ пространенной энциклопедистами классификации Ф. Бэкона, так и точке зрения по этому вопро­ су Я. Снядецкого. Во вступительной статье к «Энциклопедии» Дaламбер также рассматрива­ ет возможности деления наук. Деление по прин­ ципу предмета наук представляется ему «наиболее естественным», но он отбрасывает его, утверждая, что «небольшое количество извест­ ных нам существ» не позволяет упорядочить науки «по незаметным оттенкам, служащим од­ новременно для их разделения и соединения» (37, 124; 123). Не удовлетворяет его также де­ ление наук по принципу их достоверности. В ко­ нечном счете он принимает с некоторыми по­ правками деление, введенное Бэконом. Принци­ пом этого деления являются познавательные силы субъекта. В соответствии с этим принци­ пом вся система человеческого знания оказы­ вается разделенной на три больших отделения- историю, философию и изящные искусства, что отвечает возможным способам отнесения субъ­ екта к предмету - памяти, рефлексии и подра­ жанию. «Силы души» - память, рассудок и во­ ображение- должны были быть критерием де­ ления наук. Кроме того, в плоскости как бы горизонтальной этот принцип был дополнен де­ лением согласно тому, о чем говорит наука - о духовном бытии или материальном. Таким об­ разом, теология и наука о сотворенных духах занимают место впереди наук о природе и че­ ловеке (см. там же, 123- 126). Коллонтай не пошел вслед за Д 'Аламбером, концепция кото­ рого, между прочим, появилась хронологически значительно раньше. Коллонтаевская защита принципа классификации наук по их предмету является еще одним аргументом против попы­ ток квалификации его теории науки как пред­ шествовавшей позитивистской в стиле Д'Алам- бера.
Я. Снядецкий также не признавал концепцию классификации наук, изложенную во вступлении к «Энциклопедии». Однако он высказывался, подобно Д'Аламберу, в пользу субъективного принципа деления наук. По мнению Снядецкс- го, степень достоверности (полностью достовер­ ным является только то, что удается доказать математически) утверждений данной науки ре­ шает вопрос о ее принадлежности к одному из двух отделений, на которые распадается система наук: либо к «наукам комбинации» (математи­ ческим), обладающим абсолютно достоверными утверждениями, либо к «наукам поступков и следствий» (все нематематические науки), кото­ рые являются чаще всего «трясиной непрестан­ но изменяющихся теорий и мнений» (94, 386). Коллонтай был далек как от этой субъективной классификации, так и от отрицания возможно­ сти научной достоверности и ценности немате­ матических утверждений.
И все же попытка реконструкции какого-либо систематического свода наук у Коллонтая была бы обманчивой. Он не оставил развернутой си­ стемы классификации наук, а попытка педанти­ ческого воссоздания ее на основе существующих материалов грозила бы неоправданной модерни­ зацией его взглядов. Следовательно, здесь мож­ но лишь перечислить указанные Коллонтаем наиболее важные дисциплины обоих больших от­ делений - естествознания и моральных наук. К первому отделению относятся математические науки, которые включают в себя арифметику, теоретическую и практическую геометрию, «со- лидометрию», тригонометрию, алгебру и логику (см. 23, 1, 380-381). Физические науки, вклю­ чаемые им в это отделение, охватывают меха­ нику, астрономию, геологию и географию, хи­ мию, ботанику, зоологию, медицину (понима­ емую им широко, как науку о физических закономерностях, свойственных человеку) и, наконец, естественную историю. Во втором боль­ шом отделении - в моральных или обществен­ ных науках - наиболее важными являются: тео­ рия о законе природы (закон «общения» между людьми в отдельной стране и «общения» между «народами»), моральная наука (в узком смыс­ ле - этика), политическая экономия и история.
Типичный для Просвещения культ точных и естественных наук наложил свой отпечаток также и на взгляды Коллонтая. Математика, механика - вот образцы для остальных наук. Коллонтай превозносил эти науки не только с точки зрения их практической важности, но так­ же как школу научного мышления и необходи­ мую методологическую основу для иных отра­ слей знания. «Если мы хотим иметь настоящих философов, - писал он, - то нам необходимо иметь глубоко знающих свой предмет математи­ ков» (там же, 2, 379).
Однако именно здесь возникает вопрос: какое место в этой системе занимает философия, о которой до сих пор не было речи? Этот вопрос вполне закономерен, в особенности если при­ нять во внимание тот факт, что Коллонтая пы­ таются иногда представить как «антифилософа», предшествующего с этой точки зрения позити­ визму, который отказался выделить область об­ щефилософских исследований как самостоятель­ ную ветвь познания. Этот взгляд, как будет показано в соответствующих главах книги, опро­ метчиво ставит знак равенства между отбрасы­ ванием схоластической метафизической спекуля­ ции и отбрасыванием философии вообще. Но вот что писал на эту тему сам Коллонтай: «Истинпая философия является последним результатом всех физических наук; она, без сомнения, начинается там, где кончаются оны, и ее нельзя рассматривать иначе, как самый зрелый плод разума. Философия поэтому не является первой в числе наук, которые изобрел человек; ей дол­ жны были предшествовать математика, физика и астрономия. Лишь тогда, когда благодаря этим наукам человек при помощи наблюдений добыл столько истин, он, будучи восхищен еди­ нообразным порядком всей природы, начал пе­ реходить от частных причин к общим, так что в конце концов дошел до открытия первой и всеобщей причины» (15, 438). В другом месте Коллонтай добавляет, что если бы философы не были «так скоры на выводы», сделанные неза­ висимо от естествознания, то «не было бы столько легкомысленно блистательных домыс­ лов, но зато вместо этого было бы больше исти­ ны» (22, 2, 314-315).
Такое понимание философии было направлено именно против схоластики в том ее виде, в ка­ ком она существовала в Польше в конце X V III в. Эта схоластическая философия «за­ бавлялась познаванием природы, причин и след­ ствий, выводов и случаев, а также терминами, необходимыми в других науках», независимо от достижений естествознания и вопреки этим до­ стижениям; она объяснялась не иначе как толь­ ко либо по Аристотелю, либо по Фоме Аквин­ скому. Коллонтай отбрасывает ту философию, главным предметом которой было «учение о различении терминов для облегчения споров между схоластами; пневматологию - для луч­ шего познания духовной сущности, макрохтоно- логию - о небе и земле; метеорологию - об испарениях и выделениях, - и тому подобные части старой философии» (16, 456). Вместо этих спекуляций философия должна исследовать (в тесной связи с естествознанием) причины и об­ щие закономерности мира, а также наиболее об­ щую причину. Очевидно, что этот последний тезис подводил Коллонтая к деизму. В данном случае важно подчеркнуть мнение Коллонтая, что философия не может отказаться в пользу теологов и религии от существенной мировоз­ зренческой проблематики.
Если определять задачи философии, как их понимал Коллонтай, по отношению к религии, то следует сказать, что философия была при­ звана устранить религию и выработать антире­ лигиозное мировоззрение, опирающееся на наб­ людение и опыт и объясняющее мир без до­ мыслов о мистическом и сверхприродном бы­ тии. Взгляды Коллонтая на философию как мировоззренческое орудие управления миром являются яркими и прогрессивными для той эпохи, особенно если учесть последующий упа­ док идеи Просвещения в Польше. В этом зна­ чении философское творчество Коллонтая при­ надлежит к высшим достижениям того длитель­ ного процесса в польской культуре X V III в., который Владислав Смоленский назвал «духов­ ным переворотом» (см. 83).

Глава III
ПРИНЦИПЫ МЕТОДА

В польской культуре накануне Просвещения проблемы научного метода приобрели особое значение. Перед просветителями в Польше того времени встали задачи, с которыми в известной мере уже спра­ вились более развитые страны Западной Евро­ пы, - задачи преодоления засилья схоластики. Без разрешения этих задач невозможно было культурное возрождение страны.
По-иному решалась эта проблема в других европейских странах. Например, во Франции, к этому времени отмечался определенный успех в длившейся издавна борьбе со схоластикой: от Рабле и Монтеня, через Декарта и Бейля к материализму просветителей шел непрерывный процесс, существенной составной частью кото­ рого было вытеснение схоластического способа мышления. Уже Декарт нанес решающий удар но схоластическому методу. Эту его заслугу вы­ ше всего ценили мыслители Просвещения, хотя они и не совсем соглашались с положениями его философской системы. Вольтер писал о Декар­ те: «Он ошибался, но но крайней мере в этом был какой-то метод, была какая-то последова­ тельность; он разрушил нелепые химеры, кото­ рыми уже две тысячи лет одурманивали молодые умы; он научил своих современников рассуждать и показал, как его собственное оружие обратить против него самого» (102, 111).
Иначе обстояло дело в Польше. Здесь антисхоластическое движение начинается только в 40-х годах X V III в., одновременно с началом Просвещения. Но это не означает, что оно бы­ ло простым повторением первичной европейской фазы этого движения. В позитивных выводах оно явилось зрелой попыткой постановки и ре­ шения свойственной тому времени в масштабе Европы методологической проблематики. Впро­ чем, лучше было бы сказать, что в середине X V III в. наступила эпоха польского Ренессан­ са, которая сливается с великими течениями Воз­ рождения и Реформации в Европе. Именно Ко­ перник был одним из тех мыслителей, которые на пороге Нового времени приняли решение раз­ рушить средневековую идеологию церкви. Позд­ нее яркие страницы борьбы со схоластикой впи­ сали своим религиозно-философским творчест­ вом «польские братья».
Между периодом деятельности «польских братьев» и началом Просвещения простирается столетие господства иезуитизма и католической церкви, с чем связаны упадок польской науки и нарастающее разложение польского государства. В результате Просвещение должно было заново начинать борьбу со схоластикой, которая в ка­ рикатурных формах продолжала существовать в польской философской культуре.
Новая концепция, развивавшая и обосновыва­ вшая принципы широко понимаемого эмпириз­ ма и рационализма, была одним из условий и одновременно результатом социальных процес­ сов, которые вели к освобождению человека от разнообразных зависимостей, сложившихся во времена феодализма. Для того чтобы эта пози­ ция укрепилась, наука должна была освободить­ ся от обременительной опеки теологии и схола­ стической философии. Освобождение наук все больше приобретало значение теоретического вы­ ражения стремлений и запросов новых общественных классов.
На западе Европы творчество Ф. Бэкона и Декарта явилось переломным моментом и одно­ временно исходной точкой новой методологии. Бэкон, опираясь на положения эмпиризма, вы­ работал принципы индуктивного метода в науч­ ных исследованиях, выступая прежде всего против априоризма и бесплодного вербализма схоластики. Декарт развил другую точку зре­ ния, сформулировав принципы антисхоластиче- ского рационализма.
Таким образом, схоластика подверглась атаке почти одновременно с двух сторон, и только эта соединенная критика способствовала тотальному разрушению схоластики и зарождению новой методологии. Критика и программа Коллонтая явились как бы попыткой синтеза точек зрения эмпиризма и рационализма в борьбе со схо­ ластикой.
Основные положения любого научного мето­ да логически вытекают из принятых гносеологи­ ческих и онтологических взглядов. Метод яв­ ляется как бы их отражением; каждое из пред­ писаний метода является в конечном счете выводом и следствием, вытекающими из опреде­ ленных суждений о мире и познании. Следо­ вательно, метод логически вторичен по отноше­ нию к общей теории мира. Однако в случае Коллонтая дело сложилось таким образом, что проблемы метода составили исходную точку формирования его теории познания и всей его философии. Порядок преодоления им схоласти­ ки представляется здесь в следующей историче­ ской последовательности: сначала выработка программы новой методологии, обеспечивающей освобождение науки от схоластики, а затем фор­ мирование философских теорий и взглядов на мир в ходе реализации этой программы. В этом же порядке мы представим здесь сначала мето­ дологические, а затем гносеологические взгляды Коллонтая.
Методологическую программу Коллонтая мо­ жно построить вокруг трех главных пунктов: 1) требований автономии разума, 2) постула­ тов эмпирически понимаемого анализа, 3) идей своеобразного историзма. Рассмотрим поочеред­ но эти пункты, прежде чем перейти к теории познания.

АВТОНОМИЯ РАЗУМА

Указывая на философию Просвещения как на один из теоретических источников социализма, Ф . Энгельс писал: «Великие люди, которые во Франции просвещали головы для приближав­ шейся революции, сами выступали крайне ре­ волюционно. Никаких внешних авторитетов ка­ кого бы то ни было рода они не признавали. Религия, понимание природы, общество, госу­ дарственный строй - все было подвергнуто са­ мой беспощадной критике; все должно было предстать перед судом разума и либо оправдать свое существование, либо отказаться от него. Мыслящий рассудок стал единственным мерилом всего существующего» (4, 189). Классиче­ ская формулировка Энгельса распространяется полностью и на взгляды Коллонтая. Впрочем, в данном случае он имел выдающихся предшест­ венников. К ним принадлежали прежде всего Станислав Конарский, награжденный в свое вре­ мя королем Станиславом Августом Понятовским специальной медалью с надписью «Sapere auso» (тому, кто отважился быть мудрым), а также Марцин Свентковский, защищавший в своем сочинении «Prodromus Polonus...» самостоятельность науки от притязаний теологов и церковных властей.
Обращаясь к ранним просветительским иде­ ям, отстаивавшим эмансипацию разума, Коллон­ тай сформулировал и реализовал научную про­ грамму, отрицающую радикальным образом схоластическую и шляхетско-клерикальную тра­ дицию в этой области. Уже в начале своей дея­ тельности, набрасывая план обучения ла фило­ софском отделении Краковского университета, он писал: «При выяснении тайн природы пови­ новение духа недостойно свободного философа. В этом свободном философствовании судьей должно быть наиболее глубокое чувство истины, а не зависть или укоренившийся предрассудок» (26, 185).
Коллонтая особенно интересовали социальные механизмы возникновения и укрепления в по­ знании ошибок, а также любого рода предрас­ судков. Обширные размышления на эту тему содержатся в его «Критическом разборе», и хо­ тя они касаются там реальных фактов весьма отдаленной исторической эпохи, однако нацеле­ ны против распространенного в его время цер­ ковного принципа примата теологии и религии по отношению к философии и науке. Он откры­ то доказывал, что санкции религии обессилива­ ли человеческий разум и тормозили развитие знания, освящая и увековечивая ошибки. Иссле­ дования на эту тему приводят Коллонтая к сле­ дующему общему утверждению: «Если какая-ни­ будь наука возникла на основе наблюдаемых следствий или философских предположений, то она всегда доступна исследованию людей, кото­ рые при любой произвольности действий могут достигнуть истину в наблюдениях и доказатель­ ность в предположениях. Поэтому основанная на таких принципах наука должна либо быстро прийти в упадок, либо все больше усовершенст­ воваться. Но если определенные предположения даны божественным авторитетом, то скрываю­ щаяся под ними ошибка не подлежит исследова­ нию, - здесь чему один учит, тому другой дол­ жен верить». Ложь и предрассудок «не могли бы приобрести этого авторитета», если бы не правила теократии, не имеющие и «унции рас­ судка» (33, 562).
Таким образом, санкция теологии по отно­ шению к результатам анализа является, по мне­ нию Коллонтая, одной из наиболее серьезных преград на пути развития науки, поскольку за этой санкцией могут безнаказанно скрываться любые «ошибки и искушения», не подлежащие научной критике. Поэтому-то именно «догмати­ ческая наука ввела наиболее отвратительные об­ ряды, чаще всего делающие мерзости. Пользу­ ясь легковерностью людей, она распространила среди них такие правила, которые не могли бы удержаться в науке иначе, как только при по­ мощи подчинения разума слепому послушанию этого рода вере» (30, 7).
Этих сформулированных выше принципов Коллонтай придерживается в собственной ис­ следовательской практике, программно незави­ симой от слепого послушания любым авторите­ там. Рассмотрим это на примере его рассужде­ ний о потопах (см. «Критический разбор»). Проблема так называемого потопа привлекала в X V III в. всеобщий и особый интерес, что было связано с уже упоминавшейся «модой» на геологию. Увеличивающиеся описания вновь открываемых морей и материков, накопление все большего числа геологических наблюдений успешно подрывали достоверность известной библейской легенды о потопе, которую со всей серьезностью защищали университеты и цер­ ковь. В этом споре деление на противников и сторонников библейской версии потопа было, конечно, мировоззренчески однозначным. Одна­ ко отнюдь не было однозначным деление на тех, кто принимал определенную версию пото­ па, провозглашавшую изменяемость положения воды и суши на земном шаре, и тех, кто не признавал этой изменяемости и поэтому отри­ цал историю Земли. Так, например, такой авто­ ритет просветительской критики, как Вольтер, выступал против библейской легенды о потопе, но наряду с этим отбрасывал тезис об истории Земли, об изменениях и перемещениях морей и суши в ходе ее естественной истории. Кол­ лонтай полемизировал с Вольтером, считая его точку зрения противоречащей физическим и историческим наблюдениям и продиктованной не столько беспристрастным поиском истины, сколько стремлением любой ценой скомпроме­ тировать апологетических «комментаторов пер­ вой книги Моисея». Ближе всего Коллонтай стоял ко взглядам Бюффона. Однако известно, что выдающийся французский естествоиспыта­ тель, подвергнутый репрессиям за взгляды по вопросу об истории Земли, отказался от своих наиболее радикальных формулировок, осуждав­ шихся церковно-университетскими властями в Париже. В связи с этим Коллонтай с нескры­ ваемым порицанием писал о Бюффоне: «Оче­ видно, не желая вступать в какие бы то ни бы­ ло споры с Сорбонной, он утверждал, что хо­ тя, согласно любым физическим законам, всеобщий потоп совершенно невозможен, однако на самом деле он был предопределен чудесным образом бесспорной волей бога» (33, 275).
Вырабатывая собственную точку зрения, Коллонтай освободился от давления церковной апологетики, а также от влияния противополож­ ного последней философского авторитета Воль­ тера. Коллонтай не сомневался в том, что биб­ лейская повесть о затоплении всей Земли и пресловутых похождениях Ноя не приемлема в свете науки уже хотя бы потому, что было бы невозможным равномерное покрытие всего зем­ ного шара водой. Однако одновременно он счи­ тал, что соответствующие фрагменты книги Бытия являются искаженным свидетельством катастрофы, вызвавшей потоп и происшедшей в южном полушарии Земли. Геологические, гид­ рологические и физические наблюдения скло­ нили Коллонтая к истолкованию свидетельства, содержащегося в книге Бытия как историче­ ском источнике, который может быть подвергнут любым способом обычным правилам светской исторической критики. Он считал, что библей­ ская повесть о потопе является дополнительным подтверждением события, неопровержимо установленного естественными науками. Но истолкование потопа как кары, ниспосланной на че­ ловечество божьей волей, является, конечно, теократическим добавлением к свидетельству о действительном событии.
Истолковывая потоп как природное явление, Коллонтай не побоялся пойти на конфликт с официальным учением церкви по этому во­ просу. По его понятиям, эта катастрофа была только естественным результатом непрестанно­ го и закономерного движения первоэлементов в природе, результатом спонтанной активности огня, воды и воздуха. Поэтому он доказывал также, что разные «космогонисты» бесполезно ищут на небе «чуждых и невероятнейших при­ чин этого явления», когда его можно объяснить естественными и необходимыми причинами. «Зачем вымышлять ненадежные и ненужные причины, - писал он, - если имеем видимые? Зачем представлять себе потоп таким, каким его воображали себе комментаторы плохо пони­ маемой традиции? Если его причины и след­ ствия будут найдены в природе, то это помо­ жет быстрее исправить человеческие предания и сделать их более понятными» (33, 166).
Существенным элементом этой своего рода натурализации идеи потопа в учении Коллонтая было убеждение в том, что его причины дейст­ вуют постоянно, а следовательно, и в настоящее время. Из положения о постоянном и неизмен­ ном действии этих необходимых физических причин вытекал сформулированный Коллонтаем тезис о неизбежности периодического повторения потопов также и в будущем, что сно­ ва отчетливо противоречило «истине» открове­ ния: «Даю примирение мое с вами, и ни в какой мере больше не будет поглощено любое тело водами потопа, и не будет больше потопа, опустошающего землю» (Быт., 9, 11).
Таким образом, здесь выступает точка зрения, свидетельствующая о методологической после­ довательности Коллонтая, признающего рацио­ нальную научную критику единственной и окон­ чательной инстанцией истины. Так называемые истины откровения религии он лишает какого бы то ни было авторитета относительно научных ис­ следований. Коллонтай, не колеблясь, возражал тем истинам христианского откровения, которые приходили в столкновение с результатами, до­ стигнутыми науками. Эта позиция независимо­ сти разума явилась существенным фактором того перелома, который польское Просвещение совершило в науке и философии.
С рассматриваемой здесь проблемой тесно связан еще один важный методологический и мировоззренческий вопрос. Известно, что в до- просветительском образе мышления чудеса и раз­ личные сверхъестественные явления составляли существенный элемент картины мира и челове­ ческой жизни. В своем тезисе о потопе Коллон­ тай отбросил саму возможность чуда, отрицая доказательную ценность сверхъестественных при­ чин при выяснении физических явлений.
Представленные выше взгляды Коллонтая об автономии разума и его независимости от веры указывают на радикальное понимание этой проблемы. Данному пониманию уже не подходили половинчатые рассуждения, свойст­ венные, например, теории двух истин, и т. д. Разум должен сам решать вопрос об истине и ошибке во всех областях мысли и жизни, а также и по религиозным вопросам. Из этого положения последовательно вытекало, что даже наивысшие философские обобщения не являют­ ся исключительной областью господства рели­ гии и авторитета; эти обобщения могут быть исключительно результатом независимых науч­ ных исследований и неограниченных теоретиче­ ских разработок. Религия оказывалась, таким образом, лишенной права формировать мировоз­ зрение. Более того, Коллонтай выдвигал цель безграничного развития науки. Догматизму и стагнации знания, защищаемым схоластикой с ее бесплодным вербализмом, питающимся ав­ торитетом Писания и официальных комментато­ ров, Коллонтай противопоставил программу творческой науки, способной преодолеть бал­ ласт вредной традиции и открывающей новые горизонты.
Основной предпосылкой этой программы было принципиальное восстановление ценности науки. В начертанной Коллонтаем перспективе наука, выступив против церкви, должна стать основным орудием создания мира в обществен­ ных отношениях, а также в сфере ценностей и благ, создаваемых людьми.
При всем этом автор «Физическо-морального порядка» отдавал себе отчет в том, что рели­ гия - это не единственная преграда на пути безграничного «прогресса света». Над умами господствуют также разнообразные другие со­ циальные и моральные авторитеты, предубеж­ дения, суеверия и т. п., которые порабощают ум, лишая способности к беспристрастному суж­ дению, в особенности когда суеверия отвечают эгоистическим интересам властителей и правя­ щих слоев. По этой же причине прогресс по­ знания всегда является драматическим. Его подлинные новаторы и открыватели, как правило, обречены на порицание и осуждение, иногда на всеобщее. Так, Коллонтай пишет, очевидно имея в виду также и свой личный опыт, что «когда нам встречается такое чрезвычайное остроумие, которое показывает нам наше собст­ венное состояние, то надо слишком много време­ ни, чтобы мы отказались от наших предубеж­ дений и суеверий.... освобождение от предубеж­ дений и суеверий начинается чаще всего с того, что сперва мы высмеиваем и преследуем тех, кто открыл, что мы идем в познании лож­ ной дорогой, и не очень скоро мы проникаемся уважением к этим открывателям, высмеивая и преследуя наши собственные предубеждения и суеверия» (30, 256-257).
Коллонтай считал, что единственным успеш­ ным средством преодоления этих трудностей является сомнение в любых ходячих истинах и мнениях. Этот принцип он развивал в духе декартовского рационализма: «Но не потому мы сомневаемся, что не хотим верить ничему то­ му, чего мы сами понимать не можем, а потому, что хотим лучше убедиться [в истине] через на­ ше собственное знание, чем через уверенность в достоверности знания других людей» (14, 359). Методическое сомнение является универ­ сальным принципом: «Человек не может слепо доверяться чужому знанию, даже если все люди принимают его на веру». Сомнение и крити­ цизм являются, по мнению Коллонтая, «врож­ денными способностями человека и даже его неотделимым естественным законом» (30, 257- 258). Таким образом он формулирует (в подоб­ ном масштабе впервые в Польше) постулат, который был призван стат& одной из фундаментальных составных частей новой «умственной» культуры. Это уже была не какая-то про­ грамма ограниченного отказа от схоластики в пользу светского рационализма, а программа по своей направленности полностью освобож­ денная от внерациональных зависимостей.
Наиболее важными были, пожалуй, послед­ ствия применения этой программы к социальной философии и политике, ибо, как уже говори­ лось, последние представляли собой ту область, в которой раньше возникли устремления к эмансипации разума и в которой эти послед­ ствия имели наиболее серьезное практическое значение. Вторая половина X V III в. в Польше была периодом драматической борьбы просвети­ тельской программы политически-государствен- ных и социальных реформ против авторитарных мнений, суеверий и предубеждений. Драматизм этой борьбы вытекал из того, что ставкой в ней было существование государства и нации. Борь­ ба разума с темной традицией толкнула Поль­ шу на политические потери, и государство пало в 1795 г. Однако можно говорить о победе Просвещения в том смысле, что оно создало культурное наследие, призванное решать буду­ щие судьбы нации в условиях потерянной госу­ дарственной независимости. Таким способом удается установить тесную связь между стрем­ лением разума к автономии в сфере науки и теории и процессами формирования нации, освобождающейся от феодально-шляхетской за­ висимости. Политическая деятельность и теоре­ тическое творчество автора «Писем анонима» олицетворяли собой эту связь философии с историческим процессом. Коллонтай не питал преувеличенных иллюзий относительно реальных возможностей достижения полной автономии и суверенности разума в практической жизни. Его заслуга заключалась в сознательном отстаивании постулата, провозглаш ающ его необходимость выхода за те истины, которые освящаются лишь в силу давности их существования.

ПРОБЛЕМА АНАЛИЗА

Р азработка принципа автономии разума в духе коперниковской традиции и декартовского ра­ ционализма сочеталась в методологии Коллонтая с принципом анализа, опиравшегося на предпосы лки эмпиризма и сенсуализма. С этой точки зрения он отн осится к той традиции, на­ чало которой в материализме Н ового времени дал Ф . Бэкон. Одн ако больш е всего «обяза н » польский мы слитель в этой области Кон дилья­ ку и Гельвецию.
Анализ (в терминологии Коллонтая - «способ разбора ») как единственно успеш ная исследовательская процедура бы л противопоставлен им методу спекулятивной и априористской схо­ ластической дедукции, называемой им презрительно «эргоистикой». Уже в 80-х годах в «Плане обучения для философского отделе­ ния» Краковского университета Коллонтай ре­ комендовал профессорам: «Аналитический ме­ тод, пожалуй, наиболее пригоден для препода­ вания слушателям настоящей науки. Этим же принципом следует руководствоваться при под­ боре авторов, предпочитая тех, которые вы во­ дят предмет из наиболее простых элементов и продвигаются к его наиболее глубоким тайнам» (26. 185).
В своих более поздних работах, а именно в «Физическо-моральном порядке» и в «Крити­ ческом разборе», Коллонтай поместил две крат­ кие статьи об анализе как наиболее успешной исследовательской процедуре. Относительно исторических исследований наиболее существен­ ную с этой точки зрения методологическую ди­ рективу он сформулировал следующим обра­ зом: «Желая избежать ошибок и легких до­ мыслов, следует выбирать путь разбора и при­ держиваться его неотступно; идя путем разбора, недопустимо предписывать себе заранее никакой системы, но следует терпеливо ожидать такую [систему], какую можно получить после долго­ го расплетения стольких запутанных и переме­ шанных без всякой связи сведений» (33, 73). В сфере общих и систематических исследований человека Коллонтай представил пять требова­ ний метода, которые он принимал в качестве критериев верности и истинности результатов. Эти правила следующие:
«1-е. Необходимо начать с анализа физиче­ ского состояния человека, т. е. внимательно исследовать физические законы, от которых за­ висит его существование, ибо с этой стороны мы можем познакомиться с человеком посредством наших ощущений, которые являются первыми ключами к познанию мира.
2-е. После самого тщательного анализа фи­ зического состояния человека нет надобности исследовать все физические законы, управляю­ щие им, ибо в этом нет нужды для открытия его прав и обязанностей. Поэтому мы можем ограничить наш анализ только теми физически­ ми законами, знакомство с которыми необходи­ мо для нашего предмета. Поэтому нам здесь не нужно заниматься анатомическими, физиологическими и патологическими исследованиями, как бы они ни были полезны в других отношениях.
3-е. При всех этих исследованиях мы должны идти путем анализа, двигаясь от известных предметов к тем, которые нам неизвестны, ибо этот способ, если соблюдать его правила, явля­ ется самым достоверным и никогда не вводит в заблуждение. Поэтому мы должны начать на­ ши исследования с самых обыкновенных пред­ метов, которые известны всем и не вызывают никаких сомнений.
4-е. Когда мы в наших исследованиях будем постепенно приближаться к тем предметам, ко­ торые нам не известны, то необходимо, чтобы наши ощущения были проводниками нашего разума и чтобы воображение не имело над ним никакой силы.
5-е. Что мы не способны открыть при помо­ щи наших ощущений, то следует рассматривать как недоступное для нашего познания и при­ знать, что мы этого не знаем. Признание в том, что мы этого не можем понять, является истин­ ной мудростью, ибо в этой науке не могут иметь место никакие произвольные допущения» (14, 375-376).
Названные методологические правила, но мнению Коллонтая, должны гарантировать успешность познавательных действий ученого и философа; далее он подчеркивает, что все то, что «мы откроем этим способом, будет нам в точности известно, т. е. наши понятия будут всегда соответствовать предмету, который мы изучаем» (там же, 376). Эти правила сформу­ лированы для исследования человека, его судь­ бы и места в мире «физического и морального порядка». Но методология гуманистики была для Коллонтая только особым случаем научной методологии в целом. Основная же противопо­ ложность в области метода мыслилась Коллон­ таем как отношение между «способом разбора» (анализом) и «способом соединения» (синтезом).
Таким образом, коллонтаевская программа анализа в области исследования вопросов чело­ века предписывала начинать со сбора конкрет­ ных эмпирических наблюдений, касающихся физического состояния человека, его поведения и отношений (социально-моральных) с другими людьми, а затем переходить на этой основе к формулированию понятий и общих законов. Только на этом пути можно, по его мнению, ответить на вопрос о сущности человечества и открыть настоящие нормы поведения, опреде­ ляемого моральным. В понимании Коллонтая, гуманистическое знание должно быть конечным продуктом терпеливого накопления наблюдений и частных истин. Иначе обстоит дело в случае синтетического метода, против которого высту­ пает Коллонтай; там исследование идет от общих принципов, от «воображаемой» природы человека, от мнимо очевидных понятий и прин­ ципов, укоренившихся в традиции и вытекаю­ щих чаще всего из пагубного навыка либо заве­ домо ложного суеверия. Этот вид продвижения в науке, по его мнению, является по сути дела отказом от исследовательской работы, жертвой в пользу обыденного мнения, носящего види­ мость истинности. Все, кто руководствуется синтетическим методом в представленном выше понимании, «вместо познания человека таким, каким нам дают его наши чувства, познали скорее плод собственных иллюзий: такого человека, какого создало их воображение» (30, 35).
Аналитический метод означал у Коллонтая, как видно из сказанного выше, значительно больше, чем правило выделения элементарных частей исследуемого целого. Анализ должен очерчивать лишь начальные действия исследова­ теля, направленные на познание определенного предмета. Совокупность действий, при помощи которых осуществляется выделение элементар­ ных составных частей целого и познание их, должна быть только необходимым началом процедуры, ведущей в конечном счете к синте­ зу, т. е. к соединению составных частей и пра­ вильному понятию целостности исследуемого предмета. Следовательно, анализ в этом пони­ мании не противопоставляется синтезу; этот последний должен быть как бы составной частью, завершающей фазой, венчающей ана­ лиз. При этом, конечно, фундаментальное зна­ чение у Коллонтая имеет постулат первичности анализа - он должен быть с необходимостью началом любой познавательной деятельности.
В формулировках Коллонтая можно легко за­ метить многочисленные отголоски декартовско­ го «Рассуждения о методе». Однако это не означает, что Коллонтай полностью согласен со своеобразным содержанием метода Декарта. По данному вопросу Коллонтай как сын X V III в. солидаризировался с материалисти­ ческой программой борьбы с «духом системы» в философии. Следовательно, его аналитический метод обращался не только против схоластики, но и против методов конструирования великих метафизических систем X V II в. (Декарта, Спи­ нозы, Лейбница, а несколько позже - X. Вольфа), против выведения путем дедукции всех тезисов системы на основе априористски при­ нятых аксиом more geometrico (геометрическим способом), как писал Спиноза.
Однако острие коллонтаевской борьбы за ме­ тод было направлено главным образом против схоластики, которая предписывала разрабаты­ вать науки по образцу теологии, неприемлемо­ му для естествознания. Как известно, с точки зрения этого «образца» сначала принимаются первые принципы, из которых затем на основе умозаключений, осуществляемых по правилам силлогизма, схоласты пытались вывести каждый в своей области конкретное знание. Главной целью философов, боровшихся за возрождение и обновление науки в Польше, было введение вместо априорно-дедуктивной схоластической спекуляции метода кропотливого аналитическо- индуктивного исследования. Поэтому Коллон­ тай с такой настойчивостью повторяет в обоих трактатах (обращаясь к представителям обще­ ственных наук, истории, геологии и т. д.) «не предписывать себе заранее никакой системы». Теория должна быть конечным результатом беспристрастного аналитического исследования, а не произвольным творением «безудержного воображения». Именно в игнорировании и отрицании земного (обыкновенного) наблюдения и эксперимента, анализа Коллонтай усматривает причину того, что «эргоисты» (схола­ сты) не смогли открыть ничего, кроме того, что они уже построили в своем воображении. Отме­ тим, что именно с этой точки зрения вся мета­ физическо-теоретическая проблематика дисква­ лифицировалась Коллонтаем как научная и представлялась им как плод буйного воображения и фантазирования, глумящегося над до­ стоинствами научности.
Признавая анализ универсальным научным методом, Коллонтай в конце жизни выступал не только против схоластики, но также против нового идеализма в польской философии, рас­ пространившегося под влиянием авторитета Канта. Выступая против создания кафедры ме­ тафизики в Виленском университете, Коллонтай (как бывший ректор Краковского университе­ та) писал: «Если решено основать кафедру ло­ гики и метафизики для того, чтобы она возро­ дила заново ту часть философии, которая на­ зывается philosophia speculativa, и если с этой точки зрения выбрана система критиче­ ской философии Канта, то этот замысел был бы достоин сожаления... он ввел бы заново пе­ рипатетику, темный и непонятный язык, гово­ рящий о предметах, называемых трансценден­ тальными, без связи и смысла, дисциплину, стремящуюся познавать вещи априори, но ко­ торые нельзя познать иначе, как только из следствия» (23, 1, 159). К этому же периоду деятельности Коллонтая относится малоизвест­ ное его полемическое выступление, являющееся веским примером его теоретической защиты и практического применения аналитического мето­ да. Когда после выхода из тюрьмы (декабрь 1802 г.) Коллонтай собирал новейшие научные публикации по теме своих исследований, то он натолкнулся на сочинение известного в то вре­ мя французского популяризатора просветитель­ ских идей Делисле де Саля (Delislea de Sales) «Histoire philosophigue du monde primitif» («Философская история первобытного общества»). Это сочинение пользовалось успехом и признанием в кругах ученых Варшавы. Французский автор выступил в нем с космого­ нической теорией и теорией Земли, которые вызвали яростное возражение автора «Крити­ ческого разбора». Коллонтай выдвинул против французского писателя основательно обоснован­ ный упрек в произвольной априорности его теоретических конструкций и их отрыве от ре­ зультатов наблюдения и эмпирических исследо­ ваний в области астрономии, физики, химии и других естественных наук [16].
Коллонтаевский постулат анализа не ограни­ чивается рекомендациями только лишь описы­ вать предметы и явления. «Сегодня трудно советовать тому, кто по-настоящему занялся науками, чтобы он не искал причин, анализируя следствия, - писал Коллонтай. - Т рудно принизить также аналитический метод, назы­ вая его эмпиризмом, ибо чего этой дорогой мы не сумеем познать, то никогда не будет принадлежать к достижениям человеческого разума» (23, 1, 161). Следовательно, анализ был призван объяснять причины «особых следствий», т. е. физических, а также моральных и социальных фактов и процессов. Новый метод требовал, чтобы наука отвечала не на вопросы «зачем?», «с какой целью?», а на вопросы «как?», «почему?», каковы действительные при­ чины и условия возникновения и развития явлений и процессов.
Выступая против априорных теоретических систем, Коллонтай не отвергал познавательной ценности гипотез и научных теорий, несмотря на то, что многие мыслители в пылу борьбы про­ тив схоластической спекуляции, оторванной от эмпирического материала, абсолютизировали ме­ тод наблюдения, эксперимента и описания, от­ брасывая одновременно научную ценность гипо­ тезы. Даже сам Ньютон, превозносимый «свети­ лами» Просвещения, утверждал презрительно, что он не выдумывает гипотез, что они не нужны в экспериментальном естествознании. Коллон­ тай же прямо писал, что «никакая наука физи­ ческая не может обойтись без предположений, которые, примененные надлежащим образом, уже не раз способствовали открытию весьма важных истин». В некоторых случаях могут быть полезными даже «догадки», но при усло­ вии, что они будут подвергнуты методической эмпирической верификации с целью исключе­ ния возможной ошибки. «Пока какие-либо пред­ положения отвечают ряду следствий, - писал он, - которые должны подтвердить эти предпо­ ложения, до тех пор на них может обращать внимание каждый желающий дойти этой доро­ гой до открытия причины, которую он ищет; но как только следствия начинают прямо про­ тиворечить предположениям, то от последних следует отказаться; трудно извинить того, кто дал бы им ввести себя в заблуждение» (33, 237).
Не подлежит сомнению тот факт, что сущест­ вует связь между методологией Коллонтая по вопросу, касающемуся анализа, и точкой зрения Кондильяка, который среди французских мыс­ лителей был главным сторонником анализа как единственного пути, ведущего к открытию истины. Впервые, еще в неразвитом виде, Кон­ дильяк представил собственную программу по данному вопросу в работе «Опыт исследования происхождения человеческих знаний...» (1746) и развил ее в дальнейшем в «Cours d'études» («Уроки принцу Пармскому», 1755). Написан­ ная им в 1779 г. по заказу Эдукационной ко­ миссии Польши «Логика» была по-настоящему развитым трактатом об аналитическом методе, предназначенным для дидактических целей. Коллонтай выступил с идеей анализа задолго до прихода в Польшу рукописи «Логики» Кон­ дильяка, о чем свидетельствует цитировавшееся выше высказывание из его «Плана обучения для философского отделения», известного еще в 1778 г. Можно предположить, что именно точка зрения Коллонтая оказала влияние на сделанный Эдукационной комиссией выбор автора учебника по логике для школ. Отсюда следует, что польский мыслитель уже в 70-х го­ дах знал философские сочинения Кондильяка. Впрочем, Коллонтай всегда высоко ценил про­ изведения последнего и неоднократно подчерки­ вал это. Несомненно также, что Кондильяк ока­ зал влияние на взгляды польского мыслителя. Вместе с тем выводы Коллонтая по некоторым проблемам, важным с философской точки зре­ ния, принципиально отличаются. Это касается прежде всего понимания предмета познания. Согласно Кондильяку, анализ не может от­ крыть природу вещи. «Анализ является един­ ственной тайной открытия, но кто-нибудь мо­ жет спросить: а какова же тайна самого анали­ за ? - Соединение идей» (44, 223). В другом месте, объясняя, что следует понимать под наиболее простыми вещами, с которых надо начинать исследование, он утверждает, что ими являются «первые единичные идеи, приходя­ щие к нам путем ощущений и рефлексии» (там же, 220). Таким образом, наиболее простыми элементами в анализе он считал отдельные чувственные ощущения. И хотя известно, что Кондильяк не сомневался в существовании дей­ ствительности, независимой от мысли и вызы­ вающей ощущения, все же его постановка во­ проса содержит оттенок «чистого эмпиризма», для которого альфой и омегой в познании является ощущение. В то же время у Коллон­ тая исходным пунктом анализа являются не ощущения, понимаемые как модификация субъ­ екта, а элементарные, объективные свойства предметов. В этом весьма существенном пункте расходятся философские пути Кондильяка и Коллонтая.
Хотя Коллонтай в предлагаемом и разраба­ тываемом им аналитическом методе не абсолю­ тизировал фактов в ущерб обобщению и тео­ рии, все же в его концепции дали о себе знать нерешенные проблемы взаимоотношения чувст­ венного и рационального моментов в человече­ ском познании. Несмотря на это, все же можно утверждать, что истолкование анализа в его связи с синтезом, а также признание важного значения гипотезы и теории явились серьезным теоретическим и методологическим достижением Коллонтая и открыли новые научные и фило­ софские горизонты перед возрождающейся польской наукой эпохи Просвещения.

ИДЕЯ ИСТОРИЗМА

Господство метафизических понятий в науке XVIII в. является признанным фактом. Однако нельзя забывать, что в этот век накопились материалы в области как общественных, так и естественных наук, которые явились основой победы диалектики как теории и метода позна­ ния мира.
Отдельные идеи, мысли и результаты кон­ кретных исследований Коллонтая указывают на попытки преодолеть метафизическую картину мира и связанные с ней методологические по­ стулаты. Особо высокий теоретический ранг с этой точки зрения занимает прежде всего его попытка применить принцип историзма [17] в общественных науках, а также методологиче­ ские и теоретические концепции, связанные со сформулированной им новаторской геологиче­ ской теорией.
Идея историзма - результат многолетних исторических исследований Коллонтая и его размышлений над проблемами моральной на­ уки- является одним из важных достижений его «Критического разбора основ истории». Уже во время идейно-политической борьбы в период 1788- 1792 гг. Коллонтай осознавал, быть может впервые во всей полноте, необхо­ димость исторического понимания фактов, со­ бытий и социальных учреждений. Выступив в полемике с консервативно-феодальным идеологом Жевуским (см. 19, 16- 17) против механического перенесения общественно-политических принципов и образцов из одних стран в другие, Коллонтай писал: «Никогда дух подражания не должен приниматься как рабское подчинение чужим примерам. Тот, кто хочет использовать мысли чужих светил, должен знать все отношения, которые существуют в его [стране] и в той, которую он берет образцом для подражания» (там же, 75).
Однако эта борьба в период Четырехлетнего сейма явилась, очевидно, лишь толчком, дав­ шим начало идее историзма Коллонтая. Наибо­ лее полное отражение идея историзма получила в одном из двух его главных теоретических со­ чинений: «Многие философы, метафизики и за­ конодатели думали, что ввиду недостатка исто­ рических источников можно довериться одному только разуму и при его помощи глубоко загля­ нуть в природу человека, проследить всю исто­ рию человечества от истоков его до теперешне­ го состояния... Таким способом они могли от­ крыть только то, что они уже раньше допустили в своем воображении. Исторические исти­ ны никогда не являются результатом метафи­ зических спекуляций, но вытекают либо из дей­ ствий человека, либо из действий природы. Они не могут быть открыты никаким другим способом, как только путем терпеливого наблю­ дения действий людей и действий природы, как они обнаруживаются в тех событиях, которые нам описывает история. Без этого единственно­ го средства философ или законодатель, мирно работающий в своем кабинете, не испытываю­ щий чувств, которые обуревали людей прошлого, не волнуемый их страстями, но занятый только своим воображением, никогда не будет в состоянии познать и понять истинное положе­ ние первых людей, которое могло их склонить к тем или другим моральным поступкам. Он не будет в состоянии представить себе их нужды, страсти, привычки, а тем более случайные обстоятельства, в которых они находились, он захочет вывести их из своей собственной уче­ ности, теперешнего состояния общества, из за­ конов и обычаев, под властью которых он жи­ вет и к которым он привык» (15, 425-426).
Людвик Кшивицкий в своем исследовании «Развитие морали», приведя во вступлении процитированные выше слова Коллонтая, под­ черкивал: «...взгляды Коллонтая, высказанные в то время, когда теории, построенные на априористских началах, повсеместно господст­ вовали в науке и морали, сохранили свою силу и в настоящее время. Сегодняшние исследова­ тели могли бы его слова привести как призна­ ние своей веры и скорее всего своего метода» (60, 234). Эта оценка выдающегося социолога, который одним из первых в Польше применил для исследования общества марксистский метод, уже сама но себе является весьма положитель­ ной характеристикой взглядов польского мысли­ теля, тем более что сформулированный им по­ стулат конкретно-исторического исследования имел огромное значение для будущего, так как включал в себя признание необычайной для того времени в Польше идеи эволюции и обще­ ственного прогресса. Теоретической же основой этого постулата был взгляд, согласно которому «образ жизни каждого человека зависит от способа удовлетворения его потребностей. В зависимости от степени их удовлетворения создается его моральный характер» (15, 434). Из этого взгляда следовал вывод, что люди, «находящиеся в определенных обстоятельствах, должны были действовать так, а не иначе, при­ нимать такие, а не иные принципы моральной жизни» (23, 3, 289).
Поскольку подобные или даже точно такие же общие принципы могут иметь совершенно противоположное содержание в зависимости от исторической ситуации, в которой они возник­ ли, то исследователь должен соблюдать прин­ цип конкретности истины: «...исторические истины должны согласовываться со временем определенной эпохи... исторические споры слиш­ ком часто теряют свою ясность не из-за недо­ статка доказательств, а из-за того, что они не относились к надлежащей эпохе» (там же, 4# 201-202). И далее: «Немало истинных собы­ тий, перенесенных в другое место и время, ока­ зывалось неправдоподобной сказкой, но, буду­ чи возвращенными и поставленными на свое собственное место, они приобретали характер исторической достоверности» (там же, 228). Следует отметить, что эти общие принципы приводили именно в области истории к форму­ лировке той программы, которая стала исход­ ным пунктом бурною развития польской исто­ риографии в X IX в. Отсюда, собственно, вы­ текает та высокая оценка исторических работ Коллонтая, данная Лелевелем, вслед за кото­ рым Коллонтая как историка высоко ценил Дембовскнй. В польском Просвещении Коллон­ тай прежде всего принадлежал к тем «несколь­ ким дельным работникам, подготовившим важ­ ные основы для высшего понимания отечественной истории» (47, 300-301), - писал Э. Дембовский.
Коллонтай весьма рано осознал новые теоре­ тические перспективы исторической науки и необходимость выработки новой методологии этой ветви знания. Во взглядах на предмет, задачи и метод истории он отталкивался от критики концепции Нарушевича, несмотря на то что высоко ценил заслуги последнего в обла­ сти возрождения исторических исследований в Польше [18]. Одной из несомненных заслуг На­ рушевича, по мнению Коллонтая, была первая попытка проводить исторические исследования, опираясь на научную критику источников, а не на теологию. Коллонтай идет дальше в форми­ ровании основ нового понимания предмета и метода истории. Внушительная издательская и исследовательская программа в области исто­ рии Польши, содержащаяся в письме к Яну Майя, является ярким подтверждением этого (см. 23, 1, 21). Историческая наука должна охватить историю культуры в широком значе­ нии этого слова, а именно народную культуру.
В программе работ, которые все вместе должны были составить широкую и подробную панораму истории Польши, Коллонтай намере­ вался осуществить следующие исследования: «1) о религии языческой, христианской и мно­ гообразных сектах, 2) о воспитании в Польше, о свободных науках, о способностях, 3) о па­ стушестве, 4) о городах, 5) о польском государстве от его наиболее ранних этапов вплоть до падения, 6) о способе ведения войны поля­ ками, 7) о польской дипломатии, 8) о финан­ сах, 9) о полиции страны» (там же, 1, 24 и сл.).
В этом новаторском проекте уже не короли и даже не шляхетский «народ», но простона­ родье вместе со всей его сложной культурой оказывается предметом исторического »исследо­ вания. Этот народ отчетливо представляет со­ бой выделенную и неповторимую индивидуаль­ ность. Его своеобразные судьбы, закономерно­ сти его развития должны быть открыты в исто­ рическом исследовании.
Постулат историзма Коллонтай пытается применить также к своему размышлению о по­ знании, хотя в данной области он не смог пред­ ставить его так же отчетливо, как по отноше­ нию к историческим исследованиям. Но мысль об исторической относительности человеческо­ го познания появляется в размышлениях Кол­ лонтая неоднократно. Человек «путем заблуж­ дений и ошибок приходит... к открытию исти­ ны» (30, 209). Никакая эпоха не открывает абсолютной истины о мире - каждая эпоха является этапом непрерывного прогресса позна­ ния. У Коллонтая мы находим многократно по­ вторяемую им мысль о том, что «в будущем после нас придут поколения», которые подви­ нут вперед, усовершенствуют познание, и мно­ гое из того, что казалось окончательной исти­ ной даже для просвещенного века, они будут вынуждены признать только ее частью либо полностью ложью. Необычайно ценной идеей, выдвинутой Коллонтаем, является историче­ ское понимание самой «силы познания». Че­ ловеческий разум он понимает не как что-то раз и навсегда данное и неизменное, но как то, что подлежит господствующему во всем прин­ ципу развития. Одновременно с развитием спо­ собов удовлетворения потребностей человека, по мере развития «отношений общения совер­ шенствовалась речь, за речью совершенствова­ лась сила познания» (там же, 271).
Однако следует обратить внимание на то, что коллонтаевская попытка применить прин­ цип историзма в общественных науках не охва­ тила всей его теории. В противоречии со сфор­ мулированным правилом историзма ему было свойственно абстрактное размышление о чело­ веке, соответствующее принятым в его веке схемам. Он искал и считал, что открыл в этой области «физическо-моральный порядок», или «права и обязанности» человека, основанные на «вечных, неизменных и необходимых зако­ нах природы». Следовательно, человек рас­ сматривался им вне истории вопреки его собст­ венному предостережению не выводить знания о людях иных времен и других культур «из собственной учености, из сегодняшнего обще­ ства».
Таким образом, во взглядах Коллонтая со­ существуют два различных методологических принципа, которые в некоторых случаях взаим­ но исключают друг друга. Это отчетливо вид­ но, например, из его размышлений о происхож­ дении религии. Обе эти концепции встречают­ ся преимущественно в одном из его главных сочинений - в «Критическом разборе», в кото­ ром он предпринимает попытку осуществить синтез принципа историзма и закона природы. Видимые нами ограничения в истолковании Коллонтаем принципа историзма все же не перечеркивают его заслуг в том, что он первым в истории польской философской культуры по­ пытался применить принцип историзма в науч­ ных исследованиях.
Отождествление историзма с определенным набором методологических правил в области общественных наук либо с социальной филосо­ фией является необоснованным. Такое понимание сужает материалистическое определение данного принципа. Историзм является сущест­ венной составной частью диалектического ме­ тода и соответствующей ему общей картины мира - как общественной, так и природной. Поэтому необходимо обратить внимание на то, как принцип историзма проявляется в естест­ веннонаучных исследованиях Коллонтая.
Идеи и мысли, содержащиеся в теоретиче­ ских размышлениях в области науки о Земле, позволяют говорить о Коллонтае как о мысли­ теле, который впервые в Польше высказал до­ гадки о диалектической картине мира. Наибо­ лее существенным философским достижением Коллонтая было признание им непрестанной изменяемости поверхности земного шара, к ко­ торому он пришел на основе своих геологиче­ ских исследований. «Предположение... о столь­ ких изменениях, в результате которых возника­ ли совершенно новые материки и происходило преобразование их поверхностной коры, долж­ но говорить о непрестанной креации, либо, что одно и то же, о непрестанном уничтожении и обновлении поверхности Земли...» (33, 208). «Сейчас мы не знаем и не можем знать первичного состояния поверхности нашей пла­ неты; все, что мы на ней видим, является бо­ лее поздним делом природы: совсем другие моря, другие суши, иные горы, иные долины и реки...» (там же, 202). Сформулированный принцип изменяемости касается не только поверхности Земли, поскольку, «согласно законам природы, все существа не могут быть вечными» (там же, 160). Было бы преувеличением усматривать в приведенных высказываниях Коллонтая то, что он признавал и понимал развитие и эволюцию в природе в том значении, в котором эти категории выступили в европейской мысли после Дарвина. Замысел Коллонтая более скромен. Он рассуждает только о господствующих в природе непостоянстве и вечном изменении, т. е. о тех факторах, которые способствовали разработке настоящих методологических правил.
Конечно, яти идеи не были совершенно но­ выми в X V III в. Но господствующим в то вре­ мя еще оставался противоположный взгляд, провозглашающий -неизменность порядка, уста­ новленного в природе актом сотворения или же данного каким-нибудь иным способом. В этой ситуации «выступление Коллонтая про­ тив санкционированного религией, а также про­ возглашавшегося многочисленными нерелигиоз­ ными мыслителями взгляда о стабильности, «неподвижности» существующего геофизического порядка было настоящим новаторством. Отдавая себе отчет в этом новаторстве («мало кто задумывается над тем, что мы живем на земле, которая была когда-то дном моря», - там же, 85), Коллонтай подчеркивал, что его выводы режут «глаза, привыкшие к старому способу вйдения...» (там же, 72). Понятие данного раз и навсегда, неизменного мира должно было быть заменено понятием его «непрестанной креации» (непрестанного возникновения).
Этот новый способ мышления пробивал себе путь не без труда. Его немногочисленных сто­ ронников можно найти наряду с Коллонтаем в Польше (Сташиц в геологии, Е. Снядецкий как сторонник эпигенеза в биологии) и в Рос­ сии (Ломоносов в теории Земли). Объясняя причины изменяемости земной коры, непостоянство и изменяемость «всех существ», Коллонтай пишет: «...такое свойство приобре­ ли их первоэлементы из рук творца; от этого свойства они никогда не смогут освободиться; оно заключается в непрерывном воздействии одних первоэлементов на другие. Поэтому все природные явления, обычные для нас или чрезвычайные и удивляющие, происходящие весьма редко, являются следствием этого свойства тел» (там же, 160). Здесь Коллонтай высказывает догадку о спонтанном характере движения материи, о внутреннем динамизме телесного бытия. Все же он воздерживается от решительного и последовательного принятия этой идеи, сохраняя в качестве первотолчка «руки творца».
Исходным пунктом общей характеристики и оценки метола философии Коллонтая является для нас разграничение двух принципиальных точек зрения на метод - метафизики и диалек­ тики. Поэтому само собой разумеется, что принципиальным моментом для оценки точки зрения Коллонтая на развитие метода является установление его места в истории диалектики. Здесь следует сделать оговорку, что на основе представленного материала можно высказать лишь некоторые общие положения. Только полный анализ философии Коллонтая во всей ее целостности, включая и его социальную философию, может стать основой для синтетической оценки.
Делая предварительные выводы, можно утверждать, что Коллонтай сыграл в польских условиях особую роль в преодолении метафи­ зики. Он одним из первых в Польше отважил­ ся выступить против, казалось бы, непоколеби­ мого мнения о том, будто мир дан раз и на­ всегда, и провозгласить всеобщую и непрерыв­ ную изменяемость вещей.
В области естествознания подобные взгляды появлялись в то время в более или менее раз­ витом виде во всей теоретической и научной европейской мысли. Поэтому можно сказать, что наиболее самостоятельным и творческим вкладом Коллонтая была его попытка вклю­ чить принцип историзма в исследования, про­ водимые общественными науками. Своеобразие и одновременно ограниченность этого принципа заключались в том, что он соединился с метафизической концепцией (природы, кото­ рая оказывала влияние на общественные науки того времени. Конечно, это было определенной непоследовательностью, приводившей Коллон­ тая к многочисленным теоретическим трудно­ стям. Однако его заслугой является попытка разработать принцип историзма, который имен­ но в исторической науке принес в дальнейшем богатые научные плоды.
Таким образом, Коллонтай благодаря свое­ му методу выходит за рамки метафизики и оказывается на грани двух форм мышления о мире: метафизики и диалектики. Отсюда понятна его существенная роль в развитии современной ему польской науки как одного из выдающихся создателей ее методологических основ. Коллонтай способствовал тому, что в течение жизни одного поколения польская наука от застоя «саских времен» поднялась до мирового уровня, закрепив в ней эмпиризм, рационализм и историзм.

Глава IV
О ПОЗНАНИИ И ПОЗНАВАЕМОСТИ МИРА


В размышлениях Коллонтая о позна­ нии, содержащихся как в небольших вступительных статьях к трактату «Физическо-моральный порядок», так и в са­ мом трактате, дается определение человека. Кол­ лонтай считает, что человек- общественное существо, подчиняющееся не только природ­ ным, физическим, но и своеобразным общест­ венным, моральным, законам. Коллонтай об­ суждает моральную сторону отношений между людьми. Кроме того, как можно заключить из сохранившихся рукописных планов трактата, должен был быть написан раздел о государстве и отношениях между народами.
Этот контекст размышлений Коллонтая име­ ет важное значение для интерпретации его взглядов в сфере познания. Его рассуждения о познании являются составной частью иссле­ дований, которые должны были привести к от­ вету на главный, по его мнению, вопрос фило­ софии: «каким образом [человек] мог бы быть свободным, равноправным, счастливым?» (30, 20). Проблемы, касающиеся человеческой судь­ бы, природы и предназначения человека, а также принципов рационального сосуществования индивидов и общественных групп, в творчестве Коллонтая дали начало его раз­ мышлениям о познании.
Отправным пунктом коллонтаевских представлений о человеческом познании является следующее: физическая, естественная природа человека принуждает его удовлетворять раз­ личные потребности, чтобы поддержать собственное существование. К ним относятся прежде всего пища, одежда, средства труда и защиты от хищников. Эти потребности мож­ но удовлетворить благодаря «поиску, накопле­ нию и употреблению» внешних вещей. «Но из их бесчисленного множества одни удовлетво­ ряют его потребности, другие мешают или да­ же вредят этому. Поэтому человек должен распо­ знавать нужное ему и ненужное, полезное и вред­ ное, чтобы безопасно пользоваться одними ве­ щами и остерегаться других. Для этого он обладает особыми способностями - ощущать и мыслить,- с помощью которых он может ис­ следовать и распознавать вещи...» (14, 354).
Предпосылкой коллонтаевских гносеологиче­ ских размышлений, таким образом, является идея о связи познания с жизненной практикой людей. В практической связи человека с при­ родным и общественным миром содержится по­ требность и источник познания.
Каковы главные моменты познавательного процесса? Каким образом он протекает? Ана­ лизируя процесс познания в подготовительных материалах к указанному трактату, Коллонтай устанавливает основные категории теории по­ знания: ощущение, представление, понятие, понимание, рассудок, познание, достоверность, очевидность, истину, сущность вещи.
Оценить эти определения необходимо, пола­ гает Коллонтай, так как «в суждениях о позна­ вательной силе распространилось много легко­ мысленных, бесполезных и бесплодных нов­ шеств, поэтому необходимо исправить наши представления...» (30, 195), Можно не сомне­ ваться, что под «легкомысленными новшества­ ми» в суждениях о познавательной силе Коллсин~ тай имел в виду кантианство, своеобразное вос­ приятие которого стало одним из существен­ ных событий в Польше на рубеже столетий.
Правда, неприязнь к Канту, которую разде­ ляли с ним в какой-то степени и некоторые другие представители польского Просвещения, по нашему мнению, не могла опираться на основательное знание сочинений этого мысли­ теля. Вероятно, оригинальных сочинений Канта Коллонтай не изучал. Это предположение является тем более правдоподобным, что кол- лонтаевские рассуждения о познании ни в коей мере не опираются на кантовские решения. Как покажет дальнейший анализ, трудности, встав­ шие перед Коллонтаем в области теории позна­ ния, могли бы в известной мере найти разре­ шение в кантовской философии.
Восприятие кантианства и немецкой филосо­ фии в Польше и их отражение в критике Кол­ лонтая представляются следующим образом. Коллонтай отвергает кантовскую критику эмпи­ ризма, так как считает, что то, «чего мы не сможем познать этим путем, никогда не будет достоянием человеческого разума». Кантовское же одобрение эмпиризма представляется ему недостаточным и делающим шаг назад но сравнению с Локком и Кондильяком. Коллонтай не может также принять кантовское отри­ цание н одновременно оправдание метафизики. Опасаясь возвращения к схоластике, он оста­ ется в рамках деистическо-материалистической традиции (Локк, Ньютон, многие просветители).
Трудно говорить о критике (в точном значе­ нии этого слова) Коллонтаем кантианства. Здесь мы имеем дело с защитой просветитель­ ского эмпиризма и деистическо-материалисти- ческой картины мира, атакуемых неосхоласти- ческими идеалистами, ссылающимися, между прочим, и на Канта. Отсюда проистекает это коллонтаевское сведение кантианства к схола­ стике.
Однако было бы ошибочным считать, что коллонтаевская теория познания сформирова­ лась полностью в борьбе с новым идеализмом. Можно сказать, что основой идеализма в Поль­ ше на стыке столетий было своеобразное вос­ приятие кантианства. Этот идеализм являл­ ся тем философским противником, от которого Коллонтай защищал занятые им ранее пози­ ции, утвержденные в борьбе со схоластикой и половинчатостью эклектиков, не выходивших за рамки схоластического мышления.

СЕНСУАЛИЗМ

Предпосылкой коллонтаевского эмпиризма как основного положения его научного метода - «способа разбора» является тезис о чувствен­ ном происхождении человеческого познания. Сенсуализм в качестве принципиальной идеи теории познания выдвинут им еще в 70-х годах XVIII в.
В программе обучения логике в краковских школах Коллонтай рекомендовал преподавате­ лям опираться на предпосылку, гласящую, «что началом любых умственных выражений явля­ ются чувства» (26, 147). Суждение, высказан­ ное здесь между прочим, в качестве программ­ ного предписания для средних школ, в даль­ нейшем расширяется и детально разрабатыва­ ется. Оно станет основной составной частью теории общественной жизни, этики и всей фи­ лософии Коллонтая. Но даже приведенная вы­ ше формулировка была новаторской в этот пе­ риод. С помощью предложенного Коллонтаем способа обучения, введенного в школах Эдука- ционной комиссией, была реализована и его программа по логике.
«Первыми ключами нашего познания» Кол­ лонтай называл ощущения; «чего мы не су­ меем открыть при помощи наших чувств, то следует признать недоступным нашему позна­ нию» (30, 36 и 37). Все психическое содержа­ ние, даже содержание наиболее фантастических сновидений, имеет свой источник в ощущениях, ибо «человеку никогда не снится такая вещь, которой он не знает благодаря зрению, слуху и тому подобным чувственным опытам».
Коллонтай показывает, какое огромное влия­ ние на заре цивилизации внешние, материаль­ ные обстоятельства существования народов оказывали на формирование общественного строя, системы верований и моральных принци­ пов жизни людей. Эти обстоятельства, воздей­ ствуя на человека, дожны были вызывать опре­ деленные мысли, чувства и желания. Теокра­ тия и суеверия, астрология и «ухудшение мо­ рали» не только вытекали из коварства и корыстолюбия отдельных групп и индивидов, ко и опирались на образ стихийной катастрофы (потоп), постигшей землю и вызвавшей у со­ хранившихся в живых людей чувство неверия в прочность земного порядка. Так возникло мно­ го библейских мифов, а среди них и миф о за­ гробной жизни и эта удивляющая и вздорная, как писал Коллонтай, «наука» (о конце света и дне суда в долине Иосафата) (см. 33, 370 и 722). Коллонтай в данном случае вполне сен­ суалистически объясняет религиозный миф. Нет исключения из принципа, гласящего, что «все мысли возникают в голове человека под влиянием тех причин, которые на него действу­ ют» (22, 3. 278).
Сенсуализм для Коллонтая является универ­ сальным принципом. Картезианскому «мыслю» он противопоставляет «чувствую, следо­ вательно, существую». Ощущения - наиболее надежное доказательство, что мы существуем, первый принцип нашего понимания, желаний, действий: «Мысль только помнит, разузнает и хочет того, что ей дает чувство и как дает» (30, 214). Таким образом, чувствование, или ощущение, является основой и источником не только понятий, но и переживаний, страстей и желаний. Любое психическое содержание, вклю­ чая и процессы воли, имеет свой источник в чувственных ощущениях.
Чем являются ощущения в понимании Кол­ лонтая? Каков их характер? Ответ на эти во­ просы весьма существен, поскольку здесь мы подходим к вопросу, который в традиционной польской философской историографии подвер­ гается ошибочным интерпретациям. Речь идет о превращении Коллонтая в «чистого эмпирика» католическим историографом М. Стра- шевским, а также в «эмпирика... как Давид Юм» другим представителем польской буржуазной историографии - З. Дашинской-Голинской.
Такого рода понимание представляется не­ доразумением, Оно вытекает из применения следующей аргументации: согласно Коллонтаю, мир можно познать только при помощи чув­ ственных ощущений, следовательно, мы можем познавать только наши ощущения; поэтому наше познание касается не объективных мате­ риальных предметов, а чувственных ощущений; оно оказывается замкнутым в своем собствен­ ном заколдованном кругу (см. 46, 59). По этой схеме универсально-сенсуалистский тезис о происхождении познания оказывается неза­ метным образом преобразованным в универ­ сальную теорию, согласно которой существуют только ощущения и в любом случае только они могут являться предметом познания.
Однако по сути дела взгляды Коллонтая на характер чувственных ощущений не умещаются в приведенной схеме. Рассмотрим подробнее наиболее важные элементы его учения по дан­ ному вопросу. Органы чувств передают при помощи нервных связей раздражения, про­ исходящие от внешних предметов, мозгу, вслед­ ствие чего возникает восприятие, а в термино­ логии Коллонтая - «чувственное воображение». Центральную роль в этом процессе играет мозг: его повреждение ведет к тому, «что чело­ век, хотя и имеет внешние органы чувств не­ поврежденными, не может правильно себе пред­ ставить того, что ему приносят чувства, или же ллохо представляет» (14, 358).
В воздействии предметов материального ми­ ра на человека, в стремлении последнего удов­ летворить практические жизненные потребно­ сти содержится начало и единственный источ­ ник познания. Чувства - это «силы человека», первые и необходимые для познания. Внешний мир, воздействуя на органы чувств, вызывает изменения, которые мы испытываем как самые разнообразные ощущения. «Ощущение есть не что иное, как только испытывание приятным или неприятным способом различных измене­ ний, которые происходят внутри или вне нас» (там же, 377). Получение ощущений, или чув­ ствование, является, следовательно, испытыва­ нием воздействия материального мира.
Сенсуалистская точка зрения в ее современ­ ном истолковании выводится от Локка, кото­ рый стал известен польской философской на­ уке уже в период раннего Просвещения. Одна­ ко Коллонтай не разделял дуалистической точки зрения английского философа по вопро­ су о происхождении идей. Вслед за француз­ скими сенсуалистами, главным образом за Кон­ дильяком и Гельвецием, он отбросил локковский тезис о внутренней рефлексии как источнике идей. В приведенном определении ощущения слова «происходят внутри нас» означают, в по­ нимании Коллонтая, лишь различные состоя­ ния тела, возникающие под воздействием внеш­ них предметов и проявляющиеся в чувствен­ ных ощущениях.
Независимо от различия во взглядах отдель­ ных просветителей-материалистов все они, как и Коллонтай, считали материальную действи­ тельность источником чувственных ощущений. Так, например, Гольбах утверждал, что «ощущение- это способ бытия нашего мозга, или явственное изменение, происшедшее в нем под влиянием воздействий, получаемых нашими органами от внешних или внутренних причин, надолго или на короткое время видоизменяю­ щих их» (36, 146).
Таким образом, ясно, что ощущения возни­ кают под действием объективной физической действительности. Но каково их отношение к этой действительности? Возникает ли здесь отно­ шение отражения или копирования? В данном случае точка зрения Коллонтая не выступает так отчетливо, как то вопросу об источнике ощущений.
Ощущение, по Коллонтаю, является испы­ тываемым нами «изменением», возникающим в мозгу. Аналогичные формулировки мы най­ дем у французских материалистов той эпохи, будь то Гольбах с его пониманием ощущения как модификации мозга или Дидро со своим сравнением познающего человека с фортепиа­ но, на котором «гармонию Вселенной» про­ игрывает сама природа, воздействуя на его клавиши. С этим «осторожным» определением ощущения, не показывающим отчетливо отно­ шение этой модификации к модифицирующему предмету, можно встретиться не только у наи­ более радикальных сторонников сенсуализма среди французских мыслителей Просвещения (Кондильяк, Гельвеций). Известный фрагмент «Писем о слепых» Дидро содержит знамена­ тельное замечание. Так, отвергая субъектив­ ный идеализм Беркли, Дидро поддерживает утверждение Кондильяка, отмечая, что «мы можем подняться на небеса, мы можем спу­ ститься в последние глубины, но мы никогда не выйдем из самих себя и всегда будем иметь дело лишь с нашей собственной мыслью» (38, 55).
Однако было бы наивным представлять Дид­ ро субъективным идеалистом на основе приве­ денной выше цитаты. Видя спорные моменты, он вместе с тем отдавал себе отчет в трудно­ сти опровержения аргументов субъективистов. «И дсалистами, - писал он, - называют фило­ софов, которые, признавая известным только свое существование и существование ощуще­ ний, сменяющихся внутри нас, не допускают ничего другого. Экстравагантная система, ко­ торую, на мой взгляд, могли бы создать толь­ ко слепые! И эту систему, к стыду человече­ ского ума, к стыду философии, всего труднее опровергнуть, хотя она всех абсурднее» (там же, 54). Дидро был здесь близок к тому пони­ манию, которое содержится в известном выска­ зывании Ф . Энгельса о субъективном идеализ­ ме: «Слов нет, это такая точка зрения, кото­ рую трудно, по-видимому, опровергнуть одной только аргументацией. Но прежде чем люди стали аргументировать, они действовали. «In Anfang war die That» [19]. И человеческая дея­ тельность разрешила это затруднение задолго до того, как человеческое мудрствование выду­ мало его» (5, 303).
Тексты, которыми мы располагаем по этому вопросу, свидетельствуют, что Коллонтай не смог отчетливо решить эту сложную проблему и даже не сформулировал ее достаточно точно. С этой точки зрения он не был исключением для своей эпохи. Проследить ход мысли Коллонтая можно, начав с рассмотрения его тезиса об отношении: предмет - ощущение. Коллон­ тай ясно отдавал себе отчет в трудности реше­ ния проблемы в духе наивного реализма. Об этом свидетельствует ряд его высказываний, в том числе определение ощущения как изме­ нения, возникающего в мозгу. В другом месте он пишет, что «каждый [человек] чувствует сам в себе и за себя; чувства других он может только понимать; он отделен от всех существ собственным ощущением» (30, 210).
Критицизм Коллонтая по отношению к наив­ ному реализму не означал, будто он разделял убеждение, что человек замкнут в границах собственного познания, что выход за эти гра­ ницы невозможен или что действительность познается исключительно как ощущения. Об этом свидетельствуют его размышления о «сущ­ ности вещей», основной чертой которой, по его мнению, является свойство «быть», т. е. суще­ ствовать объективно. При этом Коллонтай до­ казывает, что в чувственных ощущениях под­ тверждается прежде всего именно это «суще­ ствование вещей». На вопрос о том, каким образом возможно познание внешних предме­ тов, коль скоро ощущения и мысли совершают­ ся η нас самих, Коллонтай отвечает: «благода­ ря соответствию действия предмета на чувства с действием чувства на мысль» (14, 357).
В конечном счете оказывается, что ощущения или испытываемые нами изменения в принци­ пе есть отражение объективной действительно­ сти. Они не являются стеной, отделяющей че­ ловека от действительности, а, наоборот, игра­ ют роль соединителя, выступающего между по­ знающим и действующим субъектом, с одной стороны, и внешним миром - с другой. С точки зрения человеческих потребностей ощущения дают достоверные данные о существенных свойствах этого мира. Об этом свидетельству­ ет, по мнению Коллонтая, факт успешного упо­ требления людьми предметов внешнего мира и возможность взаимного понимания людьми друг друга. Наше познание обладает предмет­ ностью, так как, «сколько бы раз мы ни упо­ требляли наши способности познания, мы всег­ да убеждаемся, что вещь такова, какой мы ее уже однажды познали» (там же). Но не толь­ ко это обстоятельство является важным. У Кол­ лонтая можно найти формулировки (наряду с осторожными, в которых ощущение определя­ ется как модификация мозга), где он прямо утверждает, что чувства дают нам образы предметов. Например, память определяется им как «сила сохранения в мысли образов предметов, воспринятых внешними чувствами» (30, 212).
Взгляд на ощущение как на отражение или образ объективной действительности Коллон­ тай уточняет, выдвигая идею об особом значе­ нии осязательных ощущений. Так, он утверж­ дает, что, хотя чувственные процессы делятся на способности слышать, видеть, осязать, чув­ ствовать вкус, обонять, все же «любое деление внешних чувств сводится к осязанию, ибо все внешние предметы действуют на человека пу­ тем касания (осязания) и по-иному совершенно не могут воздействовать» (30, 214). Более то­ го, подчеркивает он, если бы даже каким-ни- будь способом удалось обогатить воспринимаю­ щую аппаратуру ощущений, добавив человеку один или больше органов чувств, то все равно их можно свести к виду осязания. Это замечание делает более отчетливым взгляд о материальном воздействии мира как источника ощущений, указывая на основную и элементарную черту познавательного процесса: реальное, телесное воздействие внешнего мира на любой живой организм.
Необходимо заметить, что сенсуализм Кол­ лонтая не имеет, конечно, ничего общего с так называемым сенсуализмом схоластики. Иногда же встречаются попытки отрицания переходно­ го характера просветительского сенсуализма философии в Польше. Например, католический историограф Л. Добжинская-Рыбицкая в рабо­ те «Система этики Г Коллонтая» (48) считает его философию продолжением схоластической традиции в области основных мировоззренче­ ских проблем. Согласно Добжинской-Рыбиц- кой, оказывается, что сенсуализм Коллонтая является «теорией Аристотеля и святого Ф о­ мы, которую мы находим также у Локка и Кондильяка» (там же, 25). Она утверждает далее, будто мы имеем здесь дело с особым случаем томистского «универсализма», который позволяет включить в доктрину бесспорные и широко признанные философские результаты. Отождествление сенсуализма Коллонтая со взглядами Фомы Аквинского необоснованно. От Ф . Бэкона до французских материалистов велась острая борьба против схоластики, за признание правомерности чувственного познания, за признание опыта единственным источ­ ником познания и утверждение экспериментального естествознания. И вдруг в X X в. неотомист в лице Добжинской-Рыбицкой заявляет, что сенсуализм и эмпиризм Локка, Кондильяка, а в Польше - Коллонтая есть «теория святого Фомы».
Материалистический смысл сенсуализма Кол­ лонтая выражен весьма отчетливо; этот сенсу­ ализм не имеет ничего общего с субъективным идеализмом. Поэтому несостоятельны толкова­ ния теории познания Коллонтая и вообще про­ светителей в духе субъективного идеализма, вы­ двигавшиеся некоторыми представителями поль­ ской буржуазной философской историографии. Основой такой мистификации было отождеств­ ление сенсуализма с субъективным идеализмом. Известно, что сенсуализм может вести либо к субъективному идеализму, либо к материализ­ му. «И Беркли и Дидро вышли из Локка...- писал В. И. Ленин. - Все знания из опыта, из ощущений, из восприятий. Это так. Но спраши­ вается, «принадлежит ли к восприятию», т. е. является ли источником восприятия объектив­ ная реальность? Если да, то вы - материалист» (6, 127, 129). Агностиком, субъективным иде­ алистом является тот, кто не признает объек­ тивную действительность как источник ощуще­ ний, кто, говоря словами Коллонтая, выступа­ ет против того, что в основе представления о ве­ щи лежит существование этой вещи. Следова­ тельно, сенсуализм Коллонтая имеет материали­ стический характер.
Различные исследователи взглядов Коллонтая истолковывали его сенсуализм по-разному. На­ ряду с интерпретацией Добжинской-Рыбицкой в духе схоластики, являющейся исключением, мо­ жно встретиться с такой трактовкой, в которой его взгляды в этой области представлены как крайний эмпиризм в духе Юма или даже как критицизм Канта. В этих комментариях Коллонтай предстает как агностик и субъективист (90, 138. 46, 10 и 59. 50, 27-28).
Отдельные формулировки Коллонтая, взятые вне совокупности его взглядов, действительно могут дать основание для подобного рода интер­ претаций, которые носят неисторический, модер­ нистский характер. Некоторую роль в этом иг­ рают также непоследовательность и неясность взглядов по данному вопросу самого Коллонтая, который столкнулся здесь с целым рядом трудностей.
У Коллонтая можно найти формулировки, утверждающие, что человеческому познанию недоступна сущность вещей, ибо «силы позна­ ния вещей имеют свои границы, которых они не могут переступить» (30, 248). Это относится прежде всего к выяснению причины движения в человеке и движения Вселенной и, следователь­ но, того, что «обычно называется душой» и богом (там же, 41 и 179- 180). Коллонтай не сове­ тует заниматься исследованием этих «сущностей»; по его мнению, надо ограничиться «ис­ следованием и анализом следствий», т. е. материальных процессов, доступных чувствам. Наука не должна быть загромождена метафизическими спекуляциями.
По нашему мнению, для характеристики взглядов Коллонтая не подходят определения его как «чистого эмпирика» и «позитивиста», приписываемые ему, в частности, М. Страшев- ским (90, 138 и 154). По .мнению этого автора, «чистый эмпиризм» Коллонтая должен был оп­ равдывать и укреплять теологию и религию. Но действительный смысл взглядов и деятель­ ности Коллонтая был диаметрально противопо­ ложным. Отбрасывая схоластические сиекуляции о «сущностях», он стремился показать необоснованность притязаний теологии и религии по отношению к науке и светским представле­ ниям о мире. Более того, буквальное звучание формулировок Коллонтая отнюдь не дает еще оснований называть их «позитивизмом» либо «чистым эмпиризмом».
В неопубликованном при жизни Коллонтая варианте трактата «Физическо-моральный по­ рядок» (в «Подготовительных материалах») мно­ го места занимают рассуждения о «сущности» предметов вообще и о возможности ее позна- ния. Эти размышления показывают как прин­ ципиальные тенденции коллонтаевской теории познания, так и затруднения автора в этой об­ ласти.
Чем же является сущность вещей? Вот об­ ширный ответ автора «Физическо-морального порядка»: «Самым первым представлением о сущности является бытие вещи. Однако здесь она берется наиболее широко, ибо под ней мы представляем себе не только то, что есть вещь, но, сверх того, пространственную форму вещи, ее внутреннее строение, свойства и различия... Может ли человек познать такую сущность? Может, более или менее полно. Что касается пространственной формы, то он может познать се в любых измерениях, подпадающих под чувства. Что касается внутреннего устройства, то он мо­ жет познать его в частях, может анализировать его мыслью или чувствами, может отделять эти части и, чем больше путем анализа будет их ис­ следовать и размышлять над ними, тем лучше познает внешнее и внутреннее устройство вещи. Он откроет, какие она имеет особые свойства, какие она производит следствия, чем она отличается от других предметов, в чем она может быть полезна, а в чем вредша, как ее употреблять и т. д.
Отсюда видно, что так понимаемую сущность вещи человек может познавать до тех лор, по­ ка чувства позволят ему воспринимать и про­ слеживать ее. Там, где чувства оказываются бессильными проникнуть в сущность, вещь не является для человека больше вещью со всей той сущностью, которую он представил себе. Она перестает быть для него таковой, если он не может постичь ее чувствами. Так как позна­ ние мы начинаем с удостоверения в существо­ вании вещи, то нет смысла говорить о том, о существовании или несуществовании чего мы не знаем» (30, 244).
Это высказывание полно оптимизма относи­ тельно познавательных возможностей человека, способных проникнуть в сущность окружающих его явлений. («Человек может иметь уверен­ ность, что то, что он познал, есть так в самой вещи» (там же, 242) благодаря соответствию действия предмета на чувства с действием чув­ ства на мысль. Однако сразу же после этого Коллонтай добавляет: «Поэтому-то, говоря о знании, мы не подразумеваем [непосредственно­ го] знания вещи такой, какой она может быть в себе помимо нашего понятия, но имеем в ви­ ду образ вещи, который чувства сообщают мыс­ ли; он же находится в вещах, или, другими сло­ вами, сам является таким, какова вещь» (14, 357). В другом месте находим еще более непо­ нятное пояснение: человек может познавать «только при помощи сил чувств и мысли; из этого следует, что познаваемые человеком вещи необязательно являются таковыми, какими они могут быть сами в себе; они выступают такими, какими доставляют ему его чувства и мысли» (30, 235).
Здесь, несомненно, имеется известная непоследовательность, которая создает возможность агностической интерпретации коллонтаевской теории познания. Такая непоследовательность имеет тот же самый источник, что и номиналист­ ское понимание абстрактного: метафизический разрыв связи, существующей между тем, что едииично, и тем, что обще. К агностическим последствиям приводит Коллонтая в данном случае непонимание того, что хотя сущность вещи и не дана непосредственно в чувственном ощущении, но все же она не может существо­ вать вне явлений; она проявляется в них. Одна­ ко, чтобы быть точным, следует сказать, что Коллонтай нигде не ставит вопроса таким об­ разом, будто сущность вещи является непозна­ ваемой. Он утверждает только, что, если даже мы и не сможем прийти к открытию того, «ка­ ковой вещь является в себе», все же «ее по­ знание благодаря нашим способностям» явля­ ется достаточным для практических потребно­ стей нашей жизни. То, что он делает ударение на этом моменте, является необычайно сущест­ венным, ибо это показывает принципиальное на­ правление атаки Коллонтая: против тех, кто подрывает ценность познания.
Этот вывод подтверждают размышления Коллонтая о происхождении представления о «неизвестной сущности»; последнее, по его мне­ нию, возникло из представления, которое че­ ловек имел о познанной сущности и которое он отделил в мысли от известного ему образа сущности. Например, «человек не вдруг и не сразу приходит к познанию многих вещей; особенно это касается их внутренней структуры, качеств, признаков и различий. К такому зна­ нию он приходит постепенно и поэтому утверж­ дает, что то, чего он не знал, познает со вре­ менем и то, чего не знал хорошо, со временем познает лучше. И человек никогда не переста­ ет исследовать и изучать вещи, считая, что мо­ гут быть сущности, их «признаки, качества, раз­ личия и т. д., которых он не знает. Он пред­ ставляет себе в мыслях существование неиз­ вестных сущностей, отделив чувственный образ от уже известной сущности. Человек видел, что посредством своих слабых чувств он не мог познать те вещи, которые впоследствии открыл благодаря изобретению различных инструмен­ тов, помогающих ощущениям. А отсюда он де­ лал вывод, что есть сущности, которых он не может открыть чувствами. Он наблюдал, что ощущения могут быть ошибочны, и делал вы­ вод, что есть сущности, которые кажутся нам иными, чем они есть на самом деле» (14, 357-358).
Именно здесь Коллонтай прямо выступает против взглядов о непознаваемости сущности вещи ввиду ограниченности нашего познания.
С другой стороны, подчеркивает Коллонтай, факт ограниченности нашего познания отнюдь не дает права делать вывод, «что то, чего мы не можем познать, существует либо может су­ ществовать» (30, 246). Эта критика означает по сути дела отрицание любого сверхчувствен­ ного, нематериального бытия.
Здесь мы сталкиваемся со следующим проти­ воречием. С одной стороны, Коллонтай утверж­ дает, что «познавательные силы» имеют непреодолимые границы, а с другой - он интересно и оригинально критикует представления о непо­ знаваемых сущностях. При этом у Коллонтая преобладает, несомненно, вторая тенденция: по­ знавательные силы человека способны позна­ вать мир, способны проникать в этот мир и овла­ девать им. Это знание содержит объективную ис­ тину о мире. А тезис о «непреодолимых грани­ цах» познания является результатом метафизи­ ческого способа мышления и продуктом борьбы со схоластикой и любой идеалистической спеку­ ляцией, направляющей человеческую мысль к мистике, за границы рационального познания.
Здесь стоит обратить внимание на то, что с точки зрения современной теории отражения непоследовательность Коллонтая во взглядах на познание вытекает отчасти из своеобразного антропологизма его позиции. Посмотрим, как это происходит у него. Познание является про­ цессом, тесно связанным с деятельностью лю­ дей, направленной на удовлетворение их раз­ нообразных потребностей. Сами познавательные способности не являются чем-то первично дан­ ным. Коллонтай выводит их генетически из че­ ловеческих потребностей и в этой связи рас­ сматривает равным образом как силы познания, так и результаты познания.
По мнению Коллонтая, нет абстрактного по­ знающего субъекта, так как, с его точки зрения, познает человек, находящийся в необходимых и случайных связях с природой и другими людь­ ми. Эта идея познания, имеющая антропоцент­ рический уклон, «навязывает» взглядам Коллон­ тая своеобразный «субъективизм». Если бы не потребности человека, то вещи, которые его окружают, были бы ему безразличны. Если даже и существует что-либо, что выходит за познавательные возможности человека, то это «не является для него миром» (30, 237 и 234). Как уже говорилось, данному взгляду сопутствует убеждение Коллонтая в объективной ценности познания. Все же здесь нет отчетливо начертан­ ной связи между двумя этими сторонами его рассуждений о познании.
Коллонтай со своей антропоцентристской точ­ кой зрения мог бы найти опору в концепциях Канта. Но как известно, Коллонтай был про­ тивником этого философа [20]. Такая оппозиция не была лишь недоразумением: она связана с по­ пыткой защиты объективной ценности содержа­ ния познания, хотя ей и сопутствует признание практическо-антропологического характера познания.

МЫСЛЬ КАК «СИЛА ПОЗНАНИЯ»

Итак, Коллонтай отстаивал материалистический, антисхоластический сенсуализм. Но исчерпывает ли чувственное восприятие познавательный процесс? И далее, все ли в этом процессе можно свести к ощущениям? Коллонтай отда­ вал себе отчет, что чувственное познание явля­ ется недостаточным. Хотя оно является важ­ ным и необходимым, все же оно »представляет собой только начало собственно познавательного процесса. Для получения общего знания о мире необходимо мышление, находящееся в тесной зависимости от чувств.
Проблема взаимоотношения чувства и мыс­ ли- предмет вечных философских споров. Кол­ лонтай также не обходит эту проблему и пред­ принимает попытку ее решить. Последуем за его размышлениями в этой области и посмот­ рим, какие трудности вставали перед ним и как он их разрешал.
Не подлежит сомнению тот факт, что пред­ шественниками Коллонтая в области теории познания были классические представители сен­ суализма XV III в. - Кондильяк и Гельвеций. Как известно, оба этих мыслителя представля­ ли в сенсуализме наиболее радикальную точку зрения. Кондильяк до конца защищал тезис, согласно которому чувствует только душа, из­ влекающая из модифицирующих ее ощущений все свои познания и способности, а не оживлен­ ная материя. Однако вместе с этим он считал, что все психическое содержание, даже сами по­ знавательные и психические силы и склонности, вообще можно свести к той элементарной ча­ стице, которой являются ощущения. Подобной точки зрения придерживался Гельвеций; при этом он оставался последовательным материали­ стом. В человеке нет, но его мнению, никакого идеального принципа вроде души. Субъектом ощущений является соответственно организованная живая материя, которая характеризуется чувствительностью точно так же, как и непроницаемостью, весом и т. п. (см. 35, 172). Сущность мышления, по мнению Гельвеция, сводится к ощущениям. Вспоминать, помнить, делать суждения, мыслить - это то же, что испытывать ощущения. Следовательно, мышление без остатка можно свести к ощущениям (см. там же, 150- 154). Однако было бы большим упрощением утверждать на основе приведенных высказывании, что Гельвеции был узким эмпириком и отрицал ценность теорети­ ческого мышления. Речь идет только о том, как он отвечал на вопрос, чем является понятийное мышление, каково взаимное отношение между мыслью и ощущениями. Вне этого вопроса он всегда подчеркивал огромную познавательную ценность теоретического мышления.
Среди французских материалистов Дидро был, пожалуй, единственным мыслителем, кото­ рый воздерживался от принятия тезиса о сво­ димости мышления к ощущениям. Он утвер­ ждал, что этот тезис не может быть истинным, так как чувствительностью обладает весь жи­ вотный мир, но только у человека она соеди­ няется со способностью к размышлению. Спо­ собность суждения, понятийное мышление яв­ ляются поэтому качественно отличительными свойствами высокоорганизованной материи. Эта особенность свойственна только человеку. Но даже Дидро не смог избежать последствий крайнего эмпиризма и разделял его многочис­ ленные трудности.
Конечно, наиболее простой и одновременно поверхностно обоснованный ответ на те труд­ ности, которые вставали перед сенсуализмом, давала идеалистическая мистификация. Призна­ ние нематериальной души устраняло все теорети­ ческие хлопоты, оно было призвано объяснить качественно отличные от чувственности про­ цессы мышления. Разумеется, это было псевдо­ решение, которое в дополнение ко всему оказывало пагубное влияние на развитие философии и науки.
Перейдем теперь к непосредственному пред­ мету нашего анализа. Коллонтай отчетливо раз­ граничивал две способности, две познаватель­ ные силы человека: чувства и мысль. «Чувства и мысль, - писал он, - мы будем рассматри­ вать как две разные сущности, так как мы узна­ ли, что они вызывают в человеке различные следствия. Однако их необходимо считать тем, что составляет единую сущность человека... ибо, хотя одна из них не может производить того, что производит другая, все же обе они даны друг другу в тесном взаимодействии и одна без влияния другой не может действовать.
Мысль только помнит, различает и хочет того, что ей сообщают чувства и как сообща­ ют. Чувство не помнит, не различает, не хочет, но только относит отдельные образы предметов к мысли и принимает в свою очередь любые ее действия, которые вызывают такие следствия, какие стали возможными в результате воспри­ ятия предметов; эти двойственные сущности или силы действуют в человеке разным обра­ зом... и обычно называются телом и душой; под названием тела подразумевают чувства, под названием души подразумевают мысль во всей широте ее действия» (30, 214-215).
Таким образом, Коллонтай признает сущест­ вование отдельной познавательной силы- мысли, обычно называемой душой, - необходи­ мой для правильного и общего познания мира. Роль и содержание этой выделенной силы по­ казывает лучше всего реконструкция коллонта- евского понятия познавательного процесса. Ча­ стично этот процесс уже был освещен выше.
На человека воздействуют со стороны внешнего мира разнообразные раздражители, вызываю­ щие через чувства ощущения, - «чувство отно­ сит отдельные образы предметов к мысли».
Следующей после «испытывания» и «представ­ ления» категорией, объясняемой Коллонтаем, является «понятие». Однако смысл этой кате­ гории значительно отличгется от принятого се­ годня. Коллонтай считал, что если человек представит мыслью вещь таковой, какой он вос­ принял ее чувством, то можно сказать, что он ее хорошо понял, поэтому понятие замещает в мысли двойственное действие - предмета на чув­ ства и чувств на мысль. Понятие, таким об­ разом, является здесь собственно конкретным восприятием предмета, а не абстракцией. «По­ этому соответствие действия предмета на чув­ ство с действием чувства на мысль мы назы­ ваем понятием» (14, 356). Но роль и значение мышления проясняет в некотором роде только следующая категория, введенная Коллонтаем. Этой категорией является «понимание», или «согласование понятия с разумом»: «А когда мысль познала и утверждает нечто о вещи со­ гласно тому, как вещь действовала на чувство и как это представлялось в мысли, то процесс проверки мы называем пониманием (vrozumi- eniem) или согласованием понятия с разумом» (там же). В познавательном процессе понима­ ние является «обратным путем», а именно от мысли через чувства к предмету, на протяже­ нии которого реализуется проверка мысли по отношению к чувственному познанию. «Поня­ тие от понимания, - пишет в данном случае Коллонтай, - отличается тем, что первое начи­ нается от действия предмета на чувство, чувства - на мысль, понимание же, наоборот, начинается от действия мысли, идет до обсуждения действия чувств, кончается на продумывании предмета» (там же). И далее: «Согласно этому понимание является испытыванием понятия. Этот удивительный способ убеждения в правильно­ сти понятия должен быть следствием .примене­ ния способностей человека, использованных наи­ лучшим и надежнейшим образом» (там же). Такое понимание функций мысли и разума как отдельной познавательной силы было свойственно вообще большинству мыслителей эпохи Просвещения. Разум играет в этой концепции роль решающей, рассуждающей об истине и ошибке инстанции; только разуму принадлежит право давать суждения о мире.
Но функция разума не сводится только лишь к проверке данных, доставленных чувствами. Чувства позволяют человеку воспринять «толь­ ко особые сущности либо каждую из них по отдельности» (30, 221). Мысль же «обобщает знание о вещи, создает соединенные либо об­ щие представления, выводя из них единообраз­ ные правила, которые являются настолько до­ стоверными, насколько они соответствуют при­ родным сущностям предметов» (там же, 215). Таким образом, к особым функциям ума или мысли (Принадлежат: «сравнение, соединение ли­ бо разделение и обобщение» сведений, достав­ ляемых чувствами. Функцией мысли является также создание «обособленных воображений» (абстракций) (там же, 43).
Все, даже наиболее общие, «мысленные во­ ображения» происходят от чувств. Но мысль, оперируя воображениями, «происходящими не­ посредственно от чувств», разделяя, сравнивая, соединяя, обобщая их, создает в уме «новые воображения, т. е. соединенные, обособленные, частичные, обобщенные и т. д.» (там же, 247).
Эти «новые воображения», уже не являющи­ еся результатом непосредственного воздействия предметов на чувства, могут оказаться мнимы­ ми воображениями, не имеющими эквивалента в реальной действительности. «Мысленное во­ ображение» содержит опасность возникновения фантастических представлений о предметах, не существующих в действительности. Уже назы­ вавшийся метод «обратного пути», ведущий от обобщений к реальным явлениям и вещам, при­ зван исключать эту опасность. Удостоверение в предметности абстракции должно заключать­ ся, по мнению Коллонтая, в сведении наиболее общего к наименее общему, ибо «мысленные во­ ображения должны отвечать чувственным пред­ ставлениям, общие - частным, соединенные - единичным, разделенные - тем, которые соеди­ няются с вещью».
Если возвращение от абстрактного к чувст­ венному, конкретному окажется невозможным, то вероятнее всего, что мы отошли от действи­ тельных фактов и вступили на путь вымыслов воображения и фантазии. Коллонтаевский «об­ ратный путь» в познании призван охранять об­ щее знание о мире от произвольной априорной спекуляции и бесплодного вербализма. Болес того, вся его критика была призвана устранять из общественного обращения те «ложные, про­ тиворечивые, неподобающие воображения», ко­ торые «можно увидеть в суеверии, в образе правления, в общении между людьми... которые стали дурными привычками и страстями и за­ ставили себя «уважать»» (там же, 248).
Как Коллонтай понимал абстракцию, хорошо иллюстрируют его замечания на тему о мате­ рии. На вопрос, обладает ли категория «мате­ рии» предметностью, он отвечал отрицательно: «Потому что в природе вещей мы нигде не найдем материю; мы находим только разнооб­ разные предметы, которые мы называем тела­ ми» (33, 4-5). Так как «материя есть ничто, это только образ, отделенный абстракцией от чувственных представлений, которые мы имеем о разнообразных телах» (там же, 603). При этом Коллонтай не отбрасывает познавательной ценности понятия материи, но трактует это по­ нятие с номиналистских позиций. Материя яв­ ляется образом для обозначения множества свойств, общих всем предметам, эта категория является созданием человеческого ума. Ею сле­ дует пользоваться осторожно и не подвергать ее различным спекулятивным манипуляциям (как это делают, например, схоласты, осущест­ вляющие различные экскурсы в область «пер­ вой материи», «второй материи» и т. д.). Ме­ тод «обратного пути», т. е. сведения понятия материи к конкретным чувственным представле­ ниям, показывает, что ничего такого, как мате­ рия, нет; существуют исключительно единичные физические тела.
Размышления о функции обобщения и абст­ ракции занимают у Коллонтая сравнительно немного места. По данному вопросу он склонен скорее к критике априоризма, нежели к созда­ нию собственной позитивной теории. Следова­ тельно, мы не найдем в его сочинениях поло­ жительного отзыва о значении и ценности «но­ вых воображений», которые не даны непосред­ ственно в ощущениях. Рассмотрение этого вопроса заканчивается обычно у Коллонтая предостережениями об опасности гипостазирования «воображений», т. е. абстракций. Внимание Коллонтая в теории познания в основном сконцентрировано на чувственных формах познания. Этот факт объясняется историческими обстоятельствами формирования его философии. В борьбе против схоластики, а позднее против идеализма, близкого к Канту, принципиальной задачей были защита и обоснование сенсуализ­ ма. Несмотря на это, Коллонтай обращает все же внимание на значение и позитивную цен­ ность теоретического мышления в познании ми­ ра, хотя и не углубляет своих замечаний о по­ нятийном уровне (как сказали бы сегодня) познания.
В очерке по истории философии (см. послед­ нюю статью «Критического разбора») Коллон­ тай рассматривает развитие человеческого по­ знания как развитие теоретического обобщения, причем появление все более общих абстрактных решений и результатов Коллонтай связывает не только с самостоятельным развитием знания, но и с определенным этапом развития возмож­ ностей удовлетворения человеческих потребно­ стей, а именно когда заботы и старания чело­ века о сохранении своего существования высво­ бодили время и создали иные необходимые условия, способствующие таким размышлениям. Сначала надо было, чтобы «человеческое обще­ ство достигло такой ступени в удовлетворении своих потребностей, чтобы оно могло занимать­ ся самыми тонкими научными исследованиями» (38, 589).
Но признание теоретической мысли как необ­ ходимой и ценной для познания - это только одна сторона общей проблемы: соотношения эмпирического и рационального в познаватель­ ном процессе. Поэтому необходимо остановиться на рассмотрении вопроса, который был частич­ но затронут Коллонтаем при обсуждении поня­ тия абстрактного: в чем заключается своеобра­ зие мышления по отношению к ощущениям? Ведь тот факт, что Коллонтай выступал в под­ держку мышления как отличительной познава­ тельной силы, не означает еще, что он видел качественное отличие понятийного мышления как формы познания. Итак, как же он пони­ мал эту проблематику?
Напомним уже цитированную формулировку, гласящую, что «чувство и мысль мы будем рассматривать как разные сущности... Однако их необходимо считать тем, что составляет еди­ ную сущность человека». Чувство и мысль вза­ имно подчинены друг другу и могут действо­ вать только в тесной связи друг с другом. Чув­ ственные и умственные процессы следует ис­ толковывать как различные, но вместе с тем рассматривать их в единстве. Однако это по­ ложение не нашло у Коллонтая широкого осве­ щения. Наибольшую трудность, вероятно, по­ родила попытка понимания и обоснования того факта, что здесь всегда налицо качественное различие и одновременно единство этих двух уровней познания. Знаменательно, что метафи­ зический метод мышления о мире создавал пре­ грады на пути углубленного понимания того те­ зиса, который Коллонтай сформулировал сам. Путь к углублению этого тезиса заводил его в противоречия, хотя он и не осознавал их пол­ ностью. Так, когда Коллонтай обосновывал единство чувств и мысли, то впадал в крайне сенсуалистское сведение того, что рационально и понятийно, к тому, что эмпирично и чувст­ венно. И наоборот, когда он обосновывал и объ­ яснял их различия, то создавал между ними непроходимую пропасть. Таким образом, внут­ ренние, действительные противоречия познава­ тельного процесса превращались в одной и той же доктрине в общефилософские противоречия. Эта противоречивость познания свойственна размышлениям Коллонтая, хотя значительно больше места занимают у него рассуждения о единстве чувств и мысли.
Подтверждением вывода о том, что понятий­ ное сводится Коллонтаем к чувственному, яв­ ляются уже рассматривавшиеся его размышления о «мысленном воображении», или абстракции. Его «обратный путь» в познании является ме­ тодом этого сведения.
Однако было бы неверным утверждать, что поэтому Коллонтай не видит различия между мыслью и ощущением. Это неправда. Но раз­ личие между ними, показываемое им, является чисто количественным. «Мысленное воображе­ ние» возникает в результате простых арифмети­ ческих действий - прибавления и отнимания чувственных восприятий.
Итак, какие же операции производятся в про­ цессе мышления? Сначала человек запоминает «образы предметов, которые дали ему чувства». Затем он совершает с ними разнообразные, чи­ сто количественные операции: сравнивает одни с другими, разделяет их для того, чтобы «при «помощи памяти» соединить в виды, отделы, ро­ ды и т. п. Собственно мышление оказывается только количественно более высоким, коорди­ нирующим уровнем чувственного познания.
По мнению Коллонтая, познавательные силы человека состоят из «внешних» чувств и «внут­ ренних» чувств. Эти последние для краткости и обозначения их своеобразия он называет умом, мыслью (30, 213).
Познавательные же силы мысли состоят, по его мнению, из памяти и «рассудка, или разу­ ма». Уже в этом понимании сил мысли возни­ кает вторая сторона противоречия, дающая на­ чало качественному (а в случае Коллонтая ме­ ханистическому) отделению мышления от чувст­ венности. Последовательный сенсуализм сводит разум к памяти и представлениям как произ­ водным от ощущений. Причем эта производ- ность понимается как модифицированное испы­ тывание ощущений; мыслить - это то же, что познавать ощущения. Такую точку зрения, как известно, высказывал Гельвеций. Коллонтай, с одной стороны (как уже было показано), при­ нимает точку зрения, а с другой- не соглаша­ ется с ней. Мысль - это не только сводимые к чувственным ощущениям память и представле­ ние, но и «рассудок, или разум» - сила, пол­ ностью отличная от чувств. Но коль скоро эту силу нельзя объяснить чувствительностью, то она превращается во взглядах Коллонтая в бы­ тие, оторванное от чувств и подверженное мисти­ фикации. Мысль «обычно называется душой». Сам термин «душа» не является здесь, конеч­ но, существенным. В замыслах Коллонтая он не имеет ничего общего с религиозной идеей бессмертия души.
Об этом свидетельствует его утверждение, что «сущность человека», т. е. «ощущения, потребности и силы» (и следовательно, то, что «обычно называется душой»), «все прекращается с прекращением жизни», перестает существовать (там же, 225).
Может ли мыслить материя? И вообще су­ ществует ли ответ на вопрос, что является субъ­ ектом мышления? «Что касается внешних и внутренних чувств, то я еще не осмеливаюсь принять сделанного мне замечания о том, что­ бы назвать их инструментами, входящими в со­ став тела. Потому что в теории о материи мне не удается открыть путем анализа самопроиз­ вольного движения (simultan cursus). По­ этому я не могу приписать и телу такого дви­ жения, тем более я не могу приписать телу способность узнавания, разузнавания, создания представлений, запоминания, желания. Если бы даже кто и убедил меня в этом, то соответст­ венно моей теории я не хочу объясняться в дан­ ном месте на тему о том, что я думаю о душе. Поэтому я выбрал язык, употребляемый в ло­ гике и известный всем в обыденной речи. Од­ нако без полемики был бы рад .поговорить обо всем этом» (30, 232). Здесь приведен фраг­ мент ответа Коллонтая на замечания неизвест­ ного читателя «Подготовительных материалов», который, очевидно, отстаивал более радикаль­ ную точку зрения, чем сам автор. Как видно из этого ответа, точка зрения Коллонтая не явля­ ется окончательной. Он еще «не смеет», по его признанию, принять тезис, что мышление явля­ ется одним из свойств соответственно органи­ зованной материи.
Хотя одновременно он говорит, что на эту тему он не хочет формулировать более конкрет­ но свой взгляд в названном сочинении и был бы рад по этому вопросу поговорить «без полеми­ ки», спокойно.
Колебания Коллонтая, касающиеся ответа на вопрос о субъекте мышления, выразительно свидетельствуют о том, что его философские взгляды были открыты и что он был готов под­ нять наиболее смелые теоретические проблемы; они свидетельствуют также об эволюции его взглядов. Так, в 1796 г. он писал: «...сила мыш­ ления является отличительной от мозга и от нервной системы. Это мое представление я высказываю не с той целью, чтобы спорить с материалистами, но потому, что к нему меня привели прямые выводы» (18, rkps 229). С момента высказывания этой точки зрения в его взглядах свершилась определенная эволю­ ция, хотя решительного материалистического от­ вета на вопрос, поставленный некогда Дунсом Скоттом, Коллонтай никогда не давал.
Не останавливаясь подробно на причинах та­ кого сочетания элементов материализма и идеа­ лизма в теории познания Коллонтая, отметим только, что уровень науки того времени, а так­ же господство метафизики сыграли немалую роль в колебаниях польского мыслителя. Так, напри­ мер, Я. Снядецкий в своих замечаниях к «Кри­ тическому разбору» упрекал Коллонтая, что, приписывая материи «самопроизвольное движе­ ние», тот впадает в ошибку, поскольку это проти­ воречит установкам естественных наук. Действи­ тельно, нельзя приписывать материи способность мышления, поскольку она не имеет свойства са­ мопроизвольного движения.
Таким образом, взгляды Коллонтая по во­ просу об уровнях познания вращаются в кругу названных выше противоречий. С одной сто­ роны, он сводит рациональное к чувственному, понятие - к ощущению; с другой стороны, видя недостатки этого метафизического упрощения, он пробует показать их различия и несво- димость друг к другу. Но здесь его поджида­ ют ловушки идеалистической традиции.
Однако было бы неверно выдвигать на пер­ вый план недостатки его взглядов по вопросам теории познания. Главное заключается в том, что творчество Коллонтая является наиболее глубокой и наиболее развитой (по сравнению с другими представителями польского Просвеще­ ния) гносеологической рефлексией. Его взгля­ ды в этой области оказали стимулирующее вли­ яние на направление и темпы развития науки и философии в Польше в период Просвещения и позднее, так как они принесли с собой теоре­ тическое обоснование и способствовали распро­ странению тех позиций новой методологии и новой гносеологии, которые в борьбе против схоластики сформировались к концу X V III в. как доминирующие в польской духовной куль­ туре. Влияние Коллонтая на эти процессы ока­ залось наиболее сильным также и по той при­ чине, что в его лице удачно сочетался мысли­ тель, ученый, активно боровшийся за прогрес­ сивные социально-политические изменения, с выдающимся организатором науки и просвеще­ ния. Это давало ему большие возможности внедрения в исследовательскую и преподава­ тельскую практику благотворных для развития науки и философии идей. Кроме того, нельзя забывать, что Коллонтай включил в свои рас­ суждения о познании важные вопросы, касающи­ еся роли ощущений и мышления.

Глава V
МИР И ЧЕЛОВЕК

Рассмотрим наиболее общие положения мировоззрения Коллонтая, и прежде всего вопрос, каким образом он решал основные проблемы философии, касающиеся той сферы, которую обычно называют онтологией (либо метафизикой в одном из значений этого слова).
По мнению ряда польских авторов, писавших о философии Коллонтая, выделение такой сфе­ ры его философских исследований является необоснованным. В частности, с точки зрения представителей польской буржуазной историо­ графии З. Дашинской-Голинской и Е. Герге- левича, как уже упоминалось, Коллонтай был «антифилософом» в позитивистском смысле и не имел собственной метафизики.
Это мнение по-своему «дополняют» католи­ ческие историографы М. Страшевский, Л. Доб- жинская-Рыбицкая, В. Вонсик. Так, Страшев- ский утверждал, что «не метафизика завершает и дополняет взгляды Коллонтая на мир, но это делает вера, религия. Ее решения - это безопасная крыша, под которой находится только чистый опыт» (90, 138). В тон ему Добжинская-Рыбипкая заявляет, будто у Кол­ лонтая «нет и речи о преобразовании религиозного мировоззрения в философское» (48, 48), что основой философской системы Коллонтая был полностью отвечающий католической ре­ лигии «теологическо-схоластический» взгляд на существование бога и бессмертной души. Такую точку зрения совсем недавно повторил в «Истории польской философии» В. Вонсик, хотя и в несколько смягченном виде: «...Кол­ лонтай выдвигает некоторый вид деизма, раз­ вившегося своеобразно на почве польской куль­ туры и не порывающего с позитивной религией» (99, 249).
В действительности в философии Коллонтая мы имеем дело с преобразованием религиозно­ го мировоззрения в философское. Этот факт не подлежит сомнению в свете изложенно­ го в предыдущих главах. Не обоснован так­ же взгляд, согласно которому Коллонтай удо­ влетворялся «религиозным мировоззрением», не пытаясь создать собственную метафизику.
Правда, Коллонтай не оставил специального трактата, в котором содержалось бы системати­ ческое изложение его философии. Но его пуб­ лицистические, исторические и теоретико-социальные работы содержат мысли и выводы, позволяющие восстановить его философию.
В первой статье «Критического разбора» Коллонтай называет три, по его мнению, принципиальные философские точки зрения, объясняющие «устройство машины всего мира». Первая из них провозглашает извечность существования всего мира вместе с человеком; вторая выводит существующий мир из материи, «которая не могла иметь никакого начала, но затем благодаря свойственной ей активности, выбившись из этого первоначального хаоса, уложилась в такой порядок, какой мы видим сегодня: животный мир, а затем и человек должны были быть творением все той же материи и ее активности»; наконец, третья точка зрения признает сотворение материи и устройство ее согласно плану «какой-то более ранней причины, извечной, активной самой в себе» (33, 3-4).
Коллонтай не высказывается здесь в пользу какой-либо из этих теорий. Его отношение к ним сначала как будто подтверждает то, что он действительно с одинаковым безразличием относился к любой метафизике, отводя ей презри­ тельно место где-то между домыслами и спо­ рами «всех философских сект». Однако это только видимость, а по сути дела Коллонтай отбрасывает только ту метафизику, которая опирается на произвольное принятие предпо­ сылок.
Общая рефлексия о природе бытия является, по его мнению, как бы врожденным свойством человеческого ума. Человеческие потребности и вызванная ими деятельность людей приводят к тому, что уже первобытный человек разме­ щает самого себя и окружающие его предметы в какой-то общей, все более упорядочивающей­ ся целостности вещей и событий. Уже перво­ бытный человек должен был, «по мере того как он знакомился с окружающими явлениями природы и усматривал в них разнообразные перемены, заниматься исследованием их ре­ зультатов по отношению к нему и ко многим различным существам и выяснением того, по­ чему они имеют такой, а не иной вид. Он старался разыскать причины и цели их бытия» (15, 435-436).
Эти наиболее ранние рассуждения о челове­ ке, еще не являясь собственно философией, обнаруживают необходимость и потребность в их философском обосновании. Потому чело­ веческий ум не останавливается на описании отдельных явлений, а стремится к созданию общей единой и связной картины действитель­ ности. Коллонтай придает этому стремлению сознательный характер, хочет освободить его от заблуждений, а также иллюзорных рели­ гиозных решений. Однако он остерегается при­ нимать такие точки зрения, которые основаны на предпосылках, принятых произвольно и априори. Поэтому-то он добивается связи фи­ лософии с конкретными науками: «Истинная философия является последним результатом всех физических наук: она, без сомнения, начинается там, где кончаются они, и ее нельзя рассматривать иначе, как самый зрелый плод разума» (там же, 438).
Таким образом, оказывается, что в данном случае не правы те историки, которые интер­ претируют взгляды Коллонтая в духе позити­ вистского минимализма. «Метафизическая» проблематика сохраняет в мировоззрении Коллонтая прежде всего свое интеллектуальное значение, а также и моральное. Ведь, с точки зрения Коллонтая, «физический порядок» является фундаментом «морального порядка».
Общий взгляд на мир, выходящий за рамки единичного описания, должен явиться основой моральной науки. Следовательно, Коллонтай не может отказаться от независимых исследований в этой области и не может принять го­ товых решений религиозного мировоззрения.

О ПРОИСХОЖДЕНИИ ФИЛОСОФИИ

Последнюю статью «Критического разбора» Коллонтай посвящает рассмотрению вопроса о возникновении философии как неизбежного следствия развития человеческого мышления. В понимании им этой проблематики можно легко заметить аналогию с размышлениями о происхождении религии. По его мнению, философия достаточно рано достигла значительного совершенства, однако отсутствуют данные, которые позволили бы восстановить ее развитие. Следовательно, не остается ничего иного, как изобразить развитие философии таким образом, «какой дает нам прямой порядок представлений, возникающих в голове каждого человека» (33, 391).
Хотя такой прием и может вызвать возра­ жения, все же он представляет интерес с точ­ ки зрения объяснения мировоззрения самого Коллонтая. Пути развития философии, кото­ рые он истолковывал как естественные и оче­ видные для всех умов, в значительной степени намечены им на основании его собственного опыта. Поэтому показ того, что Коллонтай считал универсальным порядком «создания» представлений и философских понятий, может многое объяснить в его собственной философии.
Философия является продуктом поступатель­ ного развития человеческого знания о мире. Необходимость практической ориентации среди предметов, окружающих человека и необходимых для удовлетворения его потребностей, породила сперва различные конкретные науки (математику, физику, астрономию). Эти науки не давали полного знания о мире, они откры­ вали истины, касающиеся «отдельных причин», т. е. отдельных фрагментов природы. «Лишь тогда, когда благодаря этим наукам человек при помощи наблюдений добыл столько истин, он, будучи восхищен единообразным порядком всей природы, начал переходить от частных причин к общим, так что в конце концов до­ шел до открытия первой и всеобщей причины» (15, 438).
Концепция первой и всеобщей причины яви­ лась, по мнению Коллонтая, основой филосо­ фии. «Открыв физический порядок во всей природе, человек стал искать далее и мораль­ ный порядок; он нашел его и извлек из него необходимые для человеческого рода законы, которые дали ему понять, что он является дей­ ствительной, хотя и изменчивой частичкой, принадлежащей к громадной совокупности все­ го мира. Он понял, что связан с этой великой цепью причин и следствий, последнее звено которой находится в руке первой причины» (там же, 438-439).
Коллонтай пытается воссоздать более детально пути подхода человеческого ума к фило­ софии. Самым первым способом философского познания было «сравнение». Человек, сравнивая окружающие его существа с самим собой, легко выделил неживое бытие и живое, а в этом последнем - растительность, животных и людей (см. там же, 440-441).
Однако это только лишь начало, так как встает вопрос: «Почему вещи являются такими, а не иными?» Здесь ответы идут уже в разных направлениях. Одни (по аналогии с самопроизвольными действиями человека) склонны признавать за всеми предметами «способность к самопроизвольному движению». Другие же не удовлетворяются этой слабой аналогией, но исследуют дальше, стараясь «открыть причины каждого следствия». Этот путь приводит к от­ крытию все более общих причин. Наконец, когда человек «после тщательного рассужде­ ния... убедился, что та самая причина, которую он себе представлял как общий закон, являет­ ся в свою очередь следствием причины, кото­ рую он уже не понимал, то он должен был из этого сделать вывод, что самые общие причи­ ны являются следствием одной первопричины» (там же, 442).
Это начальное представление о первопричи­ не, по мнению Коллонтая, также опирается на аналогию, но настолько, что здесь филосо­ фия, «придерживаясь аналогии, не пренебре­ гает всеми иными правилами, ведущими к от­ крытию истины». Чисто внешняя аналогия, обремененная антропоморфизмом, должна была уступить место аналитическому исследованию внешнего мира. В этом исследовании придер­ живаются «той общей истины, что не может быть ни одного следствия без причины, что все, что существует, должно иметь причину для своего существования» (там же). Таким образом, метод аналогии и принцип причин­ ности должны были составить теоретическую основу концепции первопричины.
Отталкиваясь от этой идеи, первый философ, по мнению Коллонтая, идет дальше в направ­ лении раскрытия тайн, касающихся природы всего мира. Вслед за этим он постигает, что вся материя подчинена определенным законам. «Дойдя до этой мысли, человек заметил, что эта первая причина, или сила, должна была дать законы всей материи согласно намерениям, известным только ей, что, согласно этим зако­ нам, неподвижная и мертвая материя должна была быть поделена на способную к организа­ ции и неспособную к ней, что первая подчиня­ ется законам организации, вторая же не может им подчиняться, что первая затем подчиняется силе сродства и притяжения и приходит в дви­ жение от органической силы, вторая - от силы тяжести и притяжения, получив для своего движения первый толчок, что, далее, обе эти материи и силы, ими движущие, стали причи­ нами индивидуальных движений, органических или неорганических» (15, 443).
Эти результаты должны были привести к выводу о существовании отличной от «пас­ сивной материи» некоей «органической силы». Материя была признана не способной по своей природе «ни к движению, ни тем более к мыш­ лению и созданию представлений». Понятие «индивидуальной органической силы» было призвано объяснить движение «органической машины» и, кроме того, объяснить мышление, создание представлений и «изложение их при помощи речи». Таким образом, движение ока­ залось отделенным от материи. Движение было приписано отдельной силе. «И, не зная, чем является на самом деле эта сила, а видя толь­ ко, что она отличается от той материи, из ко­ торой складываются органические существа, он (человек. - X. X .) назвал ее духом, душой» (там же).
Распространение этого разграничения и при­ менение его путем аналогии к отношениям, воз­ никающим во Вселенной, приводит к принятию отличной от материи первой причины Вселен­ ной, которая имеет также духовный харак­ тер. «Такую силу, или причину, назвали наи­ высшей сущностью, наивысшим духом, богом» (там же, 445).
Представляя это разграничение, введенное философией, Коллонтай поступает весьма осто­ рожно и не вводит абсолютного противопо­ ставления материального и духовного. Он не­ однократно делает оговорки, свидетельствую­ щие о том, что сам он трактовал это разграни­ чение как относительное. Так, например, он часто говорит не о материи и духе, а только о «двух открытых в материи различиях». В другом месте, отмечая несхожесть материаль­ ных и нематериальных сущностей, он рассмат­ ривает последние как «особенности материи иного неизвестного рода, ибо это в конце кон­ цов сводится к одному и тому же» (там же, 444). Разграничение материального и ду­ ховного «начал» является скорее всего результатом несовершенства знания, гипотезой, принятой для объяснения непонятных явлений движений и жизни, нежели окончательным утверждением, касающимся природы мира.
Однако при всех этих оговорках Коллонтай определяет «открытие разницы между нема­ териальными сущностями» как «шестую ступень продвижения философии». «Дойдя до открытия первопричины, признав ее сущность нематериальной и видя, что между силами, создающими органические существа, есть ви­ димая разница в совершенстве, человек сделал допущение, что между ним и первопричиной должны быть еще многие другие, нематериаль­ ные сущности, которые своим совершенством превышают силы, воодушевляющие человека, но которые бесконечно менее совершенны, чем та сила, которая была названа первопричиной» (там же, 445). Эта философская гипотеза об иерархической структуре различных нематериальных видов бытия была, по его мнению, порождением фальшивой аналогии, которая действие физических законов, данных материи первопричиной, объясняла в духе антропомор­ физма. Следовательно, она объясняла движе­ ние и изменяемость «не при помощи их соб­ ственного сродства или вследствие силы притя­ жения и отталкивания», но при помощи спе­ циальных духовных сил. Эта гипотеза стала основой различных «догматов веры»: «вслед­ ствие этого имели место двоякого рода допу­ щения: 1) что «промежуточные» существа - это духи, ангелы или божества низшего рода; 2) что это души умерших или могущие когда-нибудь воскреснуть человеческие тела» (там же).
Вся эта система предположений, касающихся природы мира, способствовала тому, что чело­ век поверил в нее и решился дать ответ на во­ просы «наиболее смелые и одновременно наи­ более трудные». Так, «человек захотел с по­ мощью этих знаний исследовать, какое начало мог иметь мир и каким способом он был сотворен». В результате этого возникли раз­ личные космогонические гипотезы, представля­ ющие собой «раннее творение человеческого разума» (там же, 446), который в объяснении сотворения Вселенной попал в противоречия, Если признать, что мир сотворен первой причиной, то «сразу же возникает труднейший вопрос: что делала эта самая высшая сущность прежде, чем она сотворила материю, и как могла быть причина предвечной, если след­ ствия наступили только в определенное вре­ мя?» (там же). С этой точки зрения не может быть принята гипотеза о сотворении Вселен­ ной во времени. Несмотря на то что она вы­ ступает во всех старых космогониях и тракту­ ется многочисленными религиями как основная статья веры, все же она свидетельствует толь­ ко о том, что «исследования о начале мира должны были возникнуть в то время, когда философия еще не достигла своего совершен­ ства и не имела достаточной помощи от физи­ ческих наук» (там же, 447).
Так вырисовывается у Коллонтая гипотети­ ческая картина развития философии в древней­ шие времена. Данное представление, далекое от действительной исторической истины, позволя­ ет, однако, заключить, что мировоззренческие взгляды Коллонтая приближаются к натура­ лизму и даже, можно сказать, к материализму.
По сути дела ему были чужды какие-либо истолкования, предполагающие существование нетелесного, нематериального бытия. Так, даже дух определяется нм иногда как некоторый род материи, «ибо это в конце концов сводится к одному и тому же». В таких взглядах проявляется независимость и антирелигиозная направленность его картины мира. Уже здесь Коллонтай провозглашает своеобразный номинализм, предписывающий философии считаться с эмпирическими науками.
С этой точки зрения метафизика рассматрива­ ется им как сфера «надуманных», гипотетиче­ ских, не поддающихся полной эмпирической верификации взглядов. Вместе с тем сам он склоняется в этой области к определенной ги­ потезе, опираясь на принцип наибольшей ве­ роятности.

ДЕИЗМ КАК КОСМОГОНИЧЕСКАЯ ГИПОТЕЗА

Основной категорией этой гипотезы является понятие первопричины. Предпосылкой этого понятия являются очевидные истины, которые, как считает Коллонтай, «дают понять сами себя без любого объяснения». Этими очевид­ ными и само собой понятными истинами явля­ ются утверждения: 1) «нет ни одного след­ ствия без причины, т. е. без силы, которая их вызывает» и 2) «ничто не возникает из ниче­ го» (30, 162).
На этой основе Коллонтай формулирует свой тезис следующим образом: «... как нам удает­ ся познать причины отдельных следствий, точ­ но так же мы не можем сомневаться в том, что то общее следствие, которое мы называем ми­ ром, те физические законы, которые являются общими следствиями... должна была вызвать какая-то одна причина, или сила, давшая ве­ щам бытие и постоянный, неизменный и не­ обходимый способ существования. Наличие этой причины, или силы, обнаруживается в на­ блюдении общих следствий, которые мы назы­ ваем физическими законами, либо в том вели­ ком следствии, которое мы называем миром. Во-вторых, этот мир и его части не могли начаться из ничего: следовательно, он должен был начаться из этой единой и присущей себе причины. В-третьих, любые следствия не толь­ ко не могли быть причинами самих себя, но, сверх того, они не могли придать себе законов, согласно которым все есть так, как есть. В этих трех утверждениях содержится вся наука о пер­ вопричине» (30, 163).
Коллонтай много раз заявляет о том, что он воздерживается от каких-либо более точных характеристик первой причины. Например, он пишет, что «метафизики всячески стараются представить природу не только как первую и не­ обходимую причину, но даже как отличающую­ ся от материи, подчеркивая ее особенности, специфику и совершенства. ...для нас достаточ­ но познать эту первую причину в ее действиях и законах» (14, 365-366). Главная идея та­ кой постановки представляется достаточно от­ четливой. Возможно и необходимо научно исследовать мир и законы, которые им управ­ ляют. Абстрактные рассуждения о первой причине могут иметь место только на почве про извольной метафизической спекуляции либо теологии; следовательно, они не относятся к области научного познания, принципов которого Коллонтай стремится придерживаться.
Нетрудно заметить, что приведенная выше точка зрения Коллонтая во многом подобна взглядам представителей просветительского деизма. Об этом свидетельствует ее совпадение со следующим высказыванием Вольтера: «Философия показывает нам безошибочно, что бог существует, но она неспособна показать нам, кто есть бог, что он делает, как и для чего делает, существует ли он во времени или в пространстве, проявил ли он свою волю однажды или действует непрестанно, находится ли он в материи или же его в ней нет и т. д. Необходимо самому быть богом, чтобы обо всем этом знать» (103, 12).
Даже внешние формулировки Вольтера отли­ чаются от выводов Коллонтая; последний во­ обще не употребляет понятия «бог» для обо­ значения первой причины. «Дадим ей имена, какие только мы считаем наиболее приличест­ вующими ей, - подчеркивает Коллонтай, - на­ зовем ее высшей сущностью, бесконечной спо­ собностью понимания, всеобщим провидением, богом; но мы должны будем признать, что под всеми этими именами мы представляем себе первую, единую и необходимую причину» (14, 366).
По сути дела здесь Коллонтай перечисляет все существовавшие в научном обращении на­ звания первопричины. Однако сам он не обо­ значает первопричину словом «бог», а употреб­ ляет другой термин: «Единую и необходимую причину всех вещей мы будем называть «при­ родой»» (там же, 365). Если принять во вни­ мание, что употребляемый здесь термин «при­ рода» (przyrodzenie) должен был быть экви­ валентом латинского natura, то коллонтаевское терминологическое предложение может иметь более глубокое значение, потому что если пер­ вая причина - «бог» и «природа» - является одним и тем же, то можно допустить, что здесь мы имеем дело с некоей пантеистической или же зашифрованной материалистической концеп­ цией мира.
С точки зрения Коллонтая, природа как первая причина всех вещей существовала раньше, чем те вещи, которые являются ее следствием, так как их рождение не могло со­ вершиться без причины и законов, согласно ко­ торым они остаются таковыми, каковы они суть. Все же он считает, что термин «природа» как с точки зрения традиции, так и в его обы­ денном понимании лучше всего передает харак­ тер первой причины как начала и виновницы мира. Уточняя свою точку зрения по этому во­ просу, Коллонтай отбрасывает формулировку X. Вольфа «natura est principium actuosum entis internum» (природа есть начало актуализации вечной сущности). По мнению Коллонтая, это определение касается скорее всего законов, «согласно которым каждый предмет есть и должен существовать» (30, 165).
Несмотря на все это, имеются основания предполагать, что деистическую гипотезу Кол­ лонтай трактовал как открытую проблему, по­ казателем чего было его колебание в понима­ нии категорий «природа» и «первая причина». К сожалению, ни один из исследователей фи­ лософии Коллонтая не обратил внимания на полемический очерк «Заметки о сочинении Де- лисле» (1803), а ведь именно в нем содержится важный материал, проливающий свет на пони­ мание Коллонтаем природы. Итак, чем же является природа? Она является прежде всего целесообразно устроенным порядком, вечно из­ меняемым, состоящим из преходящих единич­ ных видов бытия, но неуничтожимым и веч­ ным, как целое. Ни в каком другом произведе­ нии Коллонтая мы не найдем подобного обо­ жествления природы, утверждения ее вечности и безграничных творческих сил: «О природа! Всегда новая и всегда древняя, извечная и сегодняшняя, непрерывно действующая едиными и неизменными законами. Кто же способен по­ знать тебя во всех твоих следствиях, более того, кто сумеет открыть тайны твоих причин? Тщеславные и высокомерные, скудными наши­ ми знаниями мы пытаемся разгадать твою си­ стему устройства всего мира, но не можем по­ стичь, а зачастую даже и понять, что делаешь ты перед нашими глазами» (32, 210).
Рассуждения Делисле о постоянном убыва­ нии воды на Земле дали польскому философу повод для развития взгляда о неуничтожимо- сти материи. Согласно выводам Коллонтая, в природе не может убыть ни одной капли во­ ды; возникновение и развитие, а в последую­ щем разрушение или смерть отдельных видов бытия - это только проявление целесообраз­ ной «экономии природы», которая ничего не утрачивает из массы своих первоэлементов, являющихся строительным материалом Вселен­ ной. Наряду с термином «экономия природы» Коллонтай для определения околоземной атмо­ сферы выдвигает убедительную и познаватель­ но плодотворную метафору- «всеобщая лабо­ ратория природы». Наконец, можно отметить, что в полемике с французским философом Кол­ лонтай сформулировал тезис о естественном происхождении человека: природа так подго­ товила поверхность Земли, что она стала «спо­ собной произвести его [человека] и всех жи­ вотных» (там же, 224).
Знаменательным является то, что в полеми­ ке с Делисле вообще не появляется понятия первопричины - ее место заняла по сути дела «природа»; остался только бледный след де­ истической гипотезы в виде вопроса о том, «кто способен открыть тайны твоих причин», т. е. причин, действующих в ирироде. Итак, может ли полемика с Делисле свидетельство­ вать об отказе Коллонтая от деистической точки зрения? Видимо, нет. Зато оказывается, что Коллонтай связывал деизм с таким пони­ манием природы, которое в истолковании мира могло обойтись без концепции причины, транс­ цендентной по отношению к нему. Эта связь подчеркивала гипотетический характер деизма и создавала возможность перехода к философ­ скому материализму.
Понимание Коллонтаем природы отличалось от общепринятой точки зрения, присущей про­ светительскому деизму. Но, несмотря на это, он солидаризировался с деизмом, о чем свидетель­ ствует также состав авторов, на которых Кол­ лонтай ссылается в своих выводах: Ньютон, Локк, Кедворт, Паскаль, С. Кларк. Интересно при этом, что Коллонтай не ссылается на фран­ цузских просветителей, в частности на Вольте­ ра, что, очевидно, объясняется расхождением взглядов того и другого мыслителя на деизм. Это различие видно уже в самой постановке вопроса. Вольтер постоянно возвращается к во­ просу: есть бог или его нет? В конечном счете он считал, что следует признать существова­ ние бога не столько с точки зрения рациональ­ ных и теоретических аргументов в пользу его существования, сколько с практической точки зрения, а именно с точки зрения моральных постулатов индивида и общества.
Совершенно иначе обстоит дело у Коллонтая. У него вообще нет нигде прямо сформулиро­ ванного вопроса о существовании бога. С его точки зрения, спор между теизмом и атеизмом (по крайней мере в этическом плане) не имеет смысла. Его этика не нуждается в боге как в сверхбытии, гарантирующем удовлетворение, ответственность, моральное равновесие и гармо­ нию мира. Коллонтай ищет свой «физическо- моральный порядок» в самом чувственном мире, a we в боге, находящемся вне мира и несущем моральную ответственность, распределяющем награды и наказания. Поэтому первопричина, которую среди прочих определений можно назвать также и богом, является у Коллонтая гипотезой, в то время как вольтеровский бог является прежде всего моральным постула­ том. Это расхождение во взглядах польского и французского мыслителей является наиболее ве­ роятной причиной отсутствия Вольтера среди тех авторов, на авторитет которых Коллонтай ссылается по вопросу о деизме.
Характер и происхождение коллонтаевского деизма останутся невыясненными до конца, ес­ ли не обратить внимания на связь его взглядов с доктриной физиократов, деизм которых иссле­ дован, в частности, в работе польского иссле­ дователя К. Опалека (см. 75).
Коллонтай отчетливо видел физиократическое течение во французском Просвещении и, навер­ ное, хорошо ориентировался в полемике, возник­ шей вокруг этого направления. Относясь кри­ тически к отдельным решениям (в области по­ литической экономии) физиократов, Коллонтай поддерживает общие принципы физиократизма и на их основе развивает некоторые из своих философских положений. Главным η его филосо­ фии было понятие объективного естественного порядка, конечным звеном которого является также человек. Понятие первопричины и коллонтаевский вариант деизма оказываются в сущности «мертвой частью» его философии. Если у Вольтера бог являлся необходимым и постоянно актуальным условием морали, то пер­ вопричина у Коллонтая была условием возник­ новения мира, отодвинутым в бесконечное прош­ лое. Но этот мир, как физический, так и мо­ ральный, является с самого начала его сущест­ вования самодостаточным. Первопричина - это не постоянно действующее провидение, а лишь предмет рассмотрения в рамках космогонической гипотезы.
Данный вариант деизма в истории польской духовной культуры был первой формой миро­ воззрения, освобождающегося от религии и схо­ ластики. Это близкое соседство повлияло, не­ сомненно, на то, что такой деизм обнаруживает еще немало связей со схоластическо-религиоз- ной картиной мира. Это подтверждается, быть может, не столько содержанием и направлени­ ем решений, сколько самим способом постанов­ ки философских вопросов. Так, вопрос о при­ чине мира обременен схоластической познава­ тельной перспективой, в которой мир понимался как данный, законченный во времени и тре­ бующий для своего объяснения какого-то внеш­ него по отношению к нему принципа. Здесь не умещалось понимание мира как существующего спонтанно и динамично в бесконечном времени. Коллонтай освобождался от схоластической по­ знавательной перспективы, что было показано в цитированных нами его размышлениях о поня­ тии «природы», но он не отрицал деистической гипотезы.
Все же, с другой стороны, знаменательным для этого нового видения была своеобразная секуляризация самого бога, этой причины при­ чин, лишенной ореола святости и низведенной до ранга бытия, вынесение приговора о суще­ ствовании или несуществовании которого было предоставлено свободному разуму в исследова­ ниях, естественнонаучных и философских гипо­ тезах. Поэтому можно сказать, что просвети­ тельский деизм был по сути дела формой раз­ рыва с теоцентрическим мировоззрением и вы­ ступал как элемент философского целого, ори­ ентированного аитропоцентристски, т. е. как элемент той философии, которая главным пред­ метом рассуждений сделала человека, его по­ ложение и разнообразные связи с миром. Пони­ мание Коллонтаем судьбы человека в мире бы­ ло отмечено оптимизмом, обоснованным онтоло­ гически. Бог как прибежище от зла и шаткости мира перестал быть необходимым; этот мир сам по себе устроен хорошо, а зло проистекает един­ ственно из незнания или из различных прехо­ дящих причин нарушения людьми законов «фи- зическо-морального порядка». Достаточно по­ знать этот порядок и устранить преходящие преграды, мешающие его реализации, и таким простым способом раз и навсегда будет поло­ жен конец злу в мире.
Наукой, «самой первой и самой важной для человека», Коллонтай считал «познание самого себя». Главная цель собственных исследований и размышлений представлялась ему как поиск ответа на вопрос: каким образом человек мог бы быть свободным, равноправным, счастли­ вым? Существовавшие в Польше и других стра­ нах Европы социальные системы он считал про­ тиворечащими принципам свободы, равенства и справедливости, так как они были основаны на принципе привилегий и индивидуальной зависимости; они закабаляли большинство рядо­ вых членов общества. В политике эта система представляла собой деспотизм властелина, но, так же как в случае Польши, и анархию, про­ извол, своеволие магнатов и шляхты.
Таким образом, итог исследования Коллонтая был однозначным: общественный мир устроен плохо, господствующие в нем системы неразум­ ны. Чем вызвано такое состояние дел? Можно ли его исправить и каким образом это осущест­ вить - вот вопросы, которые он ставил перед собой.
Отвечая на них, Коллонтай выдвинул почет­ ную для себя задачу - начать «совершенно но­ вую работу», в которой он намеревался создать собственную науку о человеке, собственную «моральную философию».
Основой этой науки явилась идея «физиче- ско-морального порядка», ведущая свое начало от физиократов. В свете этой идеи человек по­ нимается как естественное звено в цепи существ, «которая связывает все вещи в единый поря­ док» (14, 367). Весь мир, «доступный чувст­ вам», состоит из предметов, или вещей, «су­ ществующих через самих себя». Все существу­ ющие предметы делятся на «три разряда» («царства»): минералы, растения и животные. Под «минералами» подразумеваются любые не­ органические тела; к растениям причисляются «органические тела, которые растут на поверх­ ности земли»; к миру животных относится так­ же и человек (см. 30, 154->155).
Коллонтай неоднократно говорит об относи­ тельном характере представленного выше деле­ ния всего, что существует. Он подчеркивает, что это деление человек установил для себя с целью «подтверждения своего понимания», так как нет точных границ между отдельными раз­ рядами, в которые входят определенные предме­ ты; есть посредничающие виды бытия, которые невозможно отчетливо отнести к какому-либо из названных разрядов. Более того, имеются свойства, общие для предметов всех трех раз­ рядов. Основу этого явления он видит в одно­ родности материального вещества, из которого построена вся Вселенная: «Все существа име­ ют общее между собой благодаря единой сущно­ сти частичек, из которых они состоят» (там же, 392).
Человек не является исключением. Он при­ надлежит к миру животных, но имеет некото­ рые свойства, присущие растительному миру. Наконец, «его тело имеет общее с минеральны­ ми предметами благодаря тем элементам, нз ко­ торых он состоит... Все эти существа имеют од­ ну и ту же участь: все они возвращаются в зем­ лю и, утратив свой первоначальный вид, ничем больше не являются, как только землей» (там же, 393).
Однако, несмотря на то что мир представ­ ляет собой неразрывную цепь, в «которой все существа связаны друг с другом», можно все же выделить различия между частями, включа­ ющими в себя разнообразные предметы. При­ знаком, положенным в основу такого выделе­ ния, является «живая организация», свойствен­ ная растениям и животным. В животном мире растения выделяются единственно тем, что об­ ладают «живой организацией», т. е. материаль­ ными факторами, составляющими способность жить. Животные кроме этого свойства обладают способностью двигаться и испытывать ощущения. Отличительная особенность человека в животном мире заключается в его способности «совершенствовать собственные силы» и в существовании свойственных только ему моральных закономерностей, вытекающих из отношений между людьми.
Существование жизни Коллонтай пытается объяснить с натуралистических позиций, что соответствует общей тенденции его философии. Решающее влияние на формирование его взгля­ дов в этой области оказала работа Е. Снядец- кого «Теория органических естеств». Об этом свидетельствует как терминология, которой пользуется Коллонтай, так и непосредственные ссылки на указанное сочинение.
Способность организовываться в живые есте­ ства свойственна не всей материи. Некоторая ее часть вовлечена в движение исключительно си­ лой тяжести и притяжения; эта часть постоян­ но остается б границах неорганического мира. Другая часть способна к организации жизни и вовлечена в движение специальной «органиче­ ской силой». Впрочем, этот термин, употребля­ емый также и Е. Снядецким, у Коллонтая име­ ет смысл, существенно отличающийся от тог­ дашней традиции в области теории жизни. Он не означает никакой сверхъестественной виталь­ ной силы как мистической тайны жизни. «Орга­ ническая сила» поддается научному исследова­ нию так же, как и физическая сила тяжести, и означает некоторый еще не исследованный со­ став свойств определенной части материальных первоэлементов, образующих живые существа (см. 15, 443-444). Эту часть первоэлементов Коллонтай обозначает понятием «материи, входящей в состав органических тел» (materia odiywna). Гарантией постоянства жизни на Земле является своеобразный процесс круго­ ворота «этой материи» в природе. В результа­ те этого круговорота первоэлементы, образую­ щие жизнь, переносятся в виде разложившихся остатков живых существ в более глубокие гео­ логические слои при помощи воды. Однако вул­ каны, а также периодически повторяющиеся по­ топы снова выносят на поверхность Земли необ­ ходимые для жизни первоэлементы. Таким об­ разом, отдельные живые существа преходящи, а жизнь длится вечно (см. 33, 166- 167). Сле­ довательно, Коллонтай включает жизнь в об­ щий порядок и движение всей природы. Она утрачивает характер мистического и сверхъес­ тественного феномена. Эта концепция тем более важна, что в этот порядок она включает человека.
«Доступный чувствам» мир как целое, по мнению Коллонтая, не является обособленным бытием: «...мир нельзя рассматривать как неч­ то, существующее отдельно от тех частей, из которых он состоит; он выступает как совокуп­ ность предметов, из которых каждый в отдель­ ности и все вместе подчиняются физическим за­ конам. Следовательно, порядок, благодаря ко­ торому все следствия соединяются в единую цепь, не является единичной силой, но сово­ купностью всех сил и отдельных следствий, ко­ торые связаны между собой и таким образом создают единую целостность мира» (30, 167).
Такое (дистрибутивное) понимание мира свя­ зано с номиналистской тенденцией философии Коллонтая Истолкование мира как обособлен­ ного от его составных частей бытия являлось бы словесным злоупотреблением, затемняющим философскую картину мира. Эти свои размыш­ ления Коллонтай направляет, между прочим, против взгляда одного из учеников X. Воль­ фа- Карла Мартини, который выделял три ви­ да бытия: natura naturans, natura naturata, naturae particulares [21]. Согласно Коллонтаю, не существует никакая natura naturata: при­ знание ее как силы, посредничающей между первой причиной и миром предметов, является «пустым вымыслом», который может только затруднить понимание физических законов, функционирующих в самих предметах, а не при помощи выдуманного бытия вне их.

О ЕДИНСТВЕ МИРА ПРИРОДЫ И ЧЕЛОВЕКА

Порядок природы, в котором находится также и человеческий род, Коллонтай представляет как сеть постоянных и закономерных отноше­ ний между вещами-предметами. Центральной категорией таким образом понимаемого поряд­ ка является «закон». Какое значение Коллон­ тай связывает с этим термином? В «физическо- моральном порядке» представлен развернутый вывод, касающийся определения «закона». Там Коллонтай приводит восемь значений этого тер­ мина (см. там же, 167). Среди них главное внимание уделяется тому значению, которое он понимает как «физический закон». Размышле­ ния на эту тему открывает фрагмент из сочи­ нения Бюффона «Sur la manière cTétudier et de raiter l'histoire» (О способе изучения и трактовки истории), содержащий определе· ние «закона природы». Коллонтай соглашается со взглядом Бюффона, согласно которому фи­ зический закон является неизменным и всеоб­ щим принципом, способом существования вещей либо хода физических процессов. Эти принци­ пы Бюффон называет «всеобщими следствия­ ми» в отличие от отдельных следствий, т. е. единичных явлений и событий. «Всеобщие след­ ствия» и вообще «наиболее общие следствия» наука должна истолковывать как причины, т. е. как законы физических процессов, потому что первопричина недоступна нашему познанию.
Эту точку зрения мы находим также и у Коллонтая. Законы вещам-предметам были да­ ны первой причиной. В этом неотвратимо убеж­ дает даже наиболее простое размышление о ми­ ре. «Предметы» не могли сами себе придать законов, так как они сначала должны были существовать, а их существование должно было соответствовать этим законам. Суть этого пони­ мания отчетливо видна в следующем выводе: «Но следствие не может быть причиной самого себя, ибо невозможно допустить, чтобы столь многочисленные и столь различные между со­ бой предметы имели силу и разум, необходимые для того, чтобы они могли выбрать и дать себе одинаковый способ образования, возникновения и бытия прежде, чем они сами возникли. По­ этому легко понять, что законы... они получи­ ли от совершенно другой силы» (14, 363-364). В окончательном виде Коллонтай следу­ ющим образом определяет законы: «...законы, от которых зависит способ бытия каждого предмета, суть не что иное, как только устойчивые, неизменные и необходимые правила, согласно которым каждый предмет в отдельности и все вместе, будучи таковыми, каковы они суть, сохраняют свое существование соответственно своей природе» (там же, 363).
Как видно из определения закона, Коллон­ тай отходит от терминологии Бюффона и не применяет категории «всеобщего следствия» (либо «общего») Доказывая, что деление на причины и следствия имеет относительный ха­ рактер (ибо «каждый знает, что одно следствие может быть причиной другого следствия») (30, 161), Коллонтай подчеркивает причинный ха­ рактер законов. Задачей наук является откры­ тие законов, управляющих явлениями приро­ ды, а это означает, в его понимании, открытие прежде всего их причин (там же, 24).
Перейдем теперь к более детальной характе­ ристике вопроса: какими свойствами обладают законы и каким образом они действуют?
Уже в заголовке труда «Физическо-моральный порядок» Коллонтай называет законы «вечными, неизменными и необходимыми». Смысл этой характеристики раскрывается следующим образом: «После этого пояснения... физических законов легко многое понять. Мы назвали их вечными, потому что они должны были предшествовать всем следствиям, которые действуют в соответствии с ними. Мы назвали их неизменными и необходимыми, потому что длительное наблюдение следствий, которые со­ вершаются одним и тем же способом, показы­ вает, что предметы, подчиняющиеся им, подчи­ няются с необходимостью и неизменностью... Из этого для нас вытекает важнейшее поло­ жение, что каждый физический закон влечет за собой с неизбежностью необходимость. Та­ кой закон не может быть безрезультатным, его нельзя ни отменить, ни перешагнуть; одним словом, предмет, который подчиняется этому закону, является по отношению к нему пас­ сивным... поэтому, как только наступает причи­ на, то сразу же с необходимостью наступает следствие... Законы невозможно нарушить и от­ делить от сущности каждой вещи, невозможно ни уменьшить, ни увеличить, ни отменить их следствий; они действуют в нас без нашего участия и не требуют нашего разрешения, на­ шего выбора» (там же, 161- 162).
Пассивность отдельных предметов по отно­ шению к законам, которым они подчиняются, отнюдь не означает, что эти законы являются чем-то полностью от них независимым, внеш­ ним. Наоборот, Коллонтай называет закон по- другому «природой», «свойством либо внутрен­ ней силой» данного явления (иногда для обо­ значения этого понятия он пользуется оборо­ том «principium actuosum entis internum») (см. там же, 165- 166). И вообще он считал, что основной чертой, проявлением закономер­ ности мира - как среди органических, так и среди неорганических тел - является спонтан­ ное взаимное воздействие предметов друг на друга (см. 33, 160).
Однако Коллонтай не делает из этих утверж­ дений последовательного вывода о спонтанном движении в природе, а его попытка сформули­ ровать такой вывод встретилась с решительным возражением со стороны Я. Сняденкого, кото­ рый был признанным авторитетом в области естественных наук. В конечном счете Коллон­ тай придерживался взгляда, что движение и его законы были даны материи извне, первой причиной; однако они были даны как внутрен­ ние свойства физической природы. В этом же смысле наука исследует их как свойства мате­ рии, являющейся единой основой мира, доступ­ ного познанию.
Следовательно, существование или несущество­ вание первопричины (бога) является для мира и его закономерностей безразличным. Полное устранение причины, трансцендентной по отно­ шению к миру, ничего не изменило бы в ходе дел природы и человека. Законы, данные од­ нажды, стали неотвратимым фактом; их содер­ жание может быть открыто исключительно в результате исследования явлений природы; они не могут быть открыты никаким откровением, никакой теологией. Врожденная закономерность господствует в мире с такой подавляющей не­ обходимостью, что Коллонтай, не колеблясь, подчиняет ей по сути дела даже закон божий. Так следует понимать его тезис о невозможно­ сти чуда; точно так же следует истолковывать его общее утверждение о невозможности устра­ нения необходимости, вытекающей из действия законов. Даже творец законов не в состоянии устранить закономерный и необходимый ход дел.
Таким образом, все, что существует, по мне­ нию Коллонтая, охвачено действием некоторых всеобщих закономерностей: «...все существа со­ единены общими законами, как цепью, которая связывает все вещи в единый порядок» (14, 367). Общие законы, касающиеся всего мира и всех его частей, являются основой единства этого порядка, опирающегося на «единую сущность частиц (первоэлементов)». Все же кроме общих законов существуют частные законы, касающиеся исключительно отдельных областей природы. Наряду с законами, «общими для всех предметов», существуют особые законы, свойственные только одному либо двум «царствам предметов» (см. 30, 26 и c a.). Закономерности, по мнению Коллонтая, располагаются в некотором порядке, который можно было бы приравнять к восходящей спирали: от неорганических тел к миру животных и миру человека.
Место человека в этом порядке выделено не только с точки зрения исключительно ему при­ надлежащих физических законов. У Коллонтая речь идет здесь о том, что «если мы будем разбирать законы, свойственные людям, то мы найдем, что одни из них носят физический ха­ рактер, а другие моральный, так как отношения, которые существуют между одним человеком и другим, бывают физическими и моральными» (там же).
По характеру своего действия моральные за­ коны не отличаются от физических; они дейст­ вуют так же «постоянно, неизменно и необхо­ димо». Коллонтай специально делает упор на сходстве характера действия морального и фи­ зического законов. Вся разница между ними сводится к тому, что действие одних вызывает физические следствия, а других - моральные. Но это даже не означает, что они (законы и результаты их действия) должны выступать в действительности отчетливо разделенными на физические и моральные. Каждый человеческий поступок, каждое человеческое явление можно рассматривать как явление исключительно фи­ зическое или механическое. Однако такое по­ нимание не учитывает своеобразного характера человеческих поступков. Коллонтай считал, что человеческие проблемы всегда выступают с уклоном в своеобразное «моральное» (т. е. общественное) содержание, которое неотделимо от отношений между людьми, и именно оно должно быть предметом рассуждений философа и моралиста (там же, 172).
Моральным законом является, например, «способность свободного действия», свойствен­ ная исключительно человеку. Конечно, действие этого закона можно рассматривать «с механиче­ ской точки зрения», но тогда исчезнет вся проблематика, являющаяся собственно мораль­ ной. Действие этого закона может проявляться, например, в функциях, квалифицируемых с эти­ ческой точки зрения как добро или зло, но к знанию и оценке в данном случае не может привести ни одно исследование, проводимое с «механической точки зрения» (там же).
Впрочем, здесь речь идет не только о мораль­ ных оценках и нормах. Как уже говорилось, «моральная наука» означает здесь у Коллонтая то же самое, что сегодня мы могли бы назвать наукой об обществе. Предметом законов и мо­ ральной науки является, следовательно, не только мораль. Ни описательная, ни норматив­ ная этика не исчерпывает предмета моральной науки, хотя и относится к ней. Предметом ее исследований являются прежде всего те отно­ шения и закономерности, выступающие в чело­ веческом мире, которые не относятся к биоло­ гической или физической области. Таким обра­ зом, политические, правовые и экономические отношения наряду с собственно моральными от­ ношениями входят в круг интересов моральной науки. А моральные законы - это основа формирования этих разнородных общественных отношений. К этому следует добавить, что важ­ ной функцией так понимаемой моральной науки являются размышления и установки из области онтологии, касающиеся в целом «естественного закона».
Проблема предмета моральной науки не была для Коллонтая только лишь вопросом формаль­ но-терминологического свойства. Его интересо­ вали прежде всего содержательные стороны те­ мы, связанные с программой нового понимания этики и новой концепцией совокупности наук о человеке. По этим проблемам новаторство Коллонтая противостояло не только религиоз­ но-схоластической и религиозно-шляхетской тра­ диции, но и некоторым попыткам понимания этики и нравственного воспитания, которые предпринимались зачастую в школах, реформи­ рованных Эдукационной комиссией, в частности такими авторами, как Г Пирамович и А. По- плавский. По поводу работы первого из них Коллонтай писал: «Моральная наука Пирамо- вича является скорее всего этикой и, как тако­ вая, содержит хорошие советы, но она не охва­ тывает всех важнейших для морали случаев; представленный здесь кратко закон природы от­ вечает всем>, чего не сможет охватить даже самая обширнгя этика; необходимо из этих за­ конов: 1) показать, что в природе есть необ­ ходимый порядок, т. е. что должны быть не­ измененные правила в моральном порядке точно такие же, как в физическом порядке, 2) что моральный порядок с необходимостью вытека­ ет из физического порядка, который мы не при­ писали себе сами, а с которым мы вступаем в мир; 3) что физический порядок по отношению к моральным вопросам человека находится в его потребностях и т. д.» (23, 2, 335).
акое понимание Коллонтаем закона приро­ ды обнаруживает черту, родственную француз­ скому физиократизму, а именно взгляд на за­ висимость «морального порядка» от «физиче­ ского порядка». Несмотря на то что эта черта отчетливо обнаруживается во взглядах Коллон­ тая, все же окончательный характер этой зави­ симости неясен. Уже само понятие «физический порядок» должно вызывать в этом контексте различные сомнения. Этим понятием обознача­ ется совокупность закономерностей, соединяю­ щих в «единую цепь» все «существа», включая человека. Однако настоящий порядок как целое не принимает непосредственного участия в фор­ мировании «морального порядка». Коллонтай только выделяет конкретные физические зве­ нья, которые должны соединять человека со всеобщим порядком, и именно они составляют «физический порядок по отношению к мораль­ ным проблемам человека». «Этими звеньями являются чувства, потребности и силы» (30, 55). Таким образом, оказывается, что «мораль­ ный порядок» непосредственно «вытекает с не­ обходимостью» из чувственности, материальных, а также физических и духовных потребностей и сил человека. Центральную роль здесь играют потребности и возможность их удовлетворения благодаря силам, которыми природная сущность или природа наделила человека.
В чем же заключается зависимость «мораль­ ного порядка от «физического порядка»? От­ вет Коллонтая на этот вопрос можно предста­ вить следующим образом. Человек является од­ ним из звеньев физического бытия как существо, с необходимостью требующее для своего существования присвоения материальных внешних вещей; чувственные ощущения, составляющие начало любого познания и знания, а также физическая энергия, присущая челове­ ку, создают основы гармонической связи чело­ веческого рода со всей физической природой. Именно благодаря всему этому человек при­ надлежит к «физическому порядку». Более то­ го, так как человек благодаря чувственным ощущениям знает о своих потребностях и благо­ даря присущей ему энергии и силам может их удовлетворить при помощи использования внешних вещей, то поэтому законом его суще­ ствования является определенный «моральный порядок», элементарными принципами которого являются сохранение самого себя и обеспечение своей безопасности, способность приобретения, а также ряд прав и обязанностей, включая доб­ родетели, казалось бы предметно недетермини­ рованные, например, такие, как альтруизм или даже героизм (см. там же, 55-56). Легко за­ метить, что связка «поэтому», соединяющая здесь первый и второй порядок, не является однозначной. Оказывается, здесь она должна обозначать вид причинной связи. Потребности и силы человека должны быть причиной гос­ подствующих моральных (общественных) зако­ нов. Однако Коллонтай не рассматривает бо­ лее детально характер этой связи, хотя много­ кратно и утверждает в общих словах, что «мо­ ральный порядок вытекает с необходимостью из физического порядка».
Описание причинных аспектов связи между этими двумя порядками человеческого бытия Коллонтай дополняет следующим образом; «Считая, что природа в своих законах и целях не может противоречить самой себе, легко убе­ диться, что поскольку мы ни в коем случае не можем обойтись без удовлетворения наших по­ требностей, то, пользуясь силами, могущими удовлетворить наши потребности, мы должны иметь право добывать эти вещи. И конечно, мы имеем такое право, ибо в противном случае при­ рода ошиблась бы в своих иелях» (14, 384- 385) [22].
Кажется, в данном случае детерминизм Кол­ лонтая окрашен своеобразным телеологизмом. Но скорее всего это высказывание случайно для взглядов Коллонтая.
В этом смысле интересным является ответ Коллонтая неизвестному корреспонденту [23], ка­ сающийся первого варианта первого параграфа «Физическо-морального порядка». Данный па­ раграф был озаглавлен: «Хорошо познав само­ го себя, человек может открыть свое предназ­ начение». Под влиянием критики Коллонтай изменил этот заголовок на следующий: «Чело­ век благодаря познанию того, кем он есть, единственно может открыть свои законы» (30, 209 и 219). Включая это замечание, Коллон­ тай, однако, подчеркивает: «Не считаю необхо­ димым сводить понятие предназначения единст­ венно только к понятию цели. От того, на что обречен человек в этой жизни, он не сможет освободиться, и это, как мне кажется, должно быть его предназначением» (там же, 231).
По мнению Коллонтая, понятие объективного закона, опирающееся на причинность, не исклю­ чает понятие цели. Структура мира является одновременно и причинной и целенаправленной. Поэтому человек целесообразно наделен своей «природой» теми силами, которые дают ему воз­ можность удовлетворять свои потребности. Ко­ нечно, было бы неоправданным считать, что этот телеологизм свойствен коллонтаевской картине мира из-за влияния только схоластиче­ ских понятий. Его убеждение в целесообразно­ сти структуры, в которую включен человек, вы­ ступает в новом философском контексте. Естест­ венная целесообразность законов природы яв­ ляется одним из обоснований светского опти­ мизма Коллонтая Она выступает как внутрен­ няя естественная черта закономерной и причин­ ной структуры мира, а не как цель, произволь­ но навязанная миру извне.
Главным акцентом философии Коллонтая бы­ ло его убеждение в том, что законы морального мира (и вообще общественного) зависят от ес­ тественных внеиндивидуальных и внеморальных причин. И хотя он не уточняет более детально характер этой зависимости, все же можно не сомневаться, что ее существенным содержанием была связь человека со всей естественной физической природой.
В Польше на рубеже XV III и X IX вв. это была по сути дела новая постановка гуманисти­ ческой и общественной проблематики. Она вста­ вала в новой познавательной и идеологической перспективе по отношению не только к религи- озно-схоластической традиции, но также к попыткам подражания в этой области идеям физиократизма, содержащимся в работах некоторых представителей польского Просвещения, в частности в сочинениях А. Поплавского и Г Стройновского.
Значение концепций Коллонтая было тем бо­ лее важным, что он не останавливался на об­ щих утверждениях о необходимости показа свя­ зи человека со всей материальной структурой мира. Он попытался выделить те факторы, ко­ торые непосредственно влияли на формирование морального и социального мира. Материальные потребности человека - вот существенная кате­ гория этой концепции. Исследователи Коллонтая часто цитируют его высказывание: «Образ жиз­ ни каждого человека зависит от способа удов­ летворения его потребностей; в зависимости от степени их удовлетворения создается его мо­ ральный характер». Это далеко не случайное высказывание Коллонтая. Хотя из него еще не следует, что Коллонтай воспринимал и разви­ вал положение о материально-экономической обусловленности формы общественного устрой­ ства в современном понимании, все же его взгляды пробивали в Польше дорогу тем пред­ ставлениям, которые подводили к этому.

ЗАКОН ПРИРОДЫ И ИСТОРИЯ

Как уже отмечалось, главной целью философ­ ских размышлений Коллонтая было открытие «законов» («предназначения») человека. Кол­ лонтай ведет рассуждения о структуре и харак­ тере мира в целом для того, чтобы точно обо­ значить в нем место человека. Это означало отказ от морализаторства и одновременно выработку программы науки о человеке, которая была бы тесно связана с общей теорией действительности.
Главной тенденцией коллонтаевской антропо­ логии было положение о тесной связи человека со всем остальным физическим миром, челове­ ка как естественной частицы, поддающейся на­ учному исследованию и понимаемой без привле­ чения идеи сверхъестественного бытия и сверхъ­ естественной силы.
Эта концепция была направлена прежде все­ го против традиционных религиозных понятий. Человек в философии Коллонтая не являлся, как утверждала традиция, специально отмечен­ ным «божьим сыном, наследником неба, жите­ лем вечности». Он полностью принадлежит это­ му миру: «В науке истории природы он принад­ лежит к миру животных. Однако это нисколько не принижает ни его благородства, ни его пре­ восходства, которые он получил при помощи природных сил над всеми существами, живущи­ ми на поверхности Земли» (30, 224).
К сущности человека относятся «ощущения, потребности и силы», что и является фунда­ ментом естественных связей и отношений чело­ века со всем миром. Объективной основой этой связи являются потребности, которые «долж­ ны быть удовлетворены благодаря вещам, со­ вершенно отдельным от него (человека); отсю­ да следует, что человек существует принужда­ емый вечными, неизменными и необходимыми законами искать, познавать, добывать, обладать, сохранять, использовать и свободно распоря­ жаться вещами, которые необходимы для удов­ летворения его потребностей» (там же, 34),
При такой постановке вопроса понятие «потребности» выступает как одна из важ­ нейших категорий философии Коллонтая. По его мнению, эти потребности бывают двоякого рода: естественные потребности, «от которых зависит сохранение нашей жизни, обес­ печение наших прав, исполнение наших обязан­ ностей, сохранение человеческого рода и его об­ щественной формы», а также потребности, вы­ текающие из «разнообразных аспектов общест­ венной жизни» (там же, 44). Коллонтай убеж­ ден, что, хотя «цепь потребностей разрастается в своих звеньях вследствие развивающихся об­ щественных отношений», все же можно выде­ лить определенное количество естественных и элементарных потребностей, «от которых пре­ жде всего зависит существование человека ли­ бо всего его рода» (там же, 182). К ним отно­ сятся следующие: 1) пища; 2) одежда, жилье, орудия труда и снаряжение; 3) «супружеский союз»; 4) «общественный союз», вытекающий из необходимости взаимной помощи, которую «мы должны оказывать друг другу и без которой мы не можем обойтись ни в одном положении нашей жизни» (там же, 44-48).
Таким образом, Коллонтай разделяет взгляд, распространенный, пожалуй, во всей просвети­ тельской литературе, о двояком характере че­ ловеческих потребностей Одни из них являют­ ся одновременно и основными и естественными, как бы естественно-биологическими, а другие - искусственными, т. е. вытекающими из своеоб­ разного мира человеческой культуры. У Кол­ лонтая это разграничение все же имеет харак­ тер чисто методологический и не приводит его к программному исключению тех потребностей, которые выступают как роскошь, или вообще потребностей, производимых растущим миром объективированных ценностей культуры.
С этой точки зрения позиция Коллонтая су­ щественно отличается от тенденций, свойствен­ ных взглядам французских физиократов, к кон­ цепциям которых, как мы уже видели, Коллон­ тай обращался довольно часто. Так, заимствуя в физиократизме некоторые теоретические по­ ложения, Коллонтай отказывается от упрощен­ ной трактовки человека физиократами. По его мнению, естественные потребности и потребно­ сти, созданные культурой, выступают вообще в неразрывной связи, их можно разделить только мысленно. Впрочем, все они имеют об­ щественно-культурный характер, а не естест­ венно-биологический. Они являются материаль­ ным соединителем, онтологической связью чело­ века с внешним миром - природным и собст­ венно общественным.
Основные и объективные потребности чело­ века, по Коллонтаю, являются одновременно фундаментом его главных и утвержденных са­ мой природой прав. Право на удовлетворение потребностей является самым главным правом каждого человека. Одновременно эти потребно­ сти указывают непосредственно и отчетливо на обязанности человека по отношению к другим людям. Здесь открывается центральная этиче­ ская проблематика коллонтаевского «физическо- морального порядка», которую мы не будем рас­ сматривать подробно, а остановимся только на тех проблемах, которые относятся к основным принципам его философии.
Коллонтай разрабатывает «законодательство природы, или свод естественных прав и обязанностей человека» таким образом, что каждому праву соответствует определенная обязанность. Так, например, следующему «праву»: «Лич­ ность человека принадлежит только ему самому, только сам он является единственным ее обла­ дателем; человек получил в собственность свою личность из благодетельных рук природы» - соответствует следующая «обязанность»: «Человек обязан заботиться о сохранении самого се­ бя... охраняться от всего, что угрожало бы его здоровью, защищаться от нападения, угрожаю­ щего сохранению его личности» (30, 130). Вся разработанная Коллонтаем система располага­ ется в трех «сводах»: 1) «законы природы от­ носительно права собственности и личности че­ ловека»; 2) «законы природы относительно соб­ ственности на предметы, приобретенные чело­ веком»; 3) «закон природы относительно человеческого общества».
Принципы кратко сформулированных законов природы в области человеческих вопросов изло­ жены в той очередности, которая должна соот­ ветствовать отношениям, возникающим между ними. Это изложение начинается с утвержде­ ния, что каждый человек является обладателем своей собственной личности, своих сил и спо­ собностей; он является свободным в том зна­ чении, что может самостоятельно распоряжать­ ся своими силами и самим собой в целом. Из этого должно следовать, что «вещи, которыми (человек) владеет, он получает за счет своих сил, или, говоря правильнее, «покупает» у при­ роды ценой своего труда, поэтому эти вещи как приобретенная собственность равноценны собст­ венности на личность» (там же, 131). Впрочем, это означает право не только на движимую собственность, но также и на недвижимую, включая главную собственность - на землю. Земля стала собственностью благодаря вложенному в нее труду, ценой которого человек, обрабатывав­ ший ее, получил на нее право. Однако главной идеологической и мировоззренческой тенденци­ ей этой точки зрения Коллонтая не была апо­ логия феодальной земельной собственности. За­ щита собственности как продукта труда соеди­ нялась здесь с основным пониманием труда как истинного создателя любых ценностей (см. 28, 61-63). В своде законов «физическо-морально- го порядка» труд выступал как на стороне «прав», так и на стороне «обязанностей» чело­ века; труд является привилегией и обязан­ ностью, наложенными на человека законом природы. Впрочем, понятие труда в своде эти­ ческих ценностей было только частью всей его концепции труда и трудолюбия, которую он развивал также и в других сочинениях. Эта теория была одним из наиболее важных тече­ ний концепции гуманизма, развиваемого фило­ софией и всем творчеством Коллонтая. В его взглядах подверглись отрицанию основы шля­ хетского презрительного отношения к труду и самим качествам трудолюбия, согласно которо­ му трудом якобы должны заниматься лишь низшие слои - крестьяне и мелкий городской люд.
В философии Коллонтая труд перестал быть воплощением ярма, пятном позора эксплуати­ руемых масс, он получил признание как под­ линное творчество, присущее исключительным образом человеку. И хотя в этой попой концеп­ ции отчетливо содержались элементы буржуаз­ ной идеологии, связанные с зачатками капитализма в Польше, все же в ней имелись также непреходящие идейные и познавательные цен­ ности, важные для будущего развития поль­ ской народной культуры. Вместо привилегий родового происхождения шляхты эта концеп­ ция утверждала труд как основной принцип и критерий человеческого достоинства.
Вершиной коллонтаевского понимания морального порядка были права и обязанности человека, связанные с защитой «собственности на свою личность» и «собственности на приобретенные предметы», а также со взаимной помощью людей в обществе (см. 30, 132- 133). Поэтому понятия свободы, собственности и безопасности также являлись центральными звеньями законов морального порядка. С этой точки зрения все люди равны: а...каждый чело­ век рождается и испытывает одинаковые чувства и потребности, каждый имеет свои собственные силы, может их совершенствовать и укреплять, добывать при их помощи предметы для удов­ летворения своих потребностей; каждый под­ вержен различным немощам, слабостям и бо­ лезням: каждый наконец, должен умереть Во всем этом люди равны между собой, т. е. оди­ наково подчинены законам природы, ни один человек не может избавиться от них, изменить или нарушить их» (там же, 123).
Но на том, что все люди подчиняются одним и тем же естественным законам, что все они имеют одинаковые взаимные права и обязан­ ности, равенство между ними исчерпывается. Другие различия между людьми, по мнению Коллонтая, не могут быть признаны как нера­ венство. Это различие следует рассматривать как «неизбежное деление в обществе». Ибо властелин и подчиненный, помещик и хлебопашец, ремесленник и купец - все они реализуют свое равенство благодаря «общественным до­ говорам» или «особым договорам», в которых противоположные стороны выступают как лю­ ди, формально равные. «Заранее во всем этом заложено полное равенство в договоре, но это равенство не препятствует той зависимости, в которую вступают обе стороны, т. е. взаим­ но исполняют взятые на себя обязанности» (там же, 125- 126).
В коллонтаевских сводах о «правах» и «обя­ занностях» можно легко заметить соблюдение принципа соотносительности прав и обязанно­ стей человека. Сознательно идя на определен­ ную искусственность, Коллонтай педантично придерживается принципа, гласящего, что «нет таких прав, которым не отвечали бы соответ­ ствующие обязанности» (там же, 59). Однако это не означает, что права и обязанности име­ ют равный вес. Первенство в этой системе при­ надлежит правам, в то время как обязанности истолковывались как вторичные, как условия реализации прав: «...обязанность является условием исполнения того, что мы должны сде­ лать, если мы хотим быть уверенными в наших правах» (там же, 175). Это весьма существен­ ная черта коллонтаевской социальной философии.
Выдвигая на первый план права человека, эта философия выражала стремления новых, антифеодальных общественных сил - ремесленников и крестьян, лишенных человеческого достоинства, личной свободы, а также возможностей развития и свободного участия в общественной жизни Речи Посполитой.
И тем не менее здесь видны социально-исторические пределы, ограничивающие идейный и познавательный горизонты этой программы. Ее лозунг свободы, собственности и равенства не призывал непосредственно к борьбе против феодальной системы собственности. Верно, что эта программа была направлена против господ­ ствующего в той социальной действительности принципа привилегий шляхты, что она мораль­ но осуждала факт лишения крестьян и ремес­ ленников права «собственности на свою лич­ ность» и права «собственности на приобретен­ ные предметы». Это было провозглашение фор­ мального права каждого человека на частную собственность в буржуазном смысле этого тер­ мина. Но вместе с этим так понимаемая соб­ ственность ограничивала социальные горизон­ ты гуманизма Коллонтая. У него можно про­ читать: «...собственность есть владение вещами, добытыми согласно закону, который справед­ ливо исключает право других на эти же самые вещи. Мы должны сохранить в памяти этот ответ, ибо он необходим для всех других мо­ ральных знаний; мы его должны рассматри­ вать как точку в геометрии, ибо он лежит в основе всех наших прав и обязанностей» (30, 74).
«Права» и «обязанности» вытекают из физи­ ческих законов, которым подчиняется человек. Эти законы человек не может ни изменить, ни устранить. Однако это не означает, что «права» и «обязанности» всегда и везде будут с необхо­ димостью реализованы позитивно. На неруши­ мых законах «физическо-морального порядка» воздвигается система социально-моральных норм, соблюдение которых является условием благополучил как индивидов, так и общества. Несоблюдение этих норм обращается против самих людей. Эсхатологическое измерение справедли­ вости заменяется у Коллонтая «санкциями при­ роды»: терпение и смерть, несчастье и любые неудачи - вот наказание за несоблюдение норм морального порядка.
Однако, несмотря на это, люди веками нару­ шают данные нормы. Как это возможно? Не­ которую роль здесь играют игнорирование и незнание «физическо-морального порядка». Но не это является главной причиной. Сама эта причина порождена социальными факторами, а именно заинтересованностью определенных общественных институтов и учреждений в под­ держке несправедливых отношений, не соответ­ ствующих нормам морального порядка. Вместе с тем в этом вопросе у Коллонтая не все ясно. Выше уже обращалось внимание на детермини­ стическую тенденцию философии Коллонтая, проявляющуюся во взглядах как на природу, так и на общество. Она могла бы означать, что любые действия людей жестко детерминирова­ ны объективной необходимостью. И поэтому - поскольку моральные нормы и общественные связи вытекают из объективной закономерно­ сти - эти действия должны были бы реализо­ вываться автоматически, по принципу причинной детерминации.
Но этого нет, ибо человеку присуща свобода как естественный закон. И это является той онтологической основой, которая создает воз­ можность нарушения морального порядка. Кол­ лонтай входит здесь в проблематику важной дилеммы философской традиции: «...одни пред­ ставляют человека свободным существом, а другие - необходимым существом» (там же, 79). Вся проблематика этой дилеммы пред­ ставляется Коллонтаю запутанной «философским фехтованием». Исходя из принципа интроспекции, считает Коллонтай, видно, что че­ ловеку принадлежит свобода как «неизбежная необходимость действовать согласно нашей во­ ле, нашему решению и выбору, и, как таковая, она основывается единственно на естественном законе, который мы назвали способностью сво­ бодного действия» (там же, 79). Понимаемый так закон является условием моральной оцен­ ки, «потому что без полной свободы ни один наш поступок не может рассматриваться как моральное действие, как такое действие, кото­ рое можно считать плохим или хорошим...» (там же, 81).
Однако из этого не следует положение об абсолютной произвольности поведения челове­ ка в мире. Его свобода настолько ограничена, что она лишь означает, что «то, что мы хотим сделать, не может произойти без нашей воли, выбора и решения» (30, 84); человек не может, не обязан и не должен делать все то, что он хочет, но он может, обязан и должен хотеть все, что он делает. В основе ограничения свобо­ ды лежат господствующие в мире закономер­ ности. По отношению к ним «воля не может выбирать, и следствие должно наступить поми­ мо ее дозволения... Ведь мы не можем запре­ тить, чтобы кирпич не падал на нашу голову тогда, когда мы стоим на том месте, где он дол­ жен упасть» (там же, 92). Поэтому также и там, где человеческие действия пересекаются с действующими законами, они с необходи­ мостью должны быть подчинены этим законам. Однако даже и в этом случае, конечно, не исчезает «способность свободного действия». Она ограничивается настолько, что становится, по определению Коллонтая, «пассивной свободой».
Свобода активна только по отношению к на­ шим «правам» и «обязанностям»: их можно исполнять или отказаться от них. Но ограни­ чения выступают и здесь: отказ от «прав» и «обязанностей» угрожает интересам (в хоро­ шем смысле этого слова) общества. Этот отказ может быть выгоден частным лицам, однако эта выгода непродолжительна и иллюзорна. Очевидно, что из всех этих рассуждений Кол­ лонтая следовали выводы просветительского ха­ рактера: достаточно людям узнать истину отно­ сительно их прав и обязанностей, чтобы их сво­ бодный выбор всегда склонялся в пользу об- щественно-моральных норм.
Таким образом, свобода является неустрани­ мым естественным законом человека, и отка­ заться от нее невозможно. «Поэтому та наука, которая уверяет, что человек, входя в общество, должен отказаться от своей свободы либо от­ дать ее часть в руки государства, - совершенно безнравственная наука, за которой пошли не­ исчислимые другие безнравственности» (там же, 95).
В этом месте нашего анализа невозможно из­ бежать вопросов, которые встали в свое время также и перед Коллонтаем. Так, человечест­ во, положение которого во Вселенной было опи­ сано Коллонтаем в категориях «физическо-мо- рального порядка», должно было продолжать свое существование везде и всегда неизменно в отношениях, регулируемых как бы автоматическн объективным законом природы. На основе этого закона индивидуальное и всеобщее благо должны были осуществляться также неизмен­ ным образом, а присущие им общественные от­ ношения воспроизводиться из поколения в по­ коление. Однако уроки истории и наблюдения над современностью доказывают, что рабство, несправедливость, насилие и моральное зло,- вопреки объективному закону природы, - гос­ подствуют в мире человека. Это история зла, но как тогда возможна сама история?
Ответ Коллонтая на этот вопрос можно сфор­ мулировать кратко следующим образом: исто­ рия стала неизбежной необходимостью челове­ ческой судьбы в результате всемирной катаст­ рофы в виде потопа. Чем была эта катастрофа и каковы ее последствия? Потоп, далекое и иска­ женное эхо которого нашло отражение в Библии, произошел, полагает, он, вследствие внезапной перемены положения материков и океанов на земном шаре. До потопа материки преобладали в южном полушарии, после - новые материки «вынырнули» в северном полушарии, а океаны переместились в южное полушарие. Эта геоло­ гическая революция произошла в соответствии с законом природы, и, как неизбежный резуль­ тат круговорота первоэлементов в природе, она должна повторяться периодически.
Опустим подробности теории, обосновываю­ щей необходимость потопов. Здесь важно то, что последний потоп (т. е. последний из тех, которые якобы были прежде) полностью унич­ тожил существовавшую до того разумную, со­ ответствовавшую «физическо-моральному поряд­ ку», цивилизацию. Почти все прежнее челове­ чество погибло - уцелели только немногочисленные индивиды, рассеянные по огромному пространству новых континентов.
Как уже говорилось, Коллонтай считал, что в обществе, существовавшем до потопа, цари­ ли отношения, присущие «физическо-морально- му порядку». Там господствовала естественная религия, основанная на гипотезе деизма и не нуждавшаяся ни в духовенстве, ни в церкви. З а­ конодательство того общества было лишь от­ ражением открытых философами законов при­ роды. Конечно, нет никаких исторических свиде­ тельств об этом обществе. Все, что нам о нем известно, опирается на анализ религиозных и философских идей, выдвигаемых людьми после потопа. Остатки «истины», бытовавшей до пото­ па, сохранились в этих идеях в искаженном ви­ де, а также перемешались с ошибками и пред­ рассудками более позднего происхождения. Так, например, в политеизме нашла отражение идея первой причины. Без философского понятия «бога», по мнению Коллонтая, было бы невоз­ можным приписать атрибуты этого бытия си­ лам природы, небесным телам и т. п.
Благодаря потопу «физическо-моральный по­ рядок» получил измерение времени. Правда, время «до потопа» было абстрактным, лишенным таких черт, как конкретность и историчность. Но это было теоретически и мировоззренчески не­ обходимым для наведения «моста» между веч­ ным «физическо-моральпым строем» (ładem) как совокупностью неизменных закономерностей, управляющих человеческим миром, и самим этим миром во всей его хаотичности и разнородности. Легко, конечно, заметить, что в гипотезе Коллонтая картина цивилизации, существовавшей до потопа, была просто проекцией его понимания «физическо-морального поряд­ ка» на иллюзорное время, предшествовавшее катастрофе. Следовательно, концепция потопа исполняет в мировоззрении Коллонтая функ­ цию, аналогичную той, которую исполняли в просветительских концепциях обычные для них конструкции исходного состояния природы и «доброго дикаря».
Однако оригинальность концепции Коллонтая заключалась все же в другом. Так, о временах, наступивших после потопа, он пишет следующее: «От этой эпохи начинается теперь наша история; все, что предшествовало ей, погибло для нас навсегда. Потоп переделал не только поверхность Земли, но да­ же человека, дав ему полностью новый импульс в отношении морального и политического поряд­ ка. Мы являемся не тем, чем были люди перед этой ужасной катастрофой, а тем, чем должен был стать тот несчастный человек, спасшийся от по­ топа, от которого мы взяли первые правила мо­ ральной жизни. Крайний страх, нужда, весьма печальная картина будущего - все это дало по­ вод для возникновения новых представлений, и образовалась мораль, заложившая принципы та­ кой жизни, какую потом воспринял весь человеческий род» (18, 375).
Только теперь обнаруживаются более глубокие философские последствия концепции потопа. Благодаря ей оказывается оправданной история как фактически единственная человеческая действительность. Все цивилизации принадлежат к истории, ибо все они возникли на почве тотального разрушения мира, существовавшего до потопа. В философской антропологии потоп сыграл роль посредника между ошибками и злом эмпирической истории, и положением человека в неизменном порядке (ładzie) природы. Таким образом, Коллонтай стремится придать своей системе стройность и внутреннюю согласованность, не отбрасывая историю.
Следовательно, потоп положил начало исто­ рии и дифференциации культур во всемирной истории. Введя таким образом историю в свое вйдение мира, Коллонтай мог быть уверенным, что не отбрасывает предпосылок «физическо-мо- рального порядка»; сам потоп - явление исклю­ чительное - был по сути дела событием зако­ номерным и неизбежным.
Т рудности натуралистической «теодицеи» Коллонтая толкнули его на путь введения в теорию «физическо-морального порядка» исторической проблематики. Исходя из этой точки зрения, Коллонтай и пришел к решениям, кото­ рые явились его оригинальным (по сравнению с физиократами) вкладом по целому ряду во­ просов в концепцию человека. Это была инте­ ресная попытка включения истории в картину человеческого мира, из которой история обычно исключалась. Итак, каким образом осуществлял Коллонтай это соединение неисторического ес­ тественного порядка и истории? С его точки зрения, законы человеческой культуры не под­ вергаются изменениям и не создаются в исто­ рическом процессе; они даны в неизменном и внеисторическом порядке природы. Однако при всем этом история как наука не является соб­ ранием нравоучений или иллюстраций. Размыш­ ления о человеке, отвлекающиеся от истории, обречены на «ложные допущения, пустоту и разрозненные максимы», потому что законы, управляющие человеческим миром, должны быть «выведены из общей суммы человеческих действий» (33, 52).
Единственным путем, ведущим к достижению этой цели, являются конкретные исторические исследования, потому что в конечном счете «сумма человеческих действий», доступных ис­ следованию, содержится полностью в той исто­ рии «ошибок и зла», которая наступила после потопа. Таким путем Коллонтай - сторонник неисторического закона природы - становится теоретиком и вдохновителем историзма. Разра­ ботанная Коллонтаем в этой области исследова­ тельская программа стала исходным пунктом, от которого отталкивался в своей историографии Лелевель. Эта программа, реализованная частично в собственных сочинениях Коллонтая, постулировала историю народа в ее якобинском понимании как историю всего общества, во все­ стороннем богатстве проявлений материальной и духовной культуры. Естественным образом этому постулату сопутствовала исследователь­ ская программа в области этнографии, которая обеспечила Коллонтаю имя предвестника этой современной области наук о человеке в польской гуманистике.
В отличие от Сташица Коллонтай не разра­ ботал какой-либо общей схемы философии исто­ рии. Это вполне понятно, поскольку он рас­ сматривал историю не как происходящую во времени реализацию закона, но как драматиче­ ские приключения людей, вызванные катаст­ рофой потопа. Это исключительное событие име­ ло, по его мнению, ту особенность, что как бы устранило все возможные альтернативы судеб человека, зачеркнув на длительное время наибо­ лее «естественную» возможность - устройство человеческого общества согласно «физическо-моральному порядку». Конкретные историко-иссле­ довательские интересы Коллонтая не случайно сосредоточились на зачатках общества, восста­ навливающегося после потопа, и на новейшей ис­ тории. Исследование им древних времен пресле­ довало цель открыть первичные источники не­ правильного устройства обществ («разделение интересов господствующих и подчиненных», теократия и т. д.), а исследование современно­ сти должно было показать перспективы и воз­ можность исправления и возвращения к есте­ ственному устройству.
Итогом этого направления исторических ис­ следований Коллонтая явились, с одной сторо­ ны, «Критический разбор основ истории начала человеческого рода», а с другой - работы, по­ священные истории Польши и Европы в XVIII в. В этой второй области Коллонтаю не удалось реализовать полностью широкие иссле­ довательские замыслы; он оставил лишь планы и фрагменты работ, а также обильную перепис­ ку. Но среди этих работ оказалось небольшое сочинение, являющееся бесценным источником и представляющее собой смелую попытку мно­ госторонней зарисовки культуры и нравов в Польше в середине XV III в. Эта работа - «Состояние просвещения в Польше в последние годы правления Августа III».
Несмотря на физиократические мотивы в творчестве Коллонтая, проблема включения и реализации принципа историзма в исследование человека представлялась ему неизбежностью, которую уже нельзя ни отрицать, ни обходить. Относящаяся к физиократизму философская антропология утверждала, что человек всегда и везде подчинен абсолютно идентичному закону. Однако рассуждения Коллонтая, ведущие свое начало от этого течения антропологии, выдви­ нули вопросы: почему так различны формы устройства человечества, почему почти ежеднев­ но (что можно было наблюдать в Польше и во всей Европе на примерах драматических собы­ тий конца XV III в.) происходят такие ради­ кальные изменения? В формулировках Коллон­ тая это звучит так: «...почему одни народы вы­ росли в такой мере, что достигли колоссального роста, в то время как другие остались карли­ ками, хотя они начали расти одновременно?» (15, 427). Именно его «Критический разбор» был прежде всего попыткой ответа на этот вопрос.
В самой постановке названного вопроса и в попытке его решения Коллонтай отходит от то­ чки зрения физиократов. Даже его идеал есте­ ственного общества оказался помещенным все- таки во времени (перед потопом), хотя это вре­ мя и было лишено какой бы то ни было конк­ ретности. Более того, исключительное стечение обстоятельств (стихийная катастрофа природы) способствовало тому, что в человеческий мир были введены временные измерения. Таким об­ разом, оказались оправданными и история че­ ловечества, и история как наука.
Следовательно, «добавление» историзма в изложении неисторической доктрины «физиче- ско-морального порядка» не было теоретической непоследовательностью Коллонтая. По сути де­ ла это была попытка синтеза закона природы и принципа историзма в области философской антропологии, необходимость чего автор осознал на основе опыта и размышлений в последние два десятилетия своей жизни. Поэтому усло­ вием правильной интерпретации философии Коллонтая, по нашему мнению, является струк­ турное соединение этих двух, по-видимому, пол­ ностью различных направлений его рефлексии. Воплощением одного из них является его «Фи- зическо-моральный порядок», а другого - «Критический разбор». Этот вывод весьма ва­ жен, ибо большинство существующих работ о философии Коллоитая только в малой степени трактуют «Критический разбор» как отражение существенной точки зрения его автора; зача­ стую же это сочинение истолковывается как некий непонятный внешний придаток к содер­ жанию его философии, изложенному в «Физи- ческо-моральном порядке». Однако философские идеи «Критического разбора» находятся в су­ щественной структурной связи с «Физическо- моральным порядком». Несомненно, эта связь носит некоторую печать парадокса; но также существенным было то, что коллонтаевское ви­ дение человека расположено как бы между по­ люсами естественного порядка и порядка исто­ рии. Только при таком взгляде на связь этих двух основных теоретических сочинений Кол­ лонтая можно понять его философию в определенной структурной целостности.
Иногда историзм «Критического разбора» по­ нимается как выражение эволюции взглядов Коллонтая и его отхода от концепции неисто­ рического закона природы, изложенного в «Фи- зическо-моральном порядке». Можно было бы полемизировать по этому вопросу, если бы не обстоятельство, которое уже заранее исключа­ ет мысль об эволюции его взглядов в период написания этих сочинений. Речь идет о том, что оба они создавались приблизительно в од­ ни и те же годы (1795- 1810), причем значи­ тельная часть «Критического разбора» была написана до того, как автор приступил к созда­ нию «Физическо-морального порядка». Следова­ тельно, здесь трудно говорить об эволюции его взглядов. Однако это же обстоятельство под­ тверждает тезис о структурной связи концеп­ ции закона природы и историзма в философской антропологии Коллонтая. Конечно, это не озна­ чает, что его философия вообще никак не эво­ люционировала; речь идет только о том, что «Физическо-моральный порядок» и «Критиче­ ский разбор» необходимо рассматривать в их взаимосвязи как конечный продукт этой эволюции.
При этом следует отдавать себе отчет в том, что включение историзма в систему естествен­ ного закона природы доктрины Коллонтая не было вызвано только лишь изучением им неко­ торых западных мыслителей, развивавших прин­ цип историзма; в частности, это не было меха­ ническим восприятием идей Буланже, сочинения которого часто цитировал Коллонтай, что яви­ лось бы слишком простым объяснением. Ведь диалектика развития взглядов Коллонтая вела его от просвещения и политики к проблематике социальной философии и философской антропо­ логии вообще (идея государства, общества и на­ рода, человек как часть «физическо-морального порядка» и т. д.). Именно здесь чаще всего об­ наруживалось, что если социальная философия и философская антропология оторваны от ре­ альной истории, то они не смогут быть на дол­ жной высоте при решении тех вопросов, кото­ рые выдвигает интенсивно нарастающее развитие событий, а также сопутствующее им развитие самой гуманистической мысли.
Смена столетий в Польше и во всей Европе несла с собой события, которые вводили исто­ рию в центр философской мысли. Своеобразие переживаемой эпохи заключалось среди всего прочего и в том, что в нем постоянно проявлялось напряженное ощущение угрозы самому существованию польского государства; наконец, происходит его падение в условиях бо­ лее или менее осознанного процесса формиро­ вания современной нации. Поэтому понятно, что данная ситуация обращала внимание просвещен­ ных умов на историю народа (его начало, вре­ мена величия, памятники прошлого и т. д.). Бо­ лее того, переживание столь критических и быст­ рых перемен в истории собственного государст­ ва и народа не могло не сыграть роль в про­ буждении чувствительности к восприятию чело­ веческого мира как своеобразно исторического, т. е. как мира, который создается в истории, ка­ чественно дифференцирован во времени и про­ странстве и отнюдь не является данным в ка- ком-то внеисторическом естественном порядке.
При этом драма Речи Посполитой разыгрыва­ лась на фоне и в многочисленных связях с ве­ ликими потрясениями в Европе, главной сценой которых была, конечно, Франция. Никогда история не штурмовала так настойчиво евро­ пейское сознание, как в то время. Может показаться парадоксальным: ведь рождалось живое осознание ежедневного творения совершенно нового социального мира; живая история атаковала прошлое, боролась против истории. И одновременно история как процесс создания человеческого мира становилась впервые в таком масштабе предметом повседневного действия и мышления миллионов людей. Впервые история как бы отождествилась с политикой, а политика перестала быть игрой при королевских дворах; она превратилась в удел масс во всей Европе.
Одним словом, история становилась не хро­ никой абстрактного времени прошлых столетий и поколений, а эмпирическим временем ежеднев­ ного выбора и действия. Этот опыт - револю­ ционный Париж и повстанческая Варшава, на­ полеоновские войны - обнаружил убожество и беспомощность господствовавшего просветитель­ ского образа человека как существующего не­ изменно вне времени. Драматическая действи­ тельность Польши и Европы давала импульсы, оказывавшие решающее влияние на возникно­ вение этого парадоксального сочетания историз­ ма и «закона природы» в доктрине Коллонтая. Ведь он был не только наблюдателем, но так­ же и политиком, страстно вовлеченным в ход событий. А сами эти события настойчиво на­ вязывали историческую эмпирию и время как существенные компоненты человеческого мира.
Философская антропология Коллонтая была тесно связана системой взглядов того нового гуманизма, который он представлял как мыс­ литель и деятель и в формировании которого сам принимал участие. Для этого направления было характерно стремление к освобождению исследований о человеке от протектората или дик­ тата теологии и религии, своеобразно окрашен­ ных моделью контрреформационного католициз­ ма. Перспективе человека как избранного сына провидения, ограниченной к тому же устояв­ шейся моделью поляка-католика, этот гуманизм противопоставил светскую перспективу «человеческого рода» как части естественного порядка мира. Человек в этой перспективе был пред­ ставлен как природное существо, ответствен­ ное исключительным и окончательным образом за свою судьбу в мире.
По этому вопросу точка зрения Коллонтая была выражением наиболее зрелого радикаль­ ного разрыва с мнением шляхетской и религи­ озной традиции. Шляхетский и католический партикуляризм уступил место образу человека, подчиненного идентичному закону природы в масштабе всей планеты независимо от социаль­ ного состояния, национальности или расы. От­ сюда, собственно, происходит патетическое об­ ращение Коллонтая: «Философы! Вы, пресле­ дующие фанатизм и пишущие против разнооб­ разных жестокостей из чувства фальшивой или быстро преходящей запальчивости, почему же вы так мало пишете против явного рабства равных вам людей?.. И белый раб, угнетаемый несправедливым властелином, и черный раб, стонущий в цепях, - это прежде всего человек, ничем не отличающийся от нас. В Европе ли или в другой части мира он является равно­ правным гражданином Земли» (28, 2, 168).
Однако знаменательным было то, что абсо­ лютный универсализм гуманизма Коллонтая со­ четался с убеждением в важности качественной дифференциации культур в пространстве и вре­ мени, а также то, что в связи с этим он прила­ гал усилия, подобно философам французского Просвещения, для «поиска конкретного челове­ ка». Эта теоретическая программа в творчестве Коллонтая была соединена с практическими по­ стулатами патриотизма и позицией симпатии к чужим культурам, со стремлением понять как бы изнутри своеобразные отличия и неповторимость национальных культур.
Теперь можно подвести итоги предпринятой в этой главе попытки представить наиболее об­ щие положения философии Коллонтая. Отметим сразу, что вопреки сложившимся мнениям ста­ рой философской историографии Коллонтай от­ нюдь не отказывался от разработки собствен­ ной системы общих взглядов на мир и челове­ ка якобы в угоду религии. Он создал отчетливо независимую от религии собственную метафи­ зику, которая явилась решительным отходом от религиозного мировоззрения и переходом на позиции светского философского мировоззрения.
Теоретические позиции Коллонтая позволя­ ют однозначно определить его как последова­ тельного представителя того интеллектуального направления, которое задавало тон этой эпохе во всей Европе и которое сейчас прямо опреде­ ляют как «партию философов». В духе прог­ раммы данной партии система теоретических взглядов Коллонтая была направлена на все­ стороннее освобождение науки и образования, истории и политики и, наконец, самой филосо­ фии от зависимостей, которые связывали и тор­ мозили их развитие, а именно от зависимостей, созданных традицией церковного господства и шляхетского партикуляризма в культуре.
Коллонтай был одним из тех мыслителей, деятельность которых воплощает в себе скачок в польской культуре, совершенный во второй половине X V III в. от упадка «саских времен» к расцвету времен Станиславовых. Этот скачок вернул заново польской культуре место полно­ правного партнера в Европе и в мире, явившись одновременно благодатной основой того романтического взлета польской духовной культуры, который, как это ни парадоксально, принесут те времена, когда Польша перестанет существо­ вать как государство. Философия Коллонтая вошла в классическое наследие польской национальной культуры.
С этой точки зрения особое значение имели успешные усилия Коллонтая по формированию польского языка как современного языка поль­ ской науки и философии. Уже в начале своей общественной деятельности, протекавшей под покровительством Эдукационной комиссии, Коллонтай сформулировал программу подъема польского языка до уровня полноправного и точного средства научного выражения. Его соб­ ственные достижения в этой области, содержа­ щиеся прежде всего в «Физическо-моральном порядке» и «Критическом разборе», высоко це­ нил Я. Снядецкий. Оба этих теоретических трактата Коллонтая были практической демон­ страцией совершенной точности польского язы­ ка как языка науки и философии на тогдашнем европейском уровне. Конечно, научная термино­ логия современного польского языка богаче, дифференцированнее, но в принципе, читая Кол­ лонтая, мы находимся в мире доступных нам терминов и представлений. Чтобы в этом убе­ диться, достаточно напомнить еще раз его опре­ деление философии, которое было одним из первых на польском языке: «Истинная фило­ софия является последним результатам всех физических наук; она, без сомнения, начинается там, где кончаются они, и ее нельзя рассматри­ вать иначе, как самый зрелый плод разума». Сегодня можно соглашаться или не соглашаться с этим определением, но все же следует признать, что оно подсознательно близко нашим восприятиям, сформулировано отчетливым, раз­ говорным и правильным языком. А ведь сам Коллонтай хорошо помнил не столь уж отдален­ ные времена, когда философия в Польше изла­ галась исключительно на латыни. Эта великая перемена была делом Коллонтая и поколения его ровесников.
Трудно возразить против мнения, что фило­ софской программе Коллонтая был свойствен своего рода «минимализм», поскольку его соб­ ственные заявления по этому вопросу привели некоторых исследователей к трактовке его взгля­ дов в духе чистого эмпиризма. Смысл этого «минимализма» можно понять надлежащим об­ разом только в контексте борьбы Коллонтая против «максималистской» схоластической ме­ тафизики. Ведь отрицание Коллонтаем фило­ софской традиции все же не означало у него отрицания философии. С другой стороны, эта эмпирическая, или минималистская, черта соче­ талась с некоторой общей тенденцией стиля философствования Коллонтая. Так, при разра­ ботке философии он стремился освободиться от догматических позиций. Для него не столь уж важными являлись истины метафизики, сколь емкая и основательная философская культура. Коллонтай не хотел упорно настаивать на оп­ ределенных тезисах, догмах и т. д.; в то же вре­ мя он стремился сохранить определенную мето­ дологическую основу, приемлемую для разума и критическую, принимающую меры предосто­ рожности от явной либо скрытой нелепости, претендующей на истину.
Итак, какова же конечная оценка философ­ ских взглядов Коллонтая? С точки зрения основных тенденций его взглядов Коллонтай был одним из наиболее выдающихся предста­ вителей просветительской философии в Польше, возникшей в борьбе против отмиравшей схола­ стики. Сам он создал такую философию, кото­ рая своей эмпирической и рациональной направ­ ленностью, независимостью от религиозного ви­ дения мира возродила заново в польском твор­ ческом наследии те идеи, которые на пороге новейших времен привели к расцвету культуры.
Равным образом с точки зрения как теорети­ ческого содержания, так и объема практиче­ ских решений философия Коллонтая на фоне польского Просвещения заслуживает особого интереса исследователей. Философская рефлексия являлась в целом важной и значительно разработанной частью всей совокупности взглядов этого мыслителя. Он охватил в области философии значительно более широкий круг проблем, нежели кто-либо другой из польских ученых и мыслителей того времени. Вопросы методологии и теории познания, фи­ лософия истории и этика, философия религии и онтология - все они оказались в поле зрения его исследовательской работы.
Трудно расценивать философию Коллонтая однозначно с точки зрения спора материализма с идеализмом. Но, несмотря на то что он не объявлял себя материалистом, все же главная линия теоретических изысканий приводила его к материалистическим решениям. Эта тенден­ ция нашла выражение прежде всего в исключе­ нии им из картины мира любых сверхъестест­ венных и мистических видов бытия; она про­ является в контексте его натуралистической интерпретации действительности, а также в сведении любых проявлений этой действительности к физическим и телесным основам.
Деизм - со всей его гипотетичностью, от­ крытостью или даже нерешительностью в пред­ ставлении Коллонтая - можно считать сущест­ венным отклонением от его натуралистической, близкой к материализму философии. Однако деизм Коллонтая, несмотря на его отягченность некоторой зависимостью от схоластической традиции, был только фрагментом того цело­ го, которое отчетливо стремилось к материализму. Этот деизм был формой отхода от рели гиозной картины мира, а не возвращением к ней или попыткой ее обоснования. Следовательно, к этой философии можно применить известное высказывание Энгельса о «новой деистской форме материализма» (5, 311). Таким образом, философия Коллонтая, в ее целостности выступает как форма материализма, содержащего в себе слабо выраженные идеалистические тезисы деизма.
Теоретические интересы автора «Физическоморального порядка» венчала проблематика социальной философии. Этот факт вытекал не только из того, что Коллонтая вдохновляли сам характер его деятельности и его политические устремления. Дело также и в том, что его философская позиция была пронизана своеобразным антропоцентризмом. Этот антропоцентризм выступал оппозиционно по отношению к теоцеитристской традиции. В истории польской культуры философская антропология Коллонтая была первым свидетельством полного раскрепощения разума, свидетельством сложившегося и свободного от ограничений, зрелого гуманизма.

ЛИТЕРАТУРА

1. Маркс Κ., Энгельс Ф. Святое семейство.- К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 2.
2. Энгельс Ф. Дебаты по польскому вопросу во Франкфурте. 7 августа - 6 сентября 1848 г. - К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 5.
3. Энгельс Ф. Диалектика природы. - К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20.
4. Энгельс Ф. Развитие социализма от утопии к науке. - К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 19.
5. Энгельс Ф. Введение к английскому изданию «Развития социализма от утопии к науке».- К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 22.
6. Ленин В. И. Материализм и эмпириокритицизм.- Ленин В. И. Полное собрание сочинений, т. 18.
* * *
7. Marks i Engels о Polsce. Warszawa, 1971.
8. Коллонтай Г. Несколько писем анонима к Станиславу Малаховскому. - Избранные произведения прогрессивных польских мыслителен, т. 1. М., 1956.
9. Коллонтай Г. Политическое право польской нации, или Организация управления Речи Посполитой. - Там же.
10. Коллонтай Г Последнее предостережение Польше. - Там же.
11. Коллонтай Г Речь в сейме 28 июня 1791 г.- Там же.
12. Коллонтай Г. Размышления над положением Варшавского княжества. - Там же.
13. Коллонтай Г. Подготовительные материалы к труду «Физическо-моральный порядок».- Там же.
14. Коллонтай Г. Физическо-моральный порядок, или Наука о правах и обязанностях человека, вытекающих из вечных, неизменных и необходимых законов природы.- Там же.
15. Коллонтай Г. Критический разбор основ истории начала человеческого рода. - Там же.
16. Коллонтай Г. Состояние просвещения в Польше в последние годы правления Августа III (1750- 1764). - Там же.
17. Kołłątaj Н. Wyłożenie nauk dla szkół nowodworskich krakowskich.
18. Kołłątaj H. Nad snami eryli marzeniami sennymi moje uwagi. - Biblioteka PAN w Krakowe.
19. Kołłątaj H. Uwagi nad pismem, które wyszło w Warszawę z brukami bufourowskiego pt.- "Seweryna Rzewuskiego, Hetmana Polnego Koronneyo o sukcesji Tronu w Polsce rzecz krótka". Warszawa, 1790.
20. Kołłątaj Ił. Nad snami, czyli nad marzeniami sennymi moje uwagi w Joseplistadzie 8 i 9 sierpnia 1796. - Biblioteka PAN w Krakowe.
21. Kołłątaj H. Uwagi nad teraźniejszym położeniem tej części ziemi polskiej, która od pokoju tylżyckiego zaczęto zwać Księstwem Warszawskim. Nil desperandum. Lipsk, 1808.
22. Kołłątaj H. Rozbiór krytyczny zasad historii o początkach rodu ludskiego, 3 tomy. Kraków, 1842.
23. Kołłątaj H. Listry w przedmiotach naukowych, 4 tomy. Kraków, 1844- 1845.
24. Kołłątaj H. O wprawadzieniu dobrych nauk do Akademii Krakowskiej i o założeniu seminarium dla nauczycielów szkół wojewódzkich.- Kurdybacha Ł. Kuria Rzymska wobec Komisji Edukacji Narodowej w latach 1773-1783. Kraków, 1949.
25. Kołłątaj H. Raport z wizytacji Akademii Krakowskiej. - H. Kołłątaj, Wybór pism naukowych. Warszawa, 1953.
26. Kołłątaj H. Wybór pism naukowych.
27. Kołłątaj H. Stan oświecenia w Polsce w ostatnich latach panowania Augusta III. Wrocław, 1953.
28. Kołłątaj H. Listy Anonima i Prawo polityczne narodu polskiego, 2 tomy. Warszawa, 1954.
29. Kołłątaj H. Opisanie miasta Moskwy.- "Kwartalnik Instytutu Polsko-Radzieckiego", 1954, nr. 4/9.
30. Kołłątaj H. Porządek fizyczno-moralny oraz pomysły do dzieła. - "Porządek fizyczno-moralny". Warszawa, 1955.
31. Kołłątaj H. Raporty o wizycie i reforme Akademii Krakowskiej. Wrocław-Warszawa- Kraków, 1967.
32. Kołłątaj H. Uwagi o dziełach p. Delisle. - "Archiwum Historii Filozofii i Myśli Społecznej", t. 18, 1972.
33. Kołłątaj H. Rozbiór krytyczny zasad historii początkowej wszystkich ludów. Warszawa, 1972.
34. Listy H. Kołłątaja pisane z emigracji w r. 1792, 1793 i 1794. Poznań, 1872.
* * *
35. Гельвеций К. А. Сочинения в двух томах, т. 1. М., 1973.
36. Гольбах П. А. Избранные произведения в двух томах, т. 1. М., 1963.
37. Д'Аламбер Т. Л. Очерк происхождения и развития наук. - Родоначальники позити­ визма, вып. 1. СПб., 1910.
38. Дидро Д. Избранные философские произведения. М., 1941.
39. Миллер И. С. и Нарский И. С. Об основных чертах прогрессивной польской социально-политической и философской мысли конца XVIII - середины XIX в. - Избранные произведения прогрессивных польских мыслителей. М., 1956.
40. Assorodobraj N. Kształtowanie się założeń teoretycznych historiografii Joachima Lelewela.- Z dziejów polskiej myśli filozoficznej i społecznej, t. 3. Warszawa, 1958.
41. Baliński M. Pamiętniki o Janc Śniadeckim. Wilno, 1865.
42. Bobińska C. Szkice o ideologach polskiego Oświecenia. Kołłątaj i Staszic. Wrocław,1952.
43. Chamćowna M. Uniwersytet Jagelloński w dobie Komisji Edukacji Narodowej. Szkoła Główna Koronna w okresie wizyty i rektoratu Hugona Kołłątaja 1777- 1786. Wrocław-Warszawa, 1957.
44. Condillac E. В. O pochodzeniu poznania ludzkiego. Kraków, 1952.
45. Czapczyński T. Nauka moralna w systemie wychowawczym Kołłątaja. Stanisławów, 1910.
46. Daszyńska-Golińska Z. H. Kołłątaj jako filozof społeczny. - H. Kołłątaj. Porządek fizyczno-moralny. Warszawa, 1912.
47. Dembowski E. Piśmiennictwo polskie w zarysie. Pisma, t. 4. Warszawa, 1955.
48. Dobrzyńska-Rybicka L. System etyczny Hugona Kołłątaja. Kraków, 1917.
49. Filozofia francuskiego Oświecenia. Wybrane teksty z historii filozofii. Warszawa, 1961.
50. Giergielewicz E. Poglądy filozoficzno-prawne H. Kołłątaja. Warszawa, 1930.
51. Grabski A. F. Myśl historyczna polskiego Oświecenia. Warszawa, 1976.
52. Hinz H. Od religii do filozofii. Warszawa, 1961.
53. Hinz H. Wstęp. - Polska myśl filozoficzna. Oświecenie - Romantyzm. Warszawa, 1964.
54. Hinz H. Filozofia Hugona Kołłątaja. Zarys monografii. Warszawa, 1973.
55. Kalinka W. Sejm Czteroletni, t. 2. Kraków, 1896.
56. Klimowicz M. Historia literatury polskiego Oświecenia. Warszawa, 1972.
57. Kołłątaj i wiek Oświecenia. Warszawa, 1951.
58. Konopczyński Ψ. Polscy pisarze polityczni XVIII wieku. Warszawa, 1966.
59. Korzon T. Wewnętrzne dzieje polski za Stanisława Augusta, 4 tomy. Kraków, 1882- 1886.
60. Krzywicki L. Rozwoj moralności - Studia sociologiczne. Wybór, Warszawa, 1951.
61. Krzywicki L. Kołłątaja wstęp krytyczny do historii. - Wielka Encyklopedia powszechna Ileustrowana, t. 37-38.
62. Kurdybacha Ł. Kuria Rzymska wobec Komisji Edukacji Narodowej w latach 1773- 1783. Kraków, 1949.
63. Leśnodorski B. Rozmowy z przeszłością. Dziesięć wieków Polski. Warszawa, 1967.
64. Leśnodorski B. Historia i współczesność. Warszawa, 1967.
65. Leśnodorski B. Dzieło Sejmu Czteroletniego. Wrocław, 1951.
66. Leśnodorski B. Wstęp. - H. Kołłątaj. Wybór pism politycznych. Wrocław, 1952.
67. Leśnodorski B. i Opałek K. Nauka polskiego Oświecenia w walce o postęr. Warszawa, 1951.
68. Leśnodorski B. Kołłątaj Hugo. - Polski słownik biograficzny, t. XIII. Wrocław, 1967.
69. Leśnodorski B. Polscy jakobini. Warszawa, 1960.
70. Marchlewski J. Fizjokratyzm w dawnej Polsce. - Pisma wybrane. Warszawa, 1952.
71. Michalski J. Kołłątaj a Warszawskie Towarzystwo Przyjaciół Nauk. - " Pamiętnik Literacki", t. XLIII, z. 3-4.
72. Mikulski T. Ze studiów nad Oświeceniem. Warszawa, 1956.
73. Ogonowski Z. Socynianizm a Oświecenie. Warszawa, 1966.
74. Opałek Κ. Η. Kołłątaja poglądy na państwo i prawo. Warszawa, 1952.
75. Opałek K. Prawo natury u polskich fizjokratów. Warszawa, 1953.
76. Opałek K. Wstęp - H. Kołłątaj. Wybór pism naukowych.
77. Opałek K. Historia nauki polskiej, t. 2, cz. 2, Oświecenie. Wrocław, 1970.
78. Orsza-Radłińska H. Kołłątaj jako pedagog. Lwów, 1912.
79. Polska w epoce Oświecenia. Państwo, społeczeństwo, kultura. Pod redakcją B. Leśnodorskiego. Warszawa, 1971.
80. Remski Z. Zagadnienia sztuki w działalności Kołłątaja. Wrocław, 1953.
81. Rostworowski E. Walka H. Kołłątaja o związek nauki z życiem. - "Życie nauki", 1950, nr. 7-8.
82. Słownik literatury polskiego Oświecenia. Pod redakcją T. Kostkiewiczowej. Wrocław, 1977.
83. Swoleński W. Przewrót umysłowy w Polsce wieku XVIII. Kraków, 1891.
84. Smoleński W. Wybór pism. Warszawa, 1954.
85. Sochaniewicz K. Kołłątaj jako pierwszy metodyk etnografii. - " Lud", 1912, nr. 1.
86. Stasiewicz I. Poglądy na naukę w Polsce okresu Oświecenia na tle ogólnoeuropejskim. Wrocław, 1967.
87. Staszewski J. System dziejów Ziemi i aktualizm geologiczny H. Kołłątaja. - " Kwartalnik Historii Nauki i Techniki" R. 5 (1964), nr. 1.
88. Staszic S. Pisma filozoficzne i społeczne. Warszawa, 1954.
89. Staszic S. Ród ludzki. Wersja brulionowa po raz pierwszy ogłoszona drukiem według zachowanego rękopisu, t. 2. Warszawa, 1959.
90. Straszewski M. Kołłątaj jako filozof. Kraków, 1912.
91. Straszewski M. Dzieje filozoficznej myśli polskiej w okresie porozbiorowym, t. 1. Kraków.
92. Suchodolski B. Nauka polska w okresie Oświecenia. Warszawa, 1953.
93. Śniadecki J. Żywot literacki Hugona Kołłątaja.
94. Śniadecki J. Pisma rozmaite, t. 2. Wilno, 1822.
95. Śniadecki J. Wybór pism naukowych. Warszawa, 1954.
96. Świątkowski M. Polski herold naukowej prawdy. Wrocław, 1976.
97. Tatarkiewicz W. Między Oświeceniem a mesjanizmem. - Jakiej filozofii Polacy potrzebują. Warszawa, 1970.
98. Voltaire. Traité de metaphisique. Introduction.- Oeuvres complètes, b. m. wyol., t. 32, 1784.
99. Wąsik W. Historia filozofii polskiej, t. 1. Warszawa, 1958.
100. Wiek XVIII. Księga poświęcona B. Lesnodorskiemu. Warszawa, 1974.
101. Wójcik A. Sapieha i warszawskie środowisko przyrodnicze końca XVIII i początku XIX w. Warszawa, 1970.
102. Wolter. Listy o Anglikach. Warszawa, 1953.
103. Wolter. Elementy filozofii Newtona. Warszawa, 1956.


ИБ № 894
Хенрик Хинц
ГУГО КОЛЛОНТАЙ

Заведующая редакцией 3. М. П а в л о в а
Редактор Λ. К. Н а с е к и п а
Младший редактор А. В. А н т о н о в
Оформление и гравюра х у д о ж н и к а А. И. Р е м е н и н к а
Художественный редактор С. М. П о л е с и ц к а я
Технический редактор Л. В. Б а р ы ш е в а
Корректор Т. М. Ш п и л е н к о
Сдано в набор 01.06.78. Подписано в печать 22.09.78. Формат 70X90732
Бумага типогр. № 2. Академическая гарнитура. Высокая печать. Уел. печатных листов 7,9. Учетно-издательских листов 8,14. Тираж 50 000 экз.
Заказ № 14525. Цена 30 к.
Издательство «Мысль». 117071. Москва, В-71, Ленинский проспект, 15.
Типография издательства «Калининградская правда», Калининград обл., ул. Карла Маркса, 13.



[1] Так называли Краковский университет. После реформы, проведенной Коллонтаем, университет был преобразован в Краковскую главную школу (современное название - Ягеллонский университет в Кракове) (прим. пер.)
[2] Эдукационная комиссия была своего рода первым в мире министерством просвещения, учрежденным в Польше после ликвидации Ордена иезуитов (1773), который играл до этого почти монопольную роль в системе просвещения в стране (прим, пер.)
[3] Рефендарий - одна из административных должностей в Польше того времени (прим. пер.).
[4] «Подготовительные материалы», собранные и озаглавленные Ф. Койсевичем, являются неопубликованным вариантом труда Коллонтая «Физическо-моральный порядок». В этом манускрипте особенно разработаны те его части, которые касаются теории познания. Они не вошли (ни в таком объеме, ни в такой разработке) в опубликованный самим автором вариант «Физическо-морального порядка», вероятно, потому, что Коллонтай, чтобы его книга стала популярным учебником «моральной науки» об обществе, отказался здесь от изложения трудной «философской проблематики». Может быть, определенную роль сыграла и его боязнь цензуры со стороны церкви (прим. авт.).
[5] «Саскими временами» называют годы правления в Польше Августа II и Августа III (1697- 1706, 1709-1763), принадлежавших к саксонской династии Веттинов (прим. пер.).
[6] Имеется в виду период правления последнего короля Речи Посполитой - Станислава Августа Понятовского (1764-1795) (прим. пер.).
[7] «Польские братья» - сторонники польского еретического движения, представители одного из левых реформационных течений, которое называют также арианством (X V I - первая половина XV II в.). В Ракове существовала даже арианская академия, называвшаяся Сар матскими Афинами и являвшаяся одним из центров передовой культуры в Европе того времени. Известны также имена таких наиболее видных ариан, как Самуэль Пшипковский (1592- 1670), Анджей Вишоватый (1608- 1678), Гжегож Павел (ум. 1591), Симон Будный (ум. 1595). К «польским братьям» был идейно близок Ян Ионстон, издавший в 1632 г. в Амстердаме книгу «Незыблемость природы». Ариане продолжали традиции эпохи польского Возрождения; после изгнания из Польши в 1658 г. они поселились в Голландии и публиковали там свои сочинения (подробнее об арианах см. 39, 24-25) (прим. пер.).
[8] Училище только для шляхетской молодежи (прим. пep.)
[9] Орден пиаров (Ordo Cleriorum... Scholarum Piarum) был основан в Риме в 1597 г. для контроля начального и среднего образования (прим. пер.).
[10] Философия возрождения (обновления) ( прим. ред.)
[11] Сведения о новой геологической гипотезе содержатся в письме Коллонтая к С. Б. Линде от 21 марта 1809 г. (Muzeum Narodowe w Krakowie, Zbiór autografów, N. S. 83, 855). Эта гипотеза подробно была развернута в «Критическом разборе основ истории». К сожалению, этот труд, как уже упоминалось, был опубликован только в 1842 г., когда новаторство Коллонтая было уже забыто в свете новых открытий и эволюционистской геологической теории Лайеля (прим. авт.).
[12] Коллонтай пишет о своих геологических исследованиях в начале 80-х годов и позднее в «Критическом
разборе основ истории» (см. 22, 178-179 и 180- 183) (прим. авт.).
[13] Заметим, что попытка определить коллонтаевскую программу науки как эмпиристскую и предпозитивистскую, предшествовавшую позитивизму, как это делает И. Стасевич (см. 86, 187), не удачна. Коллонтаю по сути дела была чужда позиция позитивистского познавательного минимализма; для него также был неприемлем отказ от мировоззренческой ценности науки, что свойственно ее позитивистскому пониманию (прим. авт.).
[14] Об этом свидетельствует уже его письмо к Головчицу от 26 октября 1785 г. (Archiwum Glowne Akt Dawnych, tzw Metryka Litewska, IX, 95) (прим. авт.).
[15] Диссидентами (от лат. dissidentes - отделённые) называли тех, кто не принадлежал к официальной церкви. В Польше диссидентами называли всех некатоликов, и прежде всего протестантов (прим. пер.).
[16] Эта полемика Коллонтая с Делисле была впервые опубликована Ф. Койсевичем в «Ежегоднике Краковского научного общества» в 1843 г., а вторично была издана в обработке X. Хинца в «Архиве истории философии и общественной мысли» (т. 18) в 1972 г. под названием «Заметки о сочинениях гр. Делисле» (прим. авт.).
[17] Коллонтай не употреблял термина «историзм». Однако в своих различных методологических и теоретических размышлениях он высказывал такие взгляды, которые удается определить как историзм в одном из его значении. Разумеется, историзм Коллонтая не совпадает ни по объему, ни по содержанию с марксистским его пониманием (прим. авт.).
[18] Коллонтай писал о нем: «Мало у нас людей, которых можно было бы похвалить. История Нарушевича заслуживает серьезной критики. Но кого же тогда мы похвалим, если осудим Нарушевича» (23, 3, 108) ( прим. авт.).
[19] «Вначале было дело» (Гёте. Фауст).
[20] В данном случае нельзя согласиться с мнением Е. Гергелевича, высказанным в его работе «Философско-правовые взгляды Коллонтая»: «Нe зная Канта, самостоятельным и иным путем пришел Коллонтай к тем же самым критическим принципам, которые, будучи развиты первым, вызвали переворот в философии» (50, 27-28) (прим. Авт.).
[21] Природа творящая, природа сотворенная, отдельные природы (лат.) (прим. ред).
[22] Введение Коллонтаем понятия «цель» по отношению к природе говорит о наличии телеологических пережитков в его взглядах. Кроме того, он употребляет понятие «цель» и как синоним «необходимости» (прим. пер.).
[23] К. Опалек предполагает, что это мог быть С. Б. Линде (см. 30, 486, прим. 27) (прим. авт.).
 
Top
[Home] [Library] [Maps] [Collections] [Memoirs] [Genealogy] [Ziemia lidzka] [Наша Cлова] [Лідскі летапісец]
Web-master: Leon
© Pawet 1999-2009
PaWetCMS® by NOX