Вярнуцца: Пресняков А.Е. Лекции по русской истории

Глава XI. Земли-аннексы


Аўтар: Пресняков А.Е.,
Дадана: 10-07-2014,
Крыніца: Пресняков А.Е. Лекции по русской истории. Москва, 1939.



Земли эти - одна литовская (Жмудь) и шесть русских (По­ лоцкая, Витебская, Смоленская, Киевская, Волынь, Подолия). Тут социально-политические отношения развивались на почве древней русской традиции. Проникая в эти русские области, литовская власть встретилась прежде всего со старою русскою княжеской властью или с ее наследством (как, например, на Во­ лыни) и устраняла ее, заменяя русских князей литвинами (кня­ зьями или великокняжескими наместниками).
Новая литовская власть вступала в наследие русской кня­ жеской власти, не изменяя по существу местного строя со­ циальных отношений и управления. Князь-литвин или ве­ ликокняжеский литвин-наместник занимал место древнего русского князя. Уже было выше отмечено, как долго держалось в сознании местной земщины русских областей это сознание, что новые носители власти для русских земель такие же свои, местные, князья, как прежние Рюриковичи (грамота полочан немцам в 1407 г.: «коли кто будет господарь полоцкий у Полоц­ ку» и т. п.) [1]. Смольняне, киевляне и др. служат своему господа­ рю отчинному и дедичному, который сидит на Вильне и Троках (ср. «все государства Российского царствия»). Над кем же вла­ ствуют эти носители власти?
На первом месте встречаем, как только получаем возмож­ ность присмотреться к местным общественным силам, бояр и притом одинаково в Жмуди и в русских землях.
Что такое эти бояре? На Жмуди во главе местных общественных сил стоят те, кого латинские тексты называют «bojari et melio- res patriae, barones notabiles, nobiles» [2], а немецкие - «edelsten Boiaren, gutten Leuten» [3]. Они - землевладельцы, владеют here- ditate paterna, veterliche giiter [4]. В их руках и местная административная власть, они potentiores terrae [5], представители военной силы, conspicui in artibus bellicis, strenui и viriles [6]. «Ополонившись»у они сажают полоняников на свои земли, на которых живут и работают также люди юридически свободные, попавшие в экономическую зависимость, так называемые на языке историков средневековья «полусвободные».
Такими чертами можно наметить социальный силуэт ли­ товского боярства на Жмуди в эпоху Витовта. Черты, близко знакомые нам: мы могли бы перенести без оговорок эти общие черты и на боярство русских земель. Ведь и тут перед нами, как только выступает та или иная местная земщина, действующей силой выступает боярство.
Чтобы ответить на вопрос о его историческом «происхож­ дении», пришлось бы идти далеко назад, в предыдущие века, и коснуться одного из элементов очередной в историографии Литовско-Русского государства темы о связи общественного и административно-государственного строя его со старой киев­ ской Русью. Но я так далеко не пойду. Отмечу только, что даже те южные области, которые, как, например, Киевщина, всего более пострадали от татарского погрома времен Батыевых, все­ го более захудали и разорены в XIII в., выступают, войдя в со­ став Литовско-Русского государства, социальной силой, спло­ ченной и организованной, опирающейся на старину.
Киевское боярство, какое встречаем в привилеях XV- XVI вв., нет основания считать каким-либо новообразованием, и следует согласиться с М. С. Грушевским, что «полной эмигра­ ции боярства не было, конечно, и в Киевщине, на что указывает численный слой мелкого боярства, начало которого выходит за пределы времен литовских и которое должно было заключать в себе не мало дотатарских боярских родов» [7]. О других русских землях и говорить нечего. Тут и повода нет подымать вопрос о сохранении непрерывной традиции боярского землевладения и местного значения боярства от времен киевских к литовским.
Боярство русских земель сложилось в удельных княжествах в социальную группу определенного типа. Как бы мы ни судили о «происхождении» древнерусского боярства, удельное время и в западной Руси, подобно тому как и в Руси северо-восточной, знает боярство только как класс должностной и служилый - по роду занятий и отношению к князю. На всей истории этого класса лежит печать двойственности, созданной соединением в лице членов его значения земельной аристократии и того об­ щественного слоя, из которого обычно выходил весь личный состав княжеской администрации. История этого боярского общественного класса ставит перед нами следующий любо­ пытный вопрос: когда и какие черты, характерные для факти­ ческого положения и значения его членов, получают правовую формулировку и правовое обеспечение, т. е. становятся приви­ легиями, сословными правами? И в этом вопросе - в самой егопостановке и решении - естественно встретить колебания и некоторую расплывчатость, так как в средневековом обществе мы постоянно наблюдаем, как фактически установившийся по­ рядок отношений, ставший обычным, дает почву для развития воззрений на него как на правовой (основанный на обычном праве), хотя до отчетливой формулировки отвлекаемых от него норм дело доходит лишь в случае определенной постановки спора о праве, разногласия в его понимании.
В северо-восточной Руси трудно установить категорично понятия «права совета», «права на должности», хотя можно и не отрицать наличности у боярства соответственных притя­ заний. В Литовско-Русском государстве эти боярские права, наоборот, получают отчетливое признание и формулировку, по-видимому, именно во времена Витовта.
Что определение положения боярского класса происходит именно во времена Витовта - в первые десятилетия XV в., - вполне естественно. В эту пору определяется состав и государ­ ственное значение великокняжеской рады. В это же время схо­ дят со сцены удельные княжеские силы как самостоятельные факторы политической жизни. Этим последним уничтожено средостение между центральной великокняжеской властью и местными обществами. Став лицом к лицу с нею, местное бо­ ярство, опираясь на местное свое значение, добивается право­ вого определения своей роли в управлении и сословных своих прав.
Но этот же момент связан со значительным изменением самого состава боярского класса. Состав этот усложняется и диференцируется под влиянием падения самостоятельности князей. Разгром княжих владетельных позиций политикой Витовта и Ягайла создал, как и в Руси северо-восточной, уни­ чтожение уделов, новый верхний слой боярства - княжат. Это термин, который, по мнению А. И. Соболевского, даже возник в западной Руси, сравнительно редко встречается в северо- восточных текстах и, может быть, занесен в Москву вместе с переходом туда Гедиминовичей и Рюриковичей из Литовско- Русского государства. И тут, как в московской Руси, падение самостоятельной политической роли удельных князей повело к превращению измельчавших Гедиминовичей и Рюрикови­ чей разных линий в крупных землевладельцев-вотчинников, сохранивших по отношению к населению своих владений те или иные элементы власти правительственного характера, но ставших в служилое отношение к носителю центральной власти. К этому высшему слою боярства примкнули владетель­ ные роды крупных литовских панов, а также верхи боярства русских земель,нетитулованного, но землевладельчески и со­ циально более значительного [8]. Этот слой и терминологически выделяется. Это - «князья и паны», «княжата и панята», позд­ нейшие «паны хоруговные». Соответственно понижается соци­ альное значение термина «бояре», приобретающего значение, близкое к тому, что в Москве разумели под «детьми боярски­ ми». Но при ряде черт сходства этот процесс в западной Руси резко отличается от того, что происходило в северо-восточной Руси, тем, что тут землевладельческая аристократия не получа­ ет объединенной, централизованной организации, а остается разбитой на ряд местных обществ, носителей местного патрио­ тизма и областной самостоятельности.
Что же представляло собой это местное боярское общество? Рассматривая его как социальное явление, сложившееся еще в долитовские времена, уцелевшее сквозь кризис XIII-XIV вв. и только усложненное и видоизмененное условиями образования Литовско-Русского государства, мы должны были бы исходить в его изучении из определенного представления о том, в каком же виде было оно унаследовано этим Литовско-Русским госу­ дарством от предыдущего времени.
К сожалению, крайняя скудость источников, почти полное отсутствие данных делают построение такого представления почти вовсе невозможным. Приходится ограничиться весьма поверхностными указаниями и предположениями. Их мож­ но свести к такой приблизительно формуле. Княжое боярство древней Руси, сохраняя свое значение класса, из которого князь черпал личный состав своей администрации, поручая отдель­ ным боярам посадничества по породам с правом собирать часть доходов в свою пользу, рано приобрело значение земского класса, став классом землевладельческим.
Наличность кормлений в русских княжествах можно, по- видимому, установить для XIII в. упоминанием древнейших грамот о боярских данях и специально для Галицкого княже­ ства свидетельством летописи о том, как князья раздают боя­ рам города и села, «дают» им «волости», причем стоит отметить слова Даниила Романовича: «Черниговских бояр не велел ти, Доброславе, приимати, но дати волости галичским», - слова, которые так естественно сопоставить с позднейшей тенденци­ ей привилеев местные должности-держания давать лишь мест­ ным уроженцам, подобно тому как и в Новгороде князья обя­ зывались держать волости мужами новгородскими.
В борьбе Даниила со своевольным галицким боярством отмечу и другую черту: протест князя против раздачи волостей «без повеления княжа» [9]. Трудно больше сказать. Иные найдут, что и то сказано больше, чем уполномочивают скудные намеки источников.
Тем не менее решаюсь продолжать так: замкнувшись по мере развития удельных дроблений древнего Киевского государства в местные земские мирки, боярство земель русских держит в руках своих местное управление, сохраняя его организацию и в пору бескняжия, а при наличности местного князя оно его окружает как неизбежный и необходимый орган его управления, составляя вокруг него тем более влиятельную и сплоченную думу, чем эфемернее и неустойчивее делается положение княжеской власти во главе крупных территорий-земель.
И, подобно тому как мы видим великого князя литовского окруженным радой, так местные князья выступают в докумен­ тах, окруженные своим боярством. При заключении Кревской унии Дмитрий Корибут, князь новгород-северский, дает грамо­ ту Ягайле на верность королю и короне Польской, а бояре се­ верские дают через два года (1388 г.) поручную грамоту за него. Тут видим несколько князей, двух воевод и других бояр. Они утверждают, что князь Корибут обещал Ягайле верность по их «доброй раде», и обещают ту же верность за князя и за себя, притом они подобно литовским панам городельского и рань­ ше виленского актов говорят и от имени «молчавших земян», а сами себя именуют «всем поспольством боярами», их добрая рада есть «наше всего поспольства бояр примовление» [10].
Полагаю, что текст этот весьма многозначителен и бросает надлежащий свет на значение слов «totą universitas», о которой говорит виленский акт (1401 г.). Бояре берут на себя обязатель­ ство за грады и земли и за «молчавших земян». Значит ли это, что «грады, земли и земяне» в какой-либо форме высказали свое мнение? Отнюдь нет.
Уже в XIII в. боярство южной Руси говорит и действует име­ нем «всей земли». Так и тут. Северские бояре воплощают в себе все земское поспольство. Они - местная владетельная сила, состоящая из местных служилых князей, воевод, перед нами «представители местной аристократии и администрации» (Довнар-Запольский), но не как два, а как единый социально- политический элемент жизни земли - боярство. Его родовой строй выступает в данной грамоте совсем так же, как родо­ вой строй литовского панства в виленском акте: одни записа­ ны с сыновьями, другие «с братом», «со всей братьей». Это - XIV век.
Так, замечает Довнар-Запольский, уже в период сложения государства наблюдаем среди боярства «признаки особой со­ словной организации» и стремление его «занять преобладаю­ щую роль». И далее: «боярство, очевидно, составляет тесно сплоченный класс, объединяемый общностью интересов, бли­ зостью к власти и участием в ней», основанном на старой тра­ диции [11].
И долго остается устойчивым традиционное значение горо­ да как центра земли. В XIV-XV вв. города сравнительно немно­ го сделали успехов в приобретении новых черт специфического центра жизни городского общества. Когда мы читаем, напри­ мер, переписку между Полоцком и рижанами, перед нами по- лочане - бояре и milites [12]. Лишь на втором плане и в наиболее крупных центрах выступают мещане со все нарастающей примесью торгово-промышленного люда немецкой крови, вроде тех виленских мещан, которые сыграли видную роль в возвращении Ягайлу власти в Вильне после его поражения Кейстутом или купцов Владимира-Волынского, о которых говорит и Галицкая летопись еще в XIII в. («местичи русци и немци») и грамота 1324 г. от имени «consilium et universitatis civitatis Lodimiriensis» [13].
Городская область - земля-княжение старой Руси - лишь постепенно преобразовывается, меняя внутреннее свое строе­ ние. Еще и в недрах Литовско-Русского государства боярство и земянство рисуются сконцентрированными в городе, связаны с ним больше, чем позднее.
Мало того, если в Галицкой земле, да и на Волыни, еще до перехода их под власть польскую и литовскую замирают и схо­ дят на нет следы старых вечевых порядков, то нельзя того же сказать о других землях западной Руси - Полоцкой, Витеб­ ской, Смоленской. Имеем определенные свидетельства о вече в Смоленске, Полоцке в XV в.
В летописи (Супрасльском списке) читаем о событиях 1440 г.: воевода Смоленский, пан Андрей Сакович, стал приво­ дить к целованию смольнян в том, что им признать того князя, какого князя паны и вся земля литовская посадят на великом княжении, и не отступать от Литовской земли, а пока держать его, пана Саковича, воеводой.
«И владыка смоленский Семион и князи и бояре и местичи и черные люди целовали на всем том», но потом «здумаша смольняне черные люди-кузнецы, кожемяки, перешевники, мясники, котель­ ники пана Андрея согнати силою с города, а целование переступи­ ли» и, вооружившись, «зазвонили в колокол». Пан же Андрей «по­ чал ся радити со бояры смоленскими» и по их совету пошел с ними и своими дворянами против восставших и хотя обратил их в бегство, но должен был с женой и боярами бежать из Смоленска, в котором разыгрался «мятеж велик».
А смольняне, изымав маршалка смоленского Петрыкея, уто­ пили его в реке, себе же воеводой призвали князя Андрея Дми­ триевича дорогобужского (из тверских). И когда великокняже­ ский престол занял Казимир, а бояре смоленские попытались вернуться из Литвы в Смоленск, то
«черные люди пустиша их у город, они же разъехались по сво­ им селом и затым бысть брань велика межи бояр и черных людей. И бояся бояр, черные люди призваша к собе осподарем князя Юрия Лигвеневича; и посла князь Юрьи поимати бояр, и поимаша бояр и поковаша их, именье их подаваше (Юрий) бояром своим».
Кончилась смута приходом литовского войска и суровой расправой. Картинка, живьем дошедшая в XV в. из «киевских» времен [14].
Понятно, что эти вечевые силы представлялись литовской власти недопустимым бунтарством. И в грамоте полочанам [15] Казимир предписывает полоцким боярам, мещанам, городским дворянам и всему «поспольству», чтобы «в згоде межи собою были, а дела наши городские вси згодою посполу справляли по давному, а сымались бы вси посполу на том месте, где перед тым сыймывались здавна, а без бояр - мещаном и дворяном городским и черни соймов не надобе чинити».
И ряд дел ведется городскими общинами от своего имени, даже сношения с иноземцами по делам торговым. Так, «по- лочане, вси люди добрые и малые», пишут грамоты в Ригу «от всех мужь полочан» или «от мещан полоцких и от всего поспольства» [16]. К сожалению, у нас мало сведений о внутрен­ ней деятельности этого вечевого самоуправления. Роль местно­ го автономного законодательства мы можем наблюдать лишь с XVI в., т. е. когда, по выражению Довнар-Запольского, «сами веча стремятся перейти в сеймики одного шляхетства» [17].
Однако и сеймы начала XVI в. - это собрания не шляхты, а бояр и мещан главного города, стало быть, не сеймики, а веча. И выступления их носят печать большой старины, традиции древнерусской. Разумею такие случаи, как заявление витебских бояр и мещан, что они не хотят иметь воеводой Ивана Богдано­ вича Сапегу ввиду «тяжкости и кривды» и потому бьют челом, «абы его милость (король Сигизмунд) водле прав и привилеев предков его милости и его милости самого дал им иного воево­ ду». И Сигизмунд вывел Сапегу из Витебска согласно статье ви­ тебского привилея: «им нам давати воеводу по старому, по их воли; и которой им будет не люб воевода, а обмовят его перед нами: ино нам воеводу им иного дати, по их воли» [18].
Но этот вечевой архаизм в данный период - замирающее историческое переживание. Со второй половины XV в., с раз­ витием шляхетских привилегий в Литовско-Русском государ­ стве, нарастает обособленность сословий, слагающихся в обо­ собленные и в праве и в организации замкнутые социально- политические группы. Совместная их деятельность теряет смысл, становится невозможной. Общественная самодеятель­ ность горожан-местичей замыкается в формах городского са­ моуправления, построенных по-новому, на началах так назы­ ваемого магдебурского права. А военно-землевладельческий класс все крепче забирает в свои руки руководящую роль в об­ ластной жизни, также в новой форме осуществляя свою дея­ тельность общественно-политического характера, именно в форме сословных сеймиков.
Однако этот процесс обособления сословий развивается постепенно, проходя промежуточную стадию совместной дея­ тельности различных общественных слоев, выступающих в за­ висимости от содержания того или иного очередного вопроса то порознь, то вместе, то друг против друга. И эта промежуточ­ ная стадия весьма существенна, хотя бы потому, что, с одной стороны, указывает условия разложения старого единства го­ родских вечевых общин, преобразившихся в сословно расчле­ ненные единицы, а с другой - на те бытовые, выработанные самой жизнью, условия, которые дали содержание тем заим­ ствованным из немецкого и польского права формам, в кото­ рые вылился новый сословный строй.
Этим последним уясняется и значительно ограничивается ходячее представление о «заимствовании» и в западной Руси иноземных форм сословного строя.
В той же грамоте Казимира Ягеллончика (1456-1457 гг.), где воспрещается мещанам и черни чинить сеймы без бояр (в По­ лоцке), видим жалобу мещан, дворян, черных людей и всего по- спольства на бояр, что те «вельми мало» участвуют во взносе «помочи з места Полоцкого» на земскую потребу, которую По­ лоцкая земля обязана вносить согласно «листу» господарскому под присягою. Бояре возражали, что согласно привилеям Ви- товта и самого Казимира они не обязаны вносить помочи под присягою. И Казимир, рассмотрев спор с панами радою своею, предоставляет боярам «класть тую помочь», когда господарь потребует, без особой присяги, а «под суменьем» - «каждый по силе» - в силу общей их присяги господарю «во всем добра хотети», а остальной общине оставляется, по ее, как утверждает грамота, собственному желанию, старый, общий порядок сбора «помочи» под присягою.
Для заведывания сбором устанавливается особая коллегия из двух бояр, двух мещан, двух дворян, двух из поспольства «добрых, а годных, а верных», которая будет хранить казну в скрыни за четырьмя ключами - боярским, местским, дворян­ ским и с поспольства, - так, чтобы «один без другого до скры­ ни не ходили» и чтобы, «што возьмут и што роздадут», было всегда всем им ведомо и на учете [19].
Ярко выступает тут расчленение общины по сословным группам, как и тенденция боярства вовсе выделиться из нее. Та же сословная диференциация выражена и в жалобе горожан на то, что бояре держат в городе закладней, которые не участвуют в общем обложении для «помочи» господарской. Казимир за­ прещает боярам держать закладней сверх одного подворника на каждое боярское городское подворье.
На фоне таких отношений само предписание единодушия и запрет горожанам творить сеймы без бояр звучит уже мало­ жизненной нотой, но она не замирает и в XVI в. Наряду с по­ становлениями по местным вопросам собраний «всех князей и бояр» или «всех панов и бояр», например, об организации сторожевой службы в городе и ремонта городских укреплений (в Витебске), «весполок з мещаны и людьми витебскими», - тут бояре отдельно определяют свое участие в деле под условием участия витеблян, или особых постановлений по делам не го­ родского характера - встречаем постановления «соймов» кня­ зей, панов, бояр и мещан, например, о том, «как ямают за собою людей своих похожих вольных держати» (30-е годы XVI в.) [20].
Указанных данных, пожалуй, достаточно для ближайшей моей цели - наметить основные черты внутреннего строя так называемых земель-аннексов Литовско-Русского государства как са мостоятельных единиц в его составе, связанных с общим центром лишь признанием господарской власти того великого князя, который сидит в Вильне и на Троках.
Какой же характер носила эта власть господарская в XV в.? Вместо toro чтобы догматически перечислять ее прерогативы и функции, историку, полагаю, удобнее и естественнее идти иным путем, а именно: рассмотреть строй управления, те ор­ ганы, через которые осуществлялась власть великих князей литовских. Это даст нам скелет той организации, которая свя­ зывала - в какой мере, это другой вопрос - в одно политическое целое то, что мы зовем Литовско-Русским государством, и определенное основание для ответа на вопрос о сущности этой власти, как и об ее отношениях к общественным силам земель этого государства.
После 1413 г. по Городельской унии установлены в великом княжестве Литовском должности по польскому образцу. Ко­ нечно, в некоторых отношениях это привело к видоизменению прежней администрации. Но историки Литовско-Русского го­ сударства давно отметили и выяснили, что тождественные по названию литовские и польские должности оставались, одна­ ко, в XV в. весьма различными по существу [21].
Так, прежние наместники великого князя литовского, си­ девшие по стольным градам земель Литовского государства, переименовываются в воевод, оставаясь, однако, все теми же великокняжескими наместниками. Лишь постепенно приобре­ тают они значение, схожее с значением польских воевод, при­ знанных вождей шляхетского самоуправления. Так как вообще dignitates - высшие должности - лишь постепенно приобре­ тают земский характер и независимое в значительной степени положение относительно господаря, то и воеводы XV в. оста­ ются еще по идее и значению представителями центральной великокняжеской власти, ее органами по различным отраслям управления.
В собственно великом княжестве бывшие княжества Оль- герда и Кейстута стоят со времен Витовта под управлением В и­ ленского и трокского воевод. Они еще не дигнитарии в поль­ ском земском смысле слова, а официалы великого князя. Это особенно сказывается в их роли по управлению Виленским и Трокским округами, в тесном смысле слова, где они ведают именем великого князя всю администрацию. Тут воевода оста­ ется наместником великого князя, управляя и господарским хозяйством на его «замковых» землях, ведая эксплуатацию па­ шенной земли, выгонов, пастбищ, лугов, лесных угодий, озер, рек и т. д., сбор податей и налогов, наконец, суд и управу над живущими в его «державе» крестьянами. Они, представители материальных интересов господаря, не только ведают, но иной раз и налагают новые пошлины, следят за тем, чтобы не было шкоды для господарских доходов, при мобилизации имуществ, как и за увеличением доходов путем раздачи пустых земель на оброк или населенных имений и доходов под условием службы. Земли и население, подлежащие такой административной дея­ тельности воевод, находятся у них в «державе». Они держат эти земли от великого князя, получая доходы на себя с замковых земель, из косвенных сборов с торговли, наконец, из «даров», которые воевода получал при приезде в тот или иной город, и, вообще по обычаю, по разным случаям от населения той или иной местности и отдельных лиц, ищущих защиты, управы, покровительства.
Но воевода с этим соединял более широкое значение и за пределами своей «державы», составлявшей лишь часть его вое­ водства. Тут эта его более широкая роль, прежде всего военная. Изъятые из его «державы», предоставленные в «державу» дру­ гим, стоявшим ниже воеводы, наместникам-державцам волос­ ти, так же как частные имения крупных землевладельцев, стояли в различной по степени судебно-административной зависимо­ сти от воеводы то в смысле апелляции (?) на суд державцев, то в обычае битья челом воеводе, минуя низшую инстанцию, то в том, что к воеводе тянули подсудностью привилегированные лица, не подчиненные державцам и их тиунам. Но эти отношения представляли значительную пестроту в зависимости от развития различий в условиях «держания» и «закривальных листов» - иммунитетов, освобождавших их владельцев от подсудности и самим воеводам.
Наконец, в воеводствах находим и удельные княжества, по­ терявшие политическую силу, но сохранившие администра­ тивно-судебную обособленность. Таковы в XV в. княжества Слуцкое, Клецкое и Мстиславское на территории воеводства Виленского; княжества Кобринское, Городецкое, Пинское и Туровское на территории воеводства Трокского. Подобно крупнейшим державам наместников (получивших название старост), например, Новгородскому повету, Ковенскому, Бе- рестейскому и др., эти княжества составляют обособленные судебно-административные округа с независимым от воеводы управлением. Они не стоят под присудом воевод, не находят­ ся в его праве. Но единство воеводства выражалось при этом дроблении юрисдикции в том, что воевода остается военачаль­ ником, который следит за исполнением обязанностей военной службы землевладельцами воеводства, следит за тем, чтобы земля из службы не выходила (при отчуждении ее земянами и военнообязанными крестьянами). И наместники-державцы и удельные князья ставятся со своими боярами и слугами в ополчение воеводства.
В XVI в. дробление воеводской власти идет и дальше бла­ годаря деятельности гетманов наивысших, на смотр которых местные наместники-державцы, старосты и поветовые хору- жие ведут в назначенный сборный пункт всех обязанных во­ енной службой. Но и тогда эта должность гетмана, не бывшая постоянной, не убила значение воевод.
Эта общая характеристика воеводской власти достаточно по­ казывает, насколько они были преемниками княжеской власти, заменившими удельных князей. Преемственность эта в свою очередь освещает исторически возникновение двух явлений, связанных с воеводской должностью: 1) стремление населения смотреть на воеводу как на местную власть, связать ее с местны­ ми интересами и 2) стремление перенести на нее свое старинное право призыва, признания и отвержения княжой власти.
Но, прежде чем присматриваться к этим явлениям, обратим внимание на положение наместников-представителей велико­ княжеской власти в землях-аннексах. Утверждаясь в отноше­ нии к той или иной земле, великокняжеская власть вступала в наследие прежней местной удельной власти. Великий князь был князем Жмудской, Витебской, Полоцкой и т. д. земель. Его значение как местного князя выражалось между прочим в том, что он имел в каждой земле и свое господарское хозяйство.
Основной единицей такого хозяйства были господарские дворы, к которым тянули дворная пашня и ряд угодий. Ко­ нечно, характер элементов княжого хозяйства эти земельные имущества сохраняли, пока были «держаны на господаря», а не расходились на раздачу «в держания» разным лицам на тех или иных условиях.
То же непосредственное овладение частями территории с целями либо хозяйственной эксплуатации, либо, по крайней мере, имущественного распоряжения (как источника матери­ альных средств для достижения финансовых, военных и адми­ нистративных целей путем раздачи их в «держания» под усло­ вием платежей, повинностей, служб) достигалось: 1) правом княжой власти на выморочные («спадковые») имения, причис­ лявшиеся к добрам господарским, 2) конфискациями, 3) приоб­ ретениями частно-правового характера - завещаниями част­ ных лиц в пользу господаря, покупками и т. п. [22]
Западная Русь не знает общих, последовательно проводи­ мых ограничений господарского землевладения, какие встре­ чаем, например, в договорах Великого Новгорода с князьями. Борьба земель с развитием вотчинного землевладения и вот­ чинного хозяйства господарского имела и тут место, но при­ няла особые формы и никогда не достигала такой категорич­ ности, как в новгородских отношениях.
В привилее Жмудской земле 1492 г. встречаем ограничение господарского землевладения statu quo ante: «дворы наши но­ вые, у их поветех не мають быти через нас будованы, одно оные дворы, мають, были направованы и будуть тыи, которыми были у часу князя Витовта». В других привилеях (Полоцк, Ви­ тебск, Смоленск) находим отрицание права великого князя на выморочные имения: «в беззатщины и в отмерщины... не маем вступатися». Конфискации мало имели значения на практике не только потому, что постепенно потеряли характер государе­ вой опалы и были введены в законные рамки, но и потому, что на практике применялись много реже, чем допускались зако­ ном, да и применялись чаще как временная кара с возвратом в порядке помилования.
Наконец, «спадки» по завещаниям - в большинстве случа­ ев орудие борьбы с княжатами в форме «принудительных запи- сов», как и в Московском государстве, составляют явления еди­ ничные, хотя «спадки» бывали очень крупных размеров. Другие ограничения носят особый и более сложный характер, обуслов­ лены стремлением местных панско-боярских обществ ограни­ чить вотчинную власть и произвол великого князя в пользу не столько политической свободы земли, сколько своих сословных и землевладельческих интересов. И земская жизнь западнорус­ ских земель не развилась до «народоправства». Не будет преуве­ личением сказать, что в ней незаметно и тенденции к тому [23].
Руководящую роль в этой земской жизни играет именно местное панство и боярство. Класс землевладельческий и адми­ нистративный, можно сказать, он и не был заинтересован в уни­ чтожении права распоряжения местными земскими земельны­ ми имуществами со стороны господарской власти. Ему важно было лишь, во-первых, «сузить понятие выморочности, распро­ страняя право наследования на широкий круг proximiores» [24], не ограничивая его лишь ближайшими родственниками наследо­ дателя (общеземские привилеи 1413 и 1457 гг., областные киев­ ские, полоцкие, жмудские), и, во-вторых, сохранить за землями, попадавшими в руки господаря, значение фонда для пожало­ ваний и держаний с преимущественным или исключительным правом на них местного панско-боярского класса.
Подобная регламентация назначения тех или иных «госпо- дарских» земель, хотя бы в форме простого обещания великого князя, имела большое значение в развитии государственного права Литовско-Русского государства: она вела к раннему за­ рождению различия между собственно-личным господарским землевладением и государственными имуществами, «земски­ ми». И Довнар-Запольский любопытно освещает вопрос, тол­ куя обещание великого князя не вступаться в витебские, полоцкие, смоленские «беззадщины» и «отумерщины», как норму, не нарушающую права господаря распоряжаться выморочны­ ми имениями путем раздачи их новым владельцам из местных панов. Так примиряет он кажущееся противоречие этой нормы с фактом неоднократной раздачи «спадковых» имений в этих областях по грамотам господарским [25].
Практика эта не встречала возражений:
«так, - заключает Довнар-Запольский, - комбинировались права земли на выморочные имения и право господаря на распоря­ жение ими» [26]. Задача местных обществ (точнее, их влиятельных элемен­ тов) была в том, чтобы земельные имущества не «выводились из воеводства», из оборота местного служилого землевладения путем ли отдачи сторонним людям, путем ли приобщения к го- сподарскому дворному хозяйству.
Довнар-Запольский не противопоставляет принципиально господарским землям волости господарские, видя в этих по­ следних «добра господарские, только не введенные в систему вотчинного хозяйства, которая является преобладающей чер­ той господарских дворов» [27]. Это «волости» и «замки», раздавав­ шиеся в «держания» боярству на срок, обычно годовой. Их-то Довнар-Запольский считает типичными «земскими добрами», отличными по этой практике от вотчинных господарских. Та­ кая точка зрения явилась у него естественным последствием изучения «государственного хозяйства Ягеллонов», для кото­ рого и дворы и волости прежде всего - источники дохода.
И сами документы содействуют подобному сближению зе­ мельных пожалований с раздачей в держание волостей, так как и те и другие записывались рядом в книги с такими заголов­ ками: «То суть книги, кому король имения роздал», или: «Ре­ естр книга данин... кому што господарь дал». А записаны тут земельные пожалования разного рода наряду с пожалованием волостей, уделов, даже монастырей, наряду нередко с пожало­ ваниями движимого имущества - денег и лисьих шуб, меда и соли, сукна и т. п. Но хоть такое объединение разнородных пожаловании и характерно по-своему, оно еще не устанавливает тождества оснований пожалования и правового характера жалуемых предметов.
Правда, граница между их категориями весьма относитель­ на и затушевывается переходными, среднего типа явлениями. В одном случае жалуются хозяйственные блага, земли и угодья, в другом - доходы. Но реальные явления средневековой прак­ тики, вместо того чтобы укладываться в эти две резко различ­ ные категории, развертываются в ряд, заполняющий различие между крайними противоположностями с почти непрерывны­ ми переходными вариантами. Наиболее четкий их обзор можно найти в очерке Владимирского-Буданова «Поместья Литовско- Русского государства» [28].
Пожалование пустой земли или пустых угодий, ненаселен­ ной земли, земли с челядью (двор), земель, населенных «людь­ ми» (земель этих «людей» или самих «людей»), принадлежав­ шими к разным разрядам тяглого или служилого сельского населения, пожалование волостей и уделов - таков ряд пожа­ лований, в тогдашней практике рассматриваемый, видимо, как вполне логически правильный, без ощущения, что где-то среди него происходит перебой сути дела, основания ряда.
В сознании того времени различия покрывались основным сходством цели пожалования: обеспечить имущественно слу­ жилого человека, дать ему средства, с которых он отбывал бы службу. Результат пожалования - держание, т. е. пользование ради «хлебокормления». Для великорусских историков, обыч­ но лучше знакомых с московской, чем с западнорусской стари­ ной, термин «держание» особенно любопытен, так как объем- лет явления, различаемые на северо-востоке, как «поместья» и «кормления».
Пожалования имений, населенных тяглыми людьми или людьми низших служб, - в основе такое же пожалование до­ ходов, как и пожалование волостей. Но в первом случае с этим сплетается пожалование земельного имущества, как видно из оговорок: «восхотят ли за ним быти», либо могли «выпрово- диться» с движимым имуществом.
Во втором пожалование дохода выступает в чистом виде - волость дается боярину, чтобы он ее «тот год выдержал» или «выбрал на весь год», или дается на определенную цель: «ему тую волость выбрати на окуп жене его и детям», которые в плену в Орде. Это держание состояло в «выбирании» доходов, и только, так как «самое управление в действительности находилось в ру­ ках местных жителей и осуществлялось через выборных лиц» [29].
Не мудрено, что иногда грамоты явно указывают, что все возможные виды пожалований считаются равносильными, без каких-либо принципиальных различий: «аж не будет (у такого- то) - никакого жалования, ни людей, ни волости, а будет згожо дать ему слугу - ино дати». Все раздачи и пожалования такого рода, как и всякие изменения в них происходили по челобитью претендентов и решению господарскому, непосредственному или через наместников (действовавших полномочно по отношению к пожалованиям более мелким).
Все указанные черты западнорусских порядков казалось мне существенным подчеркнуть для отчетливой характери­ стики тех реальных связей, какие существовали между интере­ сами местного панско-боярского класса и административной деятельностью центральной великокняжеской власти.
Отметив их, вернемся к обзору административного строя земель-аннексов.
Во главе управления Жмудской землею со времени оконча­ тельного возврата ее из-под орденской власти стоит на положе­ нии воеводы жмудский староста. «Стоит во главе управления» выражение неточное, и Любавский, несомненно, преувеличи­ вает, говоря, что староста оставался главою всех урядников Жмудской земли, даже тех наместников, кому «подавал» воло­ сти сам господарь. Иерархической стройности, выдержанной системы инстанций Литовско-Русское государство не знало, как чуждо оно было повсюду средневековому государствен­ ному быту. Положение жмудского старосты было таким же, как виленского и трокского воевод. Непосредственно и более полно они управляли теми волостями, которые были «приданы пану старосте», т. е. предоставлены ему в «держанье»; по отно­ шению к таким волостям пан староста является в то же время наместником-державцем. Тут они
«приказчики по дворцовому хозяйству, сборщики податей и по­ шлин, коменданты крепостей, распоряжающиеся их постройкой и ремонтом и заведывающие обороною повета, начальники местных военных сил, заведывающие их организацией и устройством воен­ нослужилого землевладения, наконец, судьи для жителей по неко­ торым делам и в известных случаях» [30].
Так очерчивает Любавский круг деятельности воеводы- наместника в ближайшей его «державе». С этой деятель­ ности они получают доходы - кормы разнообразного ха­ рактера. За вычетом старостинского (воеводского) дохода остальное составляло господарский доход, шедший либо на об­ щегосударственные нужды местные, либо на оборонные сред­ ства господарского хозяйства, либо в скарб господарский. Этот наместничий элемент в положении воеводы-старосты состав­ ляет основу их «пожалования», причем оно по большей части дается «до живота» или до «осмотренья лепшим, а пожиточ- нейшим врядом», по крайней мере в XVI в.
С наместничьим держанием в руках воеводы-старосты соединены, однако, функции, выделяющие его из ряда других наместников-державцев и вытекающие из его полномочий и вообще роли представителя центральной, великокняжеской власти. Тут, как сказано, их главное значение - именно воевод­ ство, ведание военной команды и военного дела.
Некоторое общее для всего воеводства административное значение имели они по отношению к общеземским повинно­ стям, которыми разнородные элементы земли тянули к глав­ ному городу, как городовое дело, некоторые натуральные («дя- кольные») сборы и службы (сторожа). Но это их значение весьма неустойчиво и условно, тем более что управление главными «гродами» постепенно переходит к особым должностным ли­ цам - каштелянам, иногда, правда, но не всегда, соединяется с воеводством в одних руках.
Быть может, существеннее была иного рода деятельность воеводы в делах управления земли: исполнение различных по­ ручений господарских по судебно-административным делам, по приисканию земель и иного рода пожалований, по самосто­ ятельной раздаче мелких пожалований (в связи с организацией служб), по представлению к пожалованию господарем тем или иным лицам держаний или иных более крупных пожалований. Эта его деятельность, естественно, ставила его в центре множе­ ства местных интересов, придавая ему значение центральной для данной земли силы, которая влияла весьма значительно на развитие местных отношений. По отношению к земле воевода заменил прежнего удельного князя, когда земля признала «сво­ им» князем великого князя в Вильне и Троках.
Характерна в этом отношении история, разыгравшаяся в Смоленске после гибели Сигизмунда Кейстутовича, о кото­ рой говорено выше: наместник-воевода пан Сакович приводит смольнян к крестному целованию на том, что им его держать воеводой на время междукняжения; смольняне затем принуж­ дают его к бегству и призывают к себе воеводой князя дорого­ бужского. Видим тут перенос на воевод старых воззрений от­ носительно призыва на стол князей.
Историки Литовско-Русского государства нередко говорят о том, что «выбор воеводы зависел от населения той или иной земли», что «в большинстве земель наместник назначается или с согласия населения или даже избирается им самим, хотя и утверждается королем», а поэтому дело представляется иной раз так, что наместник воевод в господарской раде «является представителем областных интересов» [31].
Заключение об избрании наместника, в данном случае ста­ росты, самим населением делается прежде всего на основании жмудских привилеев, где читаем формулы, весьма вырази­ тельные:
«теж старосту, которого бы хотели мети, того им даем, а ведь з на- шою волею» (1492 г.; латинский текст: «item capitaneum quem habere voluerint, eis dabimus, nostra tamen voluntate etiam ad hoc accedente») [32].
Эта грамота Александра Казимировича подтверждает «воль­ ности и ласки», какие жмудины имели во времена Витовта и Казимира. Во главе Жмуди вскоре после крещения жмудинов, с 1413 г., поставлен Витовтом Кезгайло, староста жмудский. Он продержался до гибели Сигизмунда Кейстутовича в 1440 г.
Затем, когда великим князем литовским стал Казимир, Жмудь, державшаяся Михалка Сигизмундовича, восстала, вы­ гнала Старостиных Кезгайловых наместников и избрала себе старостой Довмонта, племянника Контовта, одного из панов, близких ко двору виленскому, родом жмудина. Казимир дви­ нулся было на Жмудь с войском, но посредничество Яна Гаш- тольда привело к следующему компромиссу:
«пошли, твоя милость, им старосту подлуг их воли Контовта, бо теперь в Жомоити Контовтов племянник справует, а то их самих и того племянника своего намовит».
Так и сталось. Казимир послал в Жмудь пана Контовта, и ему уступил племянник, «которого были Жомоить обрали старостою у себе»; уступила и Жмудь: «призволила служити князю великому Казимиру». И Казимир, продолжает та же ле­ топись, «утвердивши их присягами и под себя подбивши», уго­ ворил Кезгайла, старосту жмудского, «чтобы старостою был в Жомоити до трех год Кунтовт для того, чтобы он вмомнил их служити князю Казимиру, и Кезгайл на то призволил, а как три годы вышли, и Кезгайл старостою Жомоитским по старому был, а Контовта отняли» [33].
Таков первый случай выбора старосты Жмудской землей. В том же рассказе летописи по списку Быховца (к сожалению, не имеющему .параллелей в других западнорусских летопи­ сях) сообщается, что Казимир, приняв жмудинов, «им прися­ гу дал заховати их в ласце своей со всеми их имении». Более чем вероятно, что свое обещание он скрепил выдачей грамоты- привилея. Мало того, некоторые черты этого привилея нетруд­ но заметить в грамоте 1492 г. И прежде всего два параграфа перешли из него сюда: 1. «Найпервей, хочем, иж им жадны не мает мовити, альбо на очи истить, ижь бы прет мечь, альбо че­ рез оный валки были звалчоные, але з доброю волею пристали» и 9. «тех старосту, которого бы хотели мети, того им даем, а ведь же з нашою волею» [34].
Тут даже в подтвердительной грамоте сохраняется оборот речи, выражающий в настоящем времени единичный факт. Был ли он обычно правовою нормой? Несомненно. Но эта нор­ ма плохо выражается словами об избирании воеводы населе­ нием и т. д.; подобные формулы так же мало соответствуют ре­ альным историческим явлениям, как рассуждения о том, [что] в древней Руси вечевые города избирали князей. Суть дела ведь была в добровольном признании власти, в соблюдении этой «добровольности» в форме ряда даже там, где приходилось подчиниться силе.
И такое соблюдение вовсе не было пустой фикцией: оно вы­ ражало принципиально важную идею, что, как читаем в под­ твердительном жмудском привилее 1574 г., жмудины
«яко до продков наших великих князей литовских, так и до нас го­ сподаря (Генриха Валуа) за добровольным обраньем, яко вольный народ приступили» [35].
А реальное, житейское последствие этого принципа - обя­ занность господаря подтвердить и хранить все местные права и привилеи, блюсти старину, на что не могли бы претендовать те, кто не «сами добровольне под панованье ся поддали, а ме­ чом, либо кгвалтом до того притеснены».
Как бы то ни было, но жмудские старосты XV в. мало похожи на «представителей областных интересов» в господарской раде. Переход большего, чем было ранее, круга местных дел из рук ве­ ликого князя к этому «земскому избраннику» отнюдь не встре­ чал сочувствия во влиятельных элементах местного населения.
Возьмем хоть пример, извлеченный из книг литовской ме­ трики Любавским. Он относится уже к XVI в., к 1522 г., но речь идет о том же старосте жмудском Станиславе Яновиче, помя­ нутом в числе вельможных панов, которые «при том были» в конце привилея 1492 г. Королю Сигизмунду пришлось раз­ бирать с панами-радою спор между ним и панами, тиунами и боярами земли Жмудской. Кстати, дело это дает ценный ком­ ментарий к следующему параграфу помянутого привилея: «теж жадных инших воевод и тивунов не мамы им давати,. одно тых, которых бы они собе обрали, альбо хотели обрати с своих по­ ветов, або которых бы у нас просили». Челобитчики жалуются на то, что тиунства в земле Жмудской раздает не король, как бы следовало по привилеям Казимира, Александра и самого Си- гизмунда, а пан староста.
Пан же староста Станислав доказывал, что те тиунства, кроме четырех дворов и одной волости, издавна находились «у подаваньи» старост, причем такая практика никогда жалоб не вызывала, и пан Станислав выиграл дело. Только после его смерти король взял «у свою моц и подаванье» еще 17 волостей, очевидно, не вопреки, а согласно желанию местного панско- боярского класса [36].
Отношения между местным населением, с одной стороны, и местной администрацией, старостами и тиунами, с дру гой стороны, хорошо характеризуются уставной грамотой того же Сигизмунда 1529 г. О тиунах этих, ведавших суд и управле­ ние по волостям (поветам) Жмудской земли там, где не было наместников-державцев, еще больше прямого основания, чем относительно старост, говорить, как о должности выборной. Но и то требует внимания своеобразная терминология привилея 1492 г., поминающая тиунов, «которых они собе обрали, альбо хотели обрати с своих поветов, або которых был у нас просили». Это, конечно, не две или три разные категории, но одна, и притом такая, что ее надо согласовать с помянутым «подава- ньем» тиунств великим князем либо старостой. Речь явно идет не об избрании на должность с утверждением господаря, а о практике, близкой к тому, но иного типа: об обычае считаться при назначении с просьбой общества за излюбленного канди­ дата и с «обмовлением», жалобой или требованием смены тиу­ на, ставшего в тягость.
Уставную грамоту 1529 г. великий князь дает «бачучи ве­ ликое утисненье и обтяжливость подданных наших от старост жомоитских и от тиунов земли Жомоитское, которую они об­ тяжливость им чинили многими и тяжкими роботами и неиз- мерными подачки и въезды своими, чинячи собе на них посе- ди: для чего ж тая земля Жомоитская, подданные наши, велико собе стоскнули и многие люди с местец своих прочь ся разошли и земли многие опустели». Охранить население от таких при­ теснений Сигизмунд и думает двумя мерами: 1) тем, что, вы­ делив часть волостей «в моць и подаванье» новому старосте, остальные 14 (17) волостей берет в свое «подаванье» и 2) дает особые уставные грамоты на порядок управления и размеры повинностей в тех и других [37].
Все приведенные данные должны рассматриваться вместе, в совокупности, для правильного освещения административ­ ного строя земель Литовско-Русского государства, а они со­ вершенно устраняют возможность видеть в старостах и тиунах чуть ли не органы местного самоуправления и представитель­ ства местных интересов перед центральной властью.
В предыдущем я останавливался преимущественно на Жмудской земле. Однако она отличается от других земель сво­ ими особенностями. Так, тут находим тиунов в таком значе нии, как нигде, в течение всего и XV и XVI вв. В русских землях им соответствуют бояре, держащие волости по годам. И это явление, по крайней мере для южнорусских земель, выросло на основе еще долитовских отношений.
Так, например, в земле Витебской удельного князя заме­ нил наместник, только с 1511 г. переименованный в воеводу. Вне круга его личного управления, осуществлявшегося чрез от него назначаемых наместников, стояли уряды (конюшое, городничое, ключничество, ловчое) и волости, которые вели­ ким князем раздавались в держанье по годам. Встречаем упо­ минание о «наместниках» панов державцев, как, например, в «волости Глазомической пана Бодоеда» и т. п. Вне личного за- ведывания воеводы стояли и особые наместники-державцы (вроде старосты города Орши) и некоторые крупные княжата- землевладельцы.
По поводу назначения воеводы находим указание в грамоте, которую великий князь Александр выдал в 1503 г. взамен про­ павшей грамоты Казимира: «Також им нам давати воеводу по старому по их воли, и который им будет нелюб воевода, а обмо- вят его перед нами, ино нам воеводу им иного дати, по их воли; а приехавши воеводе нашему к Витебску, первого дня целовати ему крест к витебляном на том, штож без права их не казнити по вадам ни в чем». Пример такой смены воеводы (Ивана Бог­ дановича Сапеги) из времен Сигизмунда я уже приводил [38].
Ту же статью читаем и в полоцком привилее 1511 г., вообще весьма близком к витебскому. В привилеях других земель этого нет. «Добросовестные» историки склонны заключать отсюда, что так называемое «участие населения» в назначении воевод проявлялось только в некоторых землях. Но не значит ли это преувеличивать полноту ратификации местных прав в при­ вилеях? Ведь право бояр «держать» волости упомянуто лишь в смоленском и киевском привилеях, но практика эта знакома нам и в Витебской и в Полоцкой землях, как существовала она в Галичине еще в долитовский период.
Если уже при Витовте остальные земли-аннексы поставлены были в определенную связь с центральной великокняжеской властью через наместников (воевод), то положение по отноше­ нию к виленскому центру Волыни и Подолии оставалось весьма сложным и спорным. До 1382 г. (приблизительный год смерти Любарта Гедиминовича) Волынь - особое «великое княжение», которое нет основания мыслить в составе «Литовско-Русского государства». Через 10 лет, в 1392 г., Витовт выгнал с Волыни Федора Любартовича, получив Луцк и Владимир-Волынский в личное пожизненное владение от Ягайла.
«Витовт, - так формулирует это отношение профессор Леонто- вич, - владел Волынью в зависимости от короля на таких же осно­ ваниях, как и всей Литвой, основаниях, формулированных Горо- дельской унией» [39].
На таких же основаниях, но возникших особо, независимо от передачи Витовту великого княжества, Витовт такой же «ве­ ликий князь Волынский», каким был Любарт. С 1393 г. таково же положение его на Подолии, сперва восточной, так как западную Ягайло отдал Спытку, воеводе краковскому. Потом Витовт эти владения свои держал через наместников и старост. И это его владение южнорусскими землями позволило бы игнорировать формальное отличие - ив порядке и во времени - приобрете­ ния им власти на Волыни и на Подолии, если бы особое положе­ ние этих земель не было сильно подчеркнуто событиями вто­ рой половины XV в. и не сознавалось до такой степени людьми того времени, что, например, летописец называет подчинение Сигизмунду Кейстутовичу Полоцка и Витебска вокняжением его «на великом княжении на Литовском и Русском», несмотря на то, что Волынь и Подолия оставались вне его власти.
Чтобы несколько разобраться в этом вопросе, мне и необ­ ходимо обратиться к помянутым событиям второй половины XV в., сильно потрясшим все Литовско-Русское государство. Потрясение это довело дело до полного распада сложившейся при Витовте концентрации власти, поставило ребром вопрос о политическом единстве земель Литовско-Русского государства и исходом своим положило новое основание государственному его единству в создании общего литовско-русского сейма.
Описание административного строя Литовско-Русского го­ сударства, изложенное выше, не замыкалось в пределы времен Витовтовых. Оно отражает положение, выросшее на заложен­ ных Витовтом основаниях после кризиса, в конце XV и начале XVI в. Но теперь своевременно будет обратиться к основным явлениям этого кризиса, чтобы яснее понять характер устоев, на которых опиралась литовско-русская государственность. Из данных, уже изложенных, видно, до какой степени уцеле­ ла замкнутая в себе организация отдельных земель Литовско- Русского государства после подчинения их власти великого князя виленского. Можно сказать, что все эти земли остают­ ся отдельными землями-княжениями и после того, как кня­ зем для каждой из них оказывается великий князь, сидящий в Вильне и Троках.
Их отношение можно сравнить с отношением Московско­ го государства и Великого Новгорода или Пскова в ту пору, когда устанавливается признание новгородским и псковским великим князем великого князя московского, хотя, конечно, вмешательство виленской центральной власти во внутренние отношения земель и более значительно, чем вмешательство московской власти в новгородские или псковские дела до па­ дения «вольности» этих вечевых областей. Стоило заменить наместника-воеводу князем, облеченным самостоятельными владетельными правами, и любая из этих земель без ломки внутренних отношений могла бы оформиться в удельное кня­ жество законченного типа.
При таких условиях трудно говорить о государственно­ правовом единстве территории Литовско-Русского государства как целого. Обособленность отдельных земель была слишком значительна. Каждая из них была не только административной единицей. Каждая из них при полном отсутствии общего зако­ нодательства жила своим местным правом, своей «стариной», и ревниво охраняла неприкосновенность своей территории от каких-либо отрезок отдельных волостей к соседним землям.
Если прибавить сюда возможность самостоятельных торго­ вых договоров между центрами отдельных земель и иностран­ ными городами вроде Риги, а также возможность отношений между самими этими центрами, например, между Витебском и Полоцком, в формах, по-нашему, международных (соглаше­ ния относительно взаимного обложения купцов пошлинами), хотя бы и под некоторым контролем центральной власти, то получим довольно яркое представление об элементах самодо­ влеющей государственности в организации отдельных земель и о слабости развития основ общей государственности так на­ зываемого Литовско-Русского государства.
Все это необходимо иметь в виду при анализе польско- литовских споров относительно государственно-правового по­ ложения отдельных областей. Увидим, что лишь к концу XV в. выясняются более определенные государственно-правовые точки зрения на внутренние отношения литовско-русских зе­ мель, а вместе с тем и на отношения между Литвой и короной Польской. Это «выяснение» связано с глубоко значительными явлениями в политическом быту Л итовско-Русского государ­ ства, изменившими в корень господствующие представления относительного целого его политического строя, характера ве­ ликокняжеской власти и положения сословий в государстве.
К такому многозначительному результату привел Литовско- Русское государство именно кризис, пережитый им во второй половине XV в.


[1] «Русско-ливонские акты», стр. 130.

[2] «бояре и лучшие люди родины, знатные бароны, шляхта», ср. «Codex epist. Vitoldi», изд. Prochaska, «Monumenta medii aevi historica, res gestas Poloniae illustrantia», т. VI, Краков 1882, стр. 984,411, 171.

[3] «благороднейшие бояре, люди добрые»,

[4] родовыми вотчинами.

[5] самые могущественные люди в стране.

[6] выдающиеся в военном деле, неутомимые и мужественные.

[7] М. С. Грушевский, История Украини-Руси, т. III, стр. 189.

[8] М. К. Любавский, Литовско-русский сейм, гл. IV и V; его же, «Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства ко времени издания первого литовского статута», М. 1893, гл. II; Ф. И. Леонтович, Очерки истории литовско-русского права, Спб. 1894; J. Wolf, Kniazowie litewsko-ruscy, Варшава 1895; Boniecki, Poszet rodow w Wel. Kniazestwi Litowskim, Варшава 1887.

[9] ПСРЛ, т. II, изд. 2-е, стр. 789.

[10] «Codex epist. Vitoldi» («Monumentą medii aevi historica, res gestas Poloniae illustrantia», т. VI, Краков 1882), № 29; «Archivum Sanguszków» 1.1, Lwów 1887, № 9.

[11] M. В. Довнар-Запольский, Государственное хозяйство великого княжества Литовского, стр. 62 и 64.

[12] воины; «Русско-ливонские акты», стр. 119.

[13] ПСРЛ, т. II, стр. 905. «Советников и всех людей Владимирской городской общины».

[14] М. В. Довнар-Запольский, Государственное хозяйство великого княжества Литовского, стр. 63-64.

[15] «Акты западной России», т. 1, 1457 г., № 12.

[16] «Русско-ливонские акты», 120, 104, 203; ср. М. В. Довнар-Запольский, цит. соч., стр. 36.

[17] М. В. Довнар-Запольский, цит. соч., стр. 36.

[18] М. К. Любавский, Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства, стр. 873.

[19] «Акты западной России», т. I, № 72.

[20] «Акты южной и западной России», т. I, № 79; М. К. Любавский, Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства, стр. 875.

[21] Основная работа, конечно, М. К. Любавского, Областное деление и местное правление Литовско-Русского государства ко времени издания первого литовского статута.

[22] М. В. Довнар-Запольский, Государственное хозяйство великого княжества Литовского, стр. 140 и сл.

[23] «Акты западной России», т. I, № 204, 213, 103, 72.

[24] родня.

[25] М. В. Довнар-Запольский, Государственное хозяйство великого княжества Литовского, стр. 141-144.

[26] Там же, стр. 142.

[27] М. В. Довнар-Запольский, Государственное хозяйство великого княжества Литовского, стр. 147.

[28] М. Ф. Владимирский-Буданов, Поместья Литовско-Русского государства, «Чтения Ист. общ. Нестора-летописца», т. III, 1889.

[29] М. Ф. Владимирский-Буданов, Поместья Литовско-Русского государства, Киев 1889; М К. Любавский, Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства, стр. 248-250.

[30] М. К. Любавский, Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства,стр. 766-767 и 878.

[31] М. К. Любавский, Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства,стр. 876 и сл.

[32] «Акты западной России», т. I, № 103.

[33] М. К. Любавский, Литовско-русский сейм, стр. 106-107; «Pomniki do dzejów litewskich», изд. Нарбута, Вильно 1846, стр. 52-53.

[34] «Акты западной России», т. I, № 103.

[35] «Акты западной России», т. III, № 59.

[36] М. К. Любавский, Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства, стр. 204-205.

[37] «Акты западной России», т. II, № 160; М. К. Любавский, Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства, стр. 206.

[38] См. выше.

[39] Ф. И. Леонтович, Очерки истории литовско-русского права, Спб. 1894.

 
Top
[Home] [Library] [Maps] [Collections] [Memoirs] [Genealogy] [Ziemia lidzka] [Наша Cлова] [Лідскі летапісец]
Web-master: Leon
© Pawet 1999-2009
PaWetCMS® by NOX