Вярнуцца: Пресняков А.Е. Лекции по русской истории

Глава XVII. Судьбы литовско-польской унии в XVI в.


Аўтар: Пресняков А.Е.,
Дадана: 10-07-2014,
Крыніца: Пресняков А.Е. Лекции по русской истории. Москва, 1939.



Всего яснее выступает эта сторона литовско-русской истории в судьбах литовско-польской унии при Сигизмундах и в деяниях Люблинского сейма 1569 г.
Предыдущая история унии достаточно показывает, как сильно обусловлены были ее перипетии внешней опасностью для обоих государств от сильных врагов. В данный период интересы самообороны Польши и Литвы были тесно связаны с южной опасностью, татарско-турецкой. Русские земли Польской короны - Галичина и Подолия, южнорусские земли, «прислухаючие» к великому княжеству Литовскому, - были сильно связаны этой общей опасностью, и мечтой Сигизмунда Старого была организация совместной борьбы Польши и Литвы в южном направлении.
На сеймах в Польше и Литве 1511 и 1512 гг. Сигизмунд развивает план прочной постановки дела государственной обороны, призывая и тут и там военную силу страны, шляхту, на эту работу. Коронные советники Сигизмунда не замедлили связать с этим вопросом предложение поновить и поправить старые записи унии, слишком давно забытые. Вопрос этот обсуждался не на сейме, а лишь в кругу панов-рады, и литовские послы привезли в 1512 г. полякам «артикулы», предполагавшие лишь простой оборонительно-наступательный союз с дележом пополам всех издержек по обороне от татар и возможных новых земельных приобретений.
Преобладание в раде литовского магнатства сказалось на более спокойном, почти равнодушном, отношении виленского правительства к южной опасности при большой чувствительности к московским делам.
Удар 1514 г. - взятие Смоленска Василием III - оживляет идею унии, и рада обещает полякам, прося у них помощи, возобновить дело унии «порозумене вземше с княжаты и паняты и земяне которые суть привлащоны ку панству» литовскому, и утвердить ее так, чтобы «было на обе стороны равно, без понижена чти обоих паньств, как коруны Польской, так ы великого князьства Литовского» [1].
И поляков встревожила сдача Смоленска. Они опасались, что пример смольнян может увлечь другие русские области на московскую сторону: польская помощь участвовала в боях под Оршею. Для них все же важнее было соединение с Литвою в общей борьбе с татарами, но настояния Сигизмунда, что ни литвины без поляков, ни поляки без литвинов не в силах обороняться от сильных поганских царей - татарского и турецкого, - не давали результата.
Почва для возрождения унии казалась крайне неподходящей, особенно после эпизода 1526 г., когда рада призывала Сигизмунда короновать сына в короли литовские короной Витовта. И то, что толкало к унии поляков, краковское правительство, - усталость от вечной опасности с юга, - слабо тревожило виленских правителей. Киевщина оставалась беззащитной, поддержка киевской крепости всеми подданными великого княжества Литовского была, как жаловался Сигизмунд, давно забытой традицией.
Дело стало принимать иной оборот, когда в него вмешалась шляхта. Польский сейм, и именно шляхетские послы, еще на Петроковском сейме 1548 г. требовали от Сигизмунда II, чтобы он созвал для осуществления унии и общей обороны на вальный сейм вместе с поляками шляхту литовско-русских земель.
Но между королем и шляхтой стояла рада, а она наотрез отказалась от общего сейма с поляками по делу унии. Чего она опасалась, показал 1566 год, когда земское ополчение великого княжества, изнуренное постоянными походами и общим напряжением ливонской войны, послало Сигизмунду-Августу из-под Витебска просьбу о заключении унии с Польшей, чтобы шляхта литовская и русская могла собираться с поляками на общие сеймы, сообща избрать государя ввиду бездетности последнего Ягеллона, пользоваться одинаковыми правами и вольностями с польской шляхтой и сообща обороняться от врагов.
Шляхта просила короля назначить общий польско- литовский сейм, на который она пришлет своих послов, и заключила между собою уговор не отказываться от этого требования, как бы ни старались ее отклонить от того новым статутом и другими уступками, не вступать ни в какие совещания, не ухвалять «серебщизны» и других податков, прежде чем будет исполнено королем требование созыва польско-литовского сейма для заключения унии [2].
Эта формальная конфедерация литовско-русского шляхетства в пользу унии не дала плода ввиду грозных событий того же года: взят был царем Иваном Полоцк. Но затем в течение ближайших лет быстро следуют уступки разного рода в пользу шляхетского стана, увенчанные статутом 1566 г. Паны-рада пытались успокоить шляхту и удержать руководство делами в своих руках, но замять вопрос об унии уже не удалось. На Виленском сейме 1563 г. избрано торжественное посольство на польский сейм, снабженное инструкцией для переговоров об унии.
Состав этого посольства характерно полон: от рады, от ее «преднейшей лавицы», двое - епископ виленский Валериан и канцлер Николай Радивил; от другой лавицы - епископ киевский Николай Пац, витебский воевода князь Збаражский, староста дорогицкий, Ник. Кишка; от княжат и панят - Радивил, Ходкевич, Чарторыйский, Сангушко; от маршалков - двое, от знатнейшей шляхты - три пана; и послы от шляхты поветовой - двое от великого княжества и по одному от Жмуди, Волыни, Киева, Полоцка, смоленской шляхты, Витебска, Подляшья и повета Мстиславского; наконец, два бурмистра места Виленского. Посольство это было связано точной инструкцией об условиях унии, видимо, составленной панами-радою.
В XVI в. в Литовско-Русском государстве происходил процесс, по существу родственный тому, какой наблюдаем и на московском севере во второй половине столетия: оживление земледельческого хозяйства под влиянием оживления рынка, особенно внешнего, и в то же время нараставшая потребность в объединении средств страны для государственной потребы ввиду усложнения международных отношений, роста государственных расходов на надобности государственной обороны.
В связи с этими неразрывно связанными явлениями стоят две основные тенденции политической и социальной эволюции этого времени: стремление к большей централизации управления, особенно заведывания военными силами и финансовыми средствами - с одной, а с другой стороны - подъем государственного значения и влияния тех общественных элементов, которые в данное время действительно держали в руках эти силы и средства: класса военнослужилых землевладельцев и торгово-промышленного люда, особенно первых, ввиду земледельческого склада всего народного хозяйства.
К военнослужилому землевладельческому классу с этой точки зрения не приходится причислять магнатство-боярство. Этот класс уже отыграл свою руководящую роль в народном хозяйстве, организаторскую и колонизационную роль крупного феодально-удельного владения. Под ним сложилась сеть более мелких землевладельческих хозяйств, непосредственно ведших производство, увеличивая барскую запашку, сажая на пашню холопов, развивая для той же потребы долговую кабалу, по-западнорусски закупничество, усиливая барщину крестьянскую и крестьянское закрепощение.
Важнее и сложнее становятся интересы этого класса, и он тянется к влиянию на ход государственного управления, тяготясь зависимостью от высших, правящих слоев, осуждая их привилегии, потому что ему они уже не приносят пользы, прежде вытекавшей из потребности в опеке, защите и материальной поддержке.
Этот класс выступает в XVI в. естественной опорой и основой всего государственного строя. Ему важна власть для обеспечения своих интересов как внутри страны, по отношению к другим разрядам населения, так во вне, в соответственном направлении внешней политики, так как сбыт продуктов его хозяйства, наиболее выгодный, есть сбыт за границу, требующий выхода к морю и свободных торговых сношений с западноевропейским рынком.
Литовско-русские сеймы и в этом последнем отношении проявили ряд характерных тенденций. Вялые и неохотно напрягавшие силы страны в тяжелой оборонительной борьбе с Москвой, вяло и уклончиво относившиеся к обороне от татар южных границ, так как бедствия южных земель слабо волновали большинство вального сейма, состоявшее из представителей великого княжества и северных областей, - сеймы проявили неожиданную и сильную энергию в поддержке плана присоединения Ливонии. Слишком очевидна была опасность от захвата ее Москвой. Ведь Ливония была ключом к отпускной торговле всей Белоруссии и отчасти собственно Литвы и Жмуди [3].
Литве приходилось принять участие в великой борьбе за господство на Балтийском море. 31 августа 1559 г. СигизмундАвгуст заключил с магистром ливонским, Готардом Кетлером, договор о принятии орденских владений «in fidem, clientelam et protectionem» [4] великого князя литовского. Прошли два года тяжелой войны, потребовавшей трижды посполитого рушенья и новых сборов «серебщизны».
Ордена защита не спасла, а в 1561 г. начавшийся раздел Ливонии поставил на очередь вопрос о доле Литвы. Николай Радивил начал переговоры о присоединении Ливонии «suo motu» [5] помимо инструкций королевских. Сигизмунд-Август не сочувствовал столь решительному шагу, вероятно, под влиянием своих коронных советников. Вслед затем возник другой вопрос: ливонцы желали соединения не с одним великим княжеством Литовским, но и с короною Польскою. Поляки держались уклончиво, не желая ни усиления великого княжества, ни траты своих сил на ливонские дела. На Виленском сейме король провел в ноябре 1561 г. присоединение Лифляндии к обоим своим государствам, но так как на это нужно было согласие польского сената, то временно принял ее в личное свое подданство, обеспечив привилегии новых владений и признав Кетлера вассальным герцогом курляндским. Война затягивалась и вконец надрывала государственные силы.
Эта тяга Литвы к морю и свободным торговым путям ставила, как и военное и финансовое изнеможение, снова и острее, чем когда-либо, на очередь вопрос о литовско-польских отношениях. Для понимания отношений этого момента надо помнить, что помянутым процессом оживления торговых отношений с Западом Польша была охвачена и раньше и сильнее, чем Литва. Там еще в XV в. развивается крупный вывоз через Гданск и Силезию, сбыт хлеба и скота, лесного товара, особенно строевого леса, воска, мехов, льна, конопли, шерсти. Польские торговые пути получают огромное значение для средней и южной полосы владений Литовско-Русского государства, и выросшее на той же почве шляхетское движение добыло для польской шляхты то положение в государстве, к какому только устремилось в своих сеймовых ходатайствах шляхетское сословие литовских и русских земель.
Немудрено, что идея унии с Польшей значительно ожила в литовско-русской шляхетской среде. В сторону Польши тянула и надежда на облегчение в союзе с поляками борьбы с Москвой из-за Ливонии и расчет на выгоды участия в шляхетской торговле Польши с Западом, сильно стесненного польской границей, и на поддержку сильной польской шляхты в деле уравнения прав по отношению к высшему сословию и подчинения всех социальных отношений шляхетским интересам; кроме этих общих причин польских симпатий среди литовско-русской шляхты, южнорусские области, издавна испытывавшие влияние своих галицко-русских соседей, не могли не сознавать солидарности своих интересов в деле обороны от татар с турецко-татарской политикой краковского правительства и не тяготиться неудобством польской границы как для торговли, так и для разрешения счетов между соседями-землевладельцами: на сеймах литовских часто слышатся жалобы на обиды от пограничных польских землевладельцев и невозможность добиться управы и вознаграждения.
С польской стороны навстречу этим настроениям литовскорусской шляхты шел план совместной организации южной борьбы против татарско-турецкого поганства и не менее того стремление втянуть в оборот польского национального хозяйства богатый южнорусский земельный капитал. Вспомним тут же для связи с дальнейшим ту точку зрения на польские выгоды относительно Литвы, которую некогда формулировал Збигнев Олесницкий: для Польши важна не столько уния с Литвой как целым или даже ее инкорпорация, сколько ее раздел с отрезкой на польскую сторону южнорусских земель и Подляшья, издавна тянувшего к Польше и Мазовии.
Таковы были общие условия, в которых возникли переговоры относительно обновления унии в 1563 г.
Торжественное посольство, отправленное в этом же году из Вильны в Польшу на Варшавский сейм, везло с собой инструкцию, выражавшую воззрения не массы шляхетской, а литовско-русского магнатства: один государь, избираемый из царствующей династии общими голосами; совместное избрание в случае прекращения династии; коронация в Кракове и посажение на великое княжение в Вильне; подтверждение избранным под присягою польских привилегий перед коронацией, литовских - перед вокняжением; возможность назначения одного из королевичей правителем великого княжества; общая внешняя политика, но с точным определением размера взаимной военной помощи; общие сеймы только для общих дел, раздельные - для местных; два особых сената, особые должности, суды и законы; соблюдение старинных границ между Литвой и Польшей. Уступку литвины делали лишь в отмене закона, запрещавшего полякам приобретать в вечность имения в землях великого княжества. Государств по этой унии должно остаться два: в Польше и Литве своя верховная власть - «merum et mixtum imperium».
Этой формулировке традиционного со времен Казимира воззрения на унию виленской столицы резко противостояло польское понимание унии, развитое и обоснованное как исторически, так и юридически в хронике краковского каноника Мартина Кромера, который изучил и привел в порядок документы, относящиеся к прежним договорам об унии. За базу переговоров поляки благодаря Кромеру хотели принять акт 1501 г., скрепленный великим князем Александром, но не признанный литовским магнатством, ни литовско-русским вальным сеймом.
На январских совещаниях 1564 г. с литовскими послами поляки поставили вопрос на почву полного слияния двух государств в одно, опираясь на старые записи унии, с полным упразднением особой литовской государственности и даже заменой имени «Литва» наименованием «Новая Польша» в знак господства одного скипетра, одной государственной печати, одного права. И рядом - без особой последовательности, но тем более характерно - выдвигались притязания Польши на Волынь и Подляшье.
Согласие вести переговоры на почве акта 1501 г. было для Поляков уже некоторой уступкой. В своей требовательности поляки рассчитывали на уступчивость литовско-русской шляхты. Шляхетские послы польского сейма настаивали, чтобы шляхетские члены литовского посольства сели среди них и с ними вели переговоры, но глава посольства, Радивил, отклонил это требование, боясь выпустить дело из своих рук.
Ту же попытку решать дело непосредственно со шляхтой литовско-русской поляки повторили, внеся предложение, чтобы спорные вопросы, например, о сохранении отдельных урядов для Литвы, подвергнуты были обсуждению не на вальном литовско-русском сейме, а на поветовых сеймиках.
Результаты бурных прений остались спорными. Поляки с королем во главе составили свой «рецесс» о том, на чем стороны согласились, а что остается спорным, - отложено до будущего сейма; литовцы - свой, протестуя против заявления, будто они согласились признать Польшу и Литву одной Речью Посполитою и отказались от особых литовско-русских вальных сеймов.
Обнародовав, несмотря на литовский протест, польский рецесс, король в то же время издал и декларацию о своем отказе за себя и потомков своих от династических прав на Литву, чтобы различие его прав на те и другие владения не служило препятствием к полному слиянию их в одно государство (1564 г.), и притом отказе в пользу «короны Польской». Эта последняя формула опять подчеркивала в противовес литовской идее унии на началах равенства польскую тенденцию считать Литву принадлежащей Польше.
В июне 1564 г. явились польские послы на литовско-русский вальный сейм в Вельск от имени польского сейма. На следующем польском сейме эти послы докладывали, что рыцарство литовское соглашалось на польский проект унии, на общие польско-литовские сеймы и единую государственную раду, но дело разбилось о решительное сопротивление можновладства литовского, литовских «потентатов».
Эти последние, однако, быстро теряли в 60-х годах почву под ногами, вынужденные идти на ряд уступок шляхте в деле уравнения ее прав со своими и повышения ее политического влияния. При завершении этого роста шляхетских прав деяниями Виленского сейма 1565-1566 гг. грозным memento прозвучало внесение виленской шляхтой просьбы о скорейшем созыве общего польско-литовского сейма, обещанного в Вельске, для решения вопроса об условиях унии.
Это требование поддержали и подляшане, жалуясь подобно виленцам на невыносимые условия их пограничного положения с Польшей, при котором соседи трактуют их, как чужих, допуская разные «утиски, гвалты, наезды, мордерства» и захваты земель, на что никакой управы получить нельзя. Для умиротворения этих пограничных отношений подляшане просят о скорейшей унии с Польшею.
Свою тенденцию они еще резко подчеркнули просьбой, чтобы сеймики у них отбывались по польскому образцу, а «листы» из господарской канцелярии присылались к ним на латинском или польском языках, так как русского письма они читать не умеют.
Господарь ответил, что гражданские акты будут по-старому выдаваться по-латыни и по-польски, но государственным языком останется русский, впрочем, с латинским переводом «листов» для подляшан.
Эта подляшская земля - территория старых земель Берестейской, Дорогичинской, Мельницкой и Бельской - издавна занимала межеумочное положение между Литвой и Польшей. Ее части переходили из рук в руки в XIII и XIV вв. Во времена Ягайла Подляшье западное уступлено мазовецкому князю, и притом в «вечность», что затем подтвердил и Сигизмунд Кейстутович, и только в 1443 г. литовцы вооруженной рукой утвердили свою власть тут окончательно. Введя Подляшье в состав литовской государственной территории, Казимир,однако, нашел тут уже значительно окрепшую колонизацию.
Из Мазовии шла сюда военнослужилая землевладельческая колонизация, и в ряде поветов не меньше половины шляхты было польской.
Польская культура и польское право стали опорой полонизации и той подляшской шляхты, которая но крови была русской или литовской. Местными привилеями Казимира, Александра и Сигизмунда в Бельском и Дорогичинском поветах утверждено действие польского права. Литовско-польская граница была для этих областей, и экономически и культурно связанных с Польшей, бытовой ненужностью, тягостным стеснением.
Берестейский сейм 1566 г. был первым сеймом нового состава, которому предшествовали заново организованные предсеймовые поветовые сеймики. Этот сейм, завершивший исправление статута в духе шляхетских пожеланий, снова отрядил посольство к полякам в Люблин на вальный сейм польский для переговоров об унии.
Роль посольства была более чем скромная: лишь передать проект, мало чем отличавшийся от предыдущего, не вступая в какой-либо договор. Литовская рада еще крепко держит это дело в руках. Соответственно тому на том же сейме решено назначить Яна Ходкевича «гетманом и администратором в земле Лифляндской», снабдив его инструкцией, явно направленной к подчинению Лифляндии Литве особо, а не вместе с Польшей.
Но и на этот раз из среды шляхты слышим просьбу об унии. Витебская шляхта на первом месте ставит ее в ряду своих ходатайств, которые она послала королю в Люблин с особыми послами - витебским городничим и судьею Витебского повета. Такая просьба, такое посольство рядом с официальным посольством от сейма не похоже ли на своего рода апелляцию или на подачу «особого мнения»?
В тягостную годину затянувшейся войны все яснее выступает недостаток сил у великого княжества Литовского «ни экономических, ни политических, ни моральных», - как выражается Любавский.
Бесплодная трата сил вызывает апатию, пассивное сопротивление - абсентеизм из посполитого рушенья, неплатеж назначенных сборов и питает мечту о возрождении государственной силы и энергии в соединении с Польшей. Вспомним, забегая вперед, что на такие расчеты уния ответила через несколько лет Стефаном Баторием.
И шляхта провела свои настояния в 1567 г. на «съезде и собраньи у войску в Лебедеве», откуда к королю поехало посольство от всех станов,
«жадаючи и упоминаючи з милости братское о постановенье и сконченье сполными намовами и зволеньем сполным унии меж тыми панствы... коруны Польское и великого князьства Литовского» - «в таковом взвязку милости - сгоды братское, который бы был однако и заровно во всем пожиточный обоим тым панствам» [6].
Станы сейма просили господаря назначить «час и рок ку зъеханью обывателем обоих тых панств для намовы и становенья», с тем чтобы он исполнил это в 1568 г., а на Гродненском сейме 1568 г. станы просили, чтобы господарь назначил поветовые сеймики, а затем «час и место спольному съезду при границах обоего паньства обоего народа, корунному и великого князьства на вальные сеймы», а «оттоль зъеханье вжо станов коронных и великого князьства Литовского для становенья унии при границах же». И король в том же 1568 г. разослал «листы соймовые», назначая «водле того постановенья и зволенья» станов сеймики предсеймовые на 11 октября, вальный сейм литовско-русский в Воине (на Подляшье) на 9 декабря и вальный сейм спольный со станами короны Польской в Люблине на 23 декабря.
Люблин был выбран вопреки постановленью Гродненского сейма, полагавшего общий сейм тоже где-нибудь в пограничном месте - в Парчове или в Ливе, но так как эти местечки сгорели, то пришлось местом сеймования выбрать Люблин за недостатком в иных местах строений, удобных «для стоянья под часом зимным», и достаточных запасов провианта. В листах сеймовых король приказывает выбрать на поветовых сеймиках согласно статуту по два посла и отправить их «з моцъю суполною» на сейм в Воин, с тем чтобы они «за тою же моцъю» могли «около тое речи и потребы, а сполного звязку унии на сойме становить», как и будет подробнее объяснено на сеймиках господарскими послами [7].
Мотивировка необходимости унии в инструкциях этим королевским посланцам говорит о том, как, несмотря на большие затраты «податками немалыми», несмотря на «нелитоване крови и здоровя» со стороны шляхты, московский враг все верх берет, почему король и считает, что вести войну «способом большим» и «з меньшим накладом» подданных возможно только «за злученем в унию з станы короны Польское», чтобы чинить отпор оному неприятелю «одностайною, а спольною рукою», так же как и против всех врагов.
Так возник знаменитый Люблинский сейм. Изложенные факты достаточно показывают, что движущей дело унии силой была наряду с руководителями польской политики и польским сеймом литовско-русская шляхта, среди которой нельзя по имеющимся данным установить какие-либо признаки оппозиции делу унии: она в наших источниках выступает, видимо, единодушной сторонницей возможно тесного соединения с Польшей.
Заседания Люблинского сейма открылись с некоторым опозданием против намеченного срока - именно 10 января 1569 г. Деяния этого сейма в нашей историографии часто, даже обычно изображаются как дело польской инициативы и энергии и как насилие над Литвою, загнанной трудной позицией в тупик, а в историографии польской часто как благодеяние Литве со стороны Польши.
К 1901 г. вышли одновременно два труда, в которых по главе посвящено Люблинскому сейму: «Великое княжество Литовское за время от заключения люблинской унии до смерти Стефана Батория (1564-1586)» И. И. Лаппо и «Литовско-русский сейм» М. К. Любавского.
Крупнейшим недостатком изложения И. И. Лаппо является то, что он, излагая тенденции, боровшиеся на сейме, оперирует понятиями «Польша» и «Литва» как бы цельными и определенными ипостасями. Начав свою работу с изучения официальных актов Люблинского сейма, Лаппо не анализирует условий возникновения проявившихся тенденций, не дает отчета о том, кто реально стоял за каждой из них, ни словом не упоминает о настроениях литовско-русской шляхты и хотя указывает сам на большие разногласия в польской политической среде по вопросу о желательности полного слияния Литвы и Польши в одно государство, но только мимоходом, и оставляет эти разногласия без достаточной оценки. Весь ход дела и его результаты получают поэтому одностороннее освещение и однобокую оценку.
М. К. Любавский, завершая свой труд главой о Люблинском сейме и Люблинской унии, естественно, понимает события 1569 г. не как осуществление чьих-то замыслов в данный момент, а как итог продолжительной эволюции отношений, сложной борьбы различных интересов и потому ставит весь вопрос на научно-историческую почву.
Существенно прежде всего отметить, что и в Люблине повторилась та же попытка польской шляхты вступить в непосредственные отношения с шляхтой литовско-русской, чтобы переговоры велись не в келейных заседаниях панов радных, а в присутствии шляхты обоих народов:
«Мы знаем, - говорили польские шляхетские паны, - как литовские сенаторы заботливо наблюдают, чтобы при совещаниях не присутствовал их шляхетский народ» [8].
Но как в 1563 г., литовские паны на это не пошли. Они соглашались вести дело в соединенном польско-литовском вальном сейме только при том условии, если некоторые вопросы будут заранее предрешены королевской гарантией основ государственного права Литовско-Русского государства, как они формулированы во втором статуте, т. е. прежде всего целость и неприкосновенность его территории с возвращением всего, что неправо оторвано от нее, особые вальные сеймы, монополия уроженцев великого княжества на уряды, держания и имения.
Отказ в такой гарантии, само требование которой показывает, как мало паны литовские надеялись на преданность своей шляхты этим «устоям», заставил их не допускать единства польско-литовского Люблинского сейма. Такого сейма и не было. Стояли рядом два сейма - польский и литовский, отдельно обсуждавшие очередные вопросы и обменивавшиеся готовыми замечаниями через своих вождей и панов радных литовских и сенаторов коронных.
Суть возгоревшихся споров стародавняя. Поляки желали понимать задачу как осуществление старинных прав Польши на государственную связь с нею Литвы, созданных при Ягайле и его преемниках рядом актов. Литовские политики, имея, как мы видели, больше исторической и юридической почвы под ногами, отрицали силу этих актов, как устарелых и потерявших значение.
Особенно неудачно было построение польской аргументации на акте 1501 г., документальная история которого показывает, что дело закрепления предположенной унии не было доведено до конца.
Литовские паны стремились к выработке нового соглашения в духе литовских проектов времен Казимира и Александра, т. е. на основе сохранения самостоятельной литовской государственности и равенства в политическом союзе-унии обоих народов.
Поляки настойчиво требовали от литовских политиков политического самоубийства и встретили резкий отпор. Польский проект унии тот же, что в 1563-1564 гг., с тою лишь уступкою, что они соглашались теперь на сохранение особой системы литовских урядов, думая тем подкупить магнатство литовское. Литовский проект намечал не единую государственность, а «unionem foederis et amicitiae» [9], в общем также на основе предыдущего проекта.
Характерны только два добавления: 1) о том, что литовские вальные сеймы могут созываться и помимо короля панамирадою, и решения таких сеймов должны быть скреплены государственной печатью великого княжества Литовского и вступать в обязательную силу хотя бы и без утверждения королевского; 2) поляки должны присягою гарантировать, что ни господарь, ни сеймы (сказано: «ни послы земские великого княжества») не будут добиваться редукции вечных выслуг, доживотий и пожалований, а также заставленных замков и дворов господарских, так что если подобное постановление состоится на сейме и будет сделана попытка принудительно провести его в Литве, то тем самым и уния расторгается.
Тут ясны мотивы: магнатство чувствует, что ему грозит утрата захваченного положения, и стремится обеспечить себе сохранение - именем господаря или помимо него - государственной власти и материальных выгод, приобретенных расхищением фонда государственных имуществ.
«Автономное великое княжество Литовское, - по выражению Любавского, - было предприятием, на которое магнаты затратили огромные фамильные капиталы в форме ссуд скарбу, и им, естественно, хотелось попрежнему хозяйничать и распоряжаться в этом предприятии» [10].
Главные борцы за литовскую государственность, Ходкевичи и Воловичи, боялись не только за свое значение в будущей соединенной Речи Посполитой, но и за свои «пенязи». Любопытно, что в составе польского сейма особенно резко выступили против сохранения в соединенной Речи Посполитой значения особой литовской рады господарской послы воеводства Русского и шляхта галицкая и подольская.
Поляки настойчиво стали требовать от короля приказа слить заседания представителей обоих народов в один польсколитовский сейм. Перед этой угрозой литовские паны сделали попытку сорвать весь Люблинский сейм и разъехались. Этим был сорван не только проект общего сейма, но и отдельный литовский сейм, который тут, в Люблине, пока спорили паны, занимался своими делами - о новой поправе статута, об исправлении границ, о признании шляхетских прав за шляхтой спадковых имений и т. п.
Теперь полякам предстояло определить свою политику. Литва была слишком истощена и подавлена московской войной, чтобы опасаться с ее стороны серьезного отпора, тем более что было ясно, как мало магнатство, рада господарская, может рассчитывать на поддержку шляхты. На коронном сенате сказалось весьма сдержанное отношение вообще к «аннексии» Литвы. Так, краковский епископ отстаивал перед польским сеймом необходимость сохранить особые литовские сеймы, особую литовскую казну и вообще особую организацию Литвы, «чтобы они сами себя защищали»; другой сенатор развивал ту же мысль: «пусть литовцы имеют особые сеймы, - говорил он, - потому что им нужна большая защита государства, чем полякам».
В среде польских сенаторов живо было сознание, что создание единого Польско-Литовского государства крайне усложнит задачи польской политики и потребует огромного напряжения государственных сил всего нового политического целого. Теперь Литва выносит одна всю тяготу московского напора, а южные ее земли, Киевщина, - наиболее тяжкие удары татарщины. Сняв этот барьер с востока, втелив его в себя, Польша взяла бы на себя новые тяжкие задачи.
Озабоченные такими соображениями говорили:
«Киев нужно оставить литовцам, пусть они своей казной устрояют и защищают его, как устрояли и защищали до сих пор; нам нужно соображать, как бы не взять на себя больше тяготы, чем сколько могут вынести наши силы» [11].
Уния с Литвой - далеко не господствующая польская идея. Напротив, иные из поляков, когда поднялся вопрос о присоединении отдельно Волыни, откровенно высказывались так:
«Не следует пока упоминать о Волыни, а требовать вообще всего, чтобы Литва не подумала, что нам, собственно, нужна Волынь, а об Литве мы вовсе и не хлопочем» [12].
Такие сепаратные виды на отдельные части Литовско-Русского государства со стороны поляков шли навстречу особым интересам земель-аннексов, мало дорожившим литовской государственностью, столь плохо их защищавшей и плохо обслуживавшей их экономические интересы. Опираясь на настроение подляшской и волынской шляхты, послы польского сейма стали требовать от короля - а сенаторы советовать осуществления притязаний Польши на Волынь и Подляшье, ожидая от такого шага, кроме непосредственной выгоды, подчинения своим требованиям и панов литовских: еще Збигнев Олесницкий указывал, что урезанная Литва не будет в состоянии проявлять строптивость по отношению к польскому правительству.
Притом более чем вероятным надо признать предположение, высказанное, например, Любавским, что между польскими послами шляхетскими и подляшской и волынской шляхтой состоялось предварительное соглашение. Это подтверждается теми требованиями, которые выставлены ими относительно условий присоединения этих земель. Привилей о присоединении их к короне Польской должен ввести сенаторов и послов от них в сенат и сейм, освободить обывателей их от литовских тягостей, запретить отдачу корчем и мытов евреям и изъять эти земли, когда они станут польскими, от действия конституции 1504 г. о редукции государственных имений из частных рук.
Король колебался, опасаясь разрыва с Литвой. Соглашаясь только на присоединение Подляшья, он требовал от сейма формального обязательства защищать в случае надобности подляшан от Литвы. Того же, и притом письменного, обязательства требовали и подляшские послы, опасаясь репрессий, которыми грозили за измену литовские паны-рада. Получив обещание, подляшане присягнули короне Польской и засели в польском сейме, чтобы принять участие в составлении универсала о присоединении своей области к Польше. Присягнули и местные урядники. Отказался от присяги один подканцлер литовский Волович, имевший в Подляшье крупные держания: ему разрыв Подляшья с Литвой грозил чрезмерной двойственностью положения. Паны-рада литовские ответили рассылкой военных листов, в том числе и в Подляшье, требуя выезда шляхты в посполитое рушенье под угрозой конфискации имений. 12 марта король разослал универсал о возвращении Польше Подляшья и Волыни, назначая сенаторам и послам Волынским и подляшским, если кто из них уехал, срок для возвращения на сейм. В Люблин вызывались все старосты и державцы Волыни и Подолии для присяги. Привилей обеспечивал то, чего требовали послы: освобождение от тягостей и от редукции, и был принят сеймом.
Им обещалось также, что уряды и достоинства будут даваться только местным уроженцам.
Литовское магнатство готовило сопротивление, но масса шляхетская отнеслась ко всему делу с крайним равнодушием, и сил для борьбы не было. Шляхта великого княжества Литовского удержала панов от разрыва с Польшей и настояла на отправлении послов в Люблин. 5 апреля явились эти послы: Волович и Ходкевич, Радзивил и Кишка. Они настаивали на господарской присяге хранить целость Литовско-Русского государства, на выработке проекта унии согласно с достоинством обеих стран для рассылки его на поветовые сеймики, чтобы уния по предварительном обсуждении была принята свободно на вальном литовско-русском сейме. Коронный сенат соглашался, но посольская изба возражала, опасаясь давления панов на шляхту. И громче всего возражали подляшане.
Один из их хоружих, доказывая, что нечего обращаться к сеймикам, говорил полякам:
«Сеймики там отбываются иначе, чем у вас, господа. Там приезжают на сеймики только воевода, староста да хоружий, напишут, что им вздумается, и пошлют земянину на дом, чтобы подписал; если не подпишет, его отдуют палками... там шляхта ничего не решает, одни паны что хотят, то и делают» [13].
Пусть это несомненная карикатура на сеймики литовские, проведшие в предыдущее десятилетие столько нового наперекор панам, но характерно настроение шляхетских послов, вскрывающее, что их гнало к унии.
Сейм и не дал согласия. От коронной рады литовские послы получили ответ, что поляки ждут еще 4 недели простого возвращения литвинов в Люблин.
Но Сигизмунд-Август взял на себя решить дело иначе. Он разослал от 28 апреля листы, назначая поветовые сеймики на 10 мая, со своими посланцами. Сеймики должны были прислать послов в Люблин к 30 мая. Посланцы королевские должны были изложить на сеймиках историю всего дела: как король созвал «сейм спольный» по просьбе станов Литовско-Русского государства, как станы панов и магнатов не могли согласиться на начало дела «от старых списов» и «от намов на соймах прошлых», не имея на то полномочий от братьи своей, и как паны отъехали, ничего не постановивши. Приходится потому созывать новый сейм.
Призывая на сейм, господарь выражал удивление, «иж сами добровольне просите о зуниеванье для вальки потужное и о соймы спольные для того, а гды на съем послов выправуете, замероную моц им даете и на становенье унии новый обычай», вместо того чтобы основываться на старых актах. Теперь пусть приедут послы «с зупольною моцъю становити тако коло унии, яко и спольные обороны». Ввиду напряжения отношений король обещает послам свободу и неприкосновенность [14].
Пока шло дело о новом сейме, поляки заканчивали присоединение Подляшья и Волыни. Сенаторы и магнаты, владения которых были в Подляшье, не явились. 2 мая Тышкевич потерял воеводство - оно было передано присягнувшему Кишке. Каштелянство потерял Тризна - получил его поляк Адам Косинский. То же и на Волыни. В 20-х числах мая магнаты один за другим стали присягать. Присягнул волынский воевода Чарторыйский, киевский воевода князь Вас. Острожский, луцкий староста Корецкий, князь Вишневецкий и др. Остафий Волович оговорил, что присягает, как волынский землевладелец, оставаясь подданным великого княжества. Так эта присяга, видно, вообще разумелась.
26 мая издан волынский привилей, сохранивший на Волыни действие литовского статута; кроме того, что противоречит уравнению прав волынской шляхты с польскою, дозволяется волынцам исправлять статут на сеймиках, внося исправления на коронный сейм. Официальным языком остается русский. На этом не кончилось. Поднят был вопрос о таком же возвращении Киевщины и Подолии литовской, как и Брацлавского воеводства. Брацлавщину присоединили как часть Волыни, а далее уже сенаторы и послы воеводств Брацлавского и Волынского стали особенно настаивать на присоединении Киевщины. Воевода брацлавский, князь Роман Сангушко, при присяге умолял не отделять Брацлавщины от Киевщины, с которой она связана более, чем с Волынью.
Волынцы настаивали, что для южной Руси Киев необходим, как ключ ее, форпост против татар и Москвы. Именно это значение Киева, как мы видели, вызвало возражение против его аннексии в сенате. Киевщина была присоединена на тех же условиях, как Волынь.
Когда явились на новый Люблинский сейм паны и послы литовские, дело было закончено. Панам радным оставалось спасать, что можно. Результат компромисса - акт 1 июля 1569 г. Известны основы этой Люблинской унии: 1) великое княжество Литовское и королевство Польское составляют отныне одну Речь Посполитую, одно нераздельное государственное целое; 2) у них один государь, избираемый польско-литовским сеймом, коронуемый в Кракове; 3) хотя особое избрание и посажение на великое княжество отменено, но в титуле сохраняется провозглашение его королем польским и великим князем литовским, русским, прусским, мазовецким, жмудским, киевским, волынским, подляшским и ливонским; 4) элекция вольная, так как династические права Ягеллонов перешли к короне Польской; 5) король под присягою подтверждает права и вольности обоих народов в одном привилее; 6) рада и сейм общие, отдельных литовских сеймов король созывать не будет; 7) но законы, судебные решения, права и вольности земские и привилегии отдельных лиц остаются в силе по-старому; 8) договоры и союзы с иностранными государствами заключаются не иначе, как сообща, а по делам важным и переговоры не иначе, как сообща; 9) одинаковая по весу и ценности монета; 10) свобода сельскохозяйственных продуктов шляхты и ее подданных от внутренних и внешних таможен; 11) отмена запрета приобретать имения полякам в Литве, литвинам в Польше; 12) уряды и достоинства в великом княжестве остаются без изменения; 13) редукция розданных столовых имений не распространяется на Литву, но король не будет больше их раздавать (спадковые может раздавать и полякам и литовцам, лишь бы без ущерба для военной службы) [15].
Таковы существенные пункты государственно-правового акта, превратившего, по обычному представлению, династическую унию Литвы с Польшей в унию «реальную». Но нет более сложного вопроса в теории государственного права, как учение о «соединенных государствах», а такие исторические формации, как Польско-Литовское государство, особенно трудно «догматизировать», тем более что действительные отношения плохо укладывались в формулы люблинского акта, да и сам этот акт редактирован крайне неотчетливо, бессодержательно и неопределенно.
«Акт унии, - читаем в одной из статей М. К. Любавского, - совершенный в Люблине, намечал только в общих чертах будущее положение великого княжества Литовского, многого не договаривал до конца, кое-чего не касался вовсе, так что по одному этому акту, в сущности, нельзя еще составить себе ясного и конкретного представления о том, что же принесла с собою уния 1569 г. для великого княжества, что удержало оно из прежнего исторического наследия и с какою внутреннею организациею сделалось оно неотъемлемым членом Речи Посполитой».
По идее, пересмотр унии должен был создать из двух государств одно новое целое. Такое большое дело, будь оно предпринято с достаточною содержательностью, потребовало бы значительного творчества, большой организационной работы. Но дело свелось к наспех составленному документу, не воплотившему, собственно говоря, никакой сколько-нибудь плодотворной политической идеи, а между тем постановления люблинского акта должны были стать основным законом, нерушимой конституционной хартией: никогда, ни под каким видом не должны быть они изменены ни королем и радою, ни даже станами обоих народов, но должны вечно сохраняться целыми и в полной силе!
Прежде всего акт 1569 г. внутренне противоречив. Толкуя о единой Речи Посполитой, о едином государственном теле, он сохраняет раздельные территории, для точного определения границ которых посылались комиссары, например, для точного разграничения Подляшья от великого княжества, различие административного строя и действующего права, словом, создает унию раздельных политических целых. Иначе и не могло быть не только в силу резкого различия быта и интересов Литвы и Польши, но и в силу того, что само королевство Польское не составляло политического монолита, а делилось на весьма различавшиеся по тенденциям и интересам Малую и Великую Польшу, постоянно боровшиеся за перевес и государственное влияние, да еще обросло такими «аннексами», как Пруссия, Русское воеводство, Волынь и Киевщина! Иначе и не могло быть, потому что для глубокого объединения, коренного и прочного, не было почвы в общности всех основных интересов. Это ясно сказалось на том же Люблинском сейме, как только от унии перешли к текущим делам.
Возникал ряд первостепенных вопросов для поляков - литовцы отказывались рассуждать о них, как о деле незнакомом и постороннем. Поляки предоставляли литовцам самим вырабатывать «конституции», касающиеся их дел. И работа единого коронного сейма единой Речи Посполитой оставалась механическим соединением работ литовского и польского представительства, текших двумя разными руслами. И Лаппо прав, предпочитая этот «унионный» сейм называть не его официальным термином «коронный», а иначе: «сейм польско-литовский».
При таких условиях понятно, что Люблинская уния не могла закончить историю особой литовской государственности и даже покончить с историей особого литовско-русского сейма, лишь формально, не фактически упраздненного актом унии. Он не замедлил воскреснуть, как только того потребовали внешние и внутренние условия жизни великого княжества Литовского.
Литовские магнаты в 1569 г. оплакивали «погребение и уничтожение на вечные времена вольного и независимого государства - некогда великого княжества Литовского», - как писал Радивил, воевода виленский, одному из своих корреспондентов. Великое княжество теряло свой суверенитет и во внешней политике и в делах законодательных, так как новые узаконения надо было вносить для получения ими силы закона на общий польско-литовский сейм, где их утверждал король «силою сейма» - «моцю того сейму, зверхностью нашею господарскою». Окупились ли эти уступки тою выгодой, на которую рассчитывала шляхта: усилением средств государственной обороны с облегчением тягот непосильных великого княжества? На первых порах всего ощутительнее было значительное ослабление Литвы отрезкой целых четырех воеводств, что умаляло не только военные силы, но и финансовые средства великого княжества.
Король, видимо, сознавал это нарушение целости сил, обращенных к отпору восточного врага: он предложил было в 1572 г. вознаградить великое княжество присоединением к нему Мазовию только что перед тем потерявшей свою удельную самостоятельность с прекращением линий князей Мазовецких; польские послы отвергли это предложение.
7 июля 1572 г. скончался последний Ягеллон. Предстояла первая «элекция», подвергшая новоустановленную унию серьезному испытанию, тем более что возникшие резкие раздоры между великополяками и малополяками по вопросу, кому быть «начальным человеком» в годину бескоролевья: примасу уханьскому, архиепископу гнезненскому или великому маршалку коронному Яну Фирлею. За спором этим стояла борьба севера и юга королевства из-за гегемонии в стране. В этих спорах о праве назначать срок и место избирательного сейма Литва заняла особое положение, протестуя против действий велико- и малопольских шляхетских съездов, бравших на себя назначение элекции и решение разных общегосударственных вопросов - о найме войск, обороне границ и т. п.
По смыслу унии, заявили литовцы, возможен лишь вальный сейм избирательный, которому и надлежит принять меры для безопасности государства в момент бескоролевья. В то же время литовцы возобновили требование возврата отнятых воеводств, и паны-рада, собравшись в Вильне, даже постановили, чтобы доходы с Волыни и Подляшья вносились в литовский скарб.
5 апреля 1573 г. открылся избирательный сейм под Варшавой. Литвины, отбыв свои сеймики и общий съезд в Вельске, прибыли сюда, хоть с опозданием, и поддержали кандидатуру Генриха Валуа, с тем чтобы он женился на королевне Анне Ягеллонке. Генрих и был провозглашен королем от имени Польши, великим маршалком коронным, от имени Литвы - великим маршалком литовским. На этом же сейме представлены были литовские требования: 1) вернуть Литве все южные земли; 2) созывать общие сеймы по очереди в Литве и Польше; 3) расширить состав общего сената, приняв в него тех членов, которые остались без кресел, хотя принадлежали к прежней литовской раде, т. е. князей и маршалков (всех). Поставлен был и вопрос о защите Литвы от Москвы. Элекционный сейм, отвергнув обсуждение вопросов, противоречащих унии, до приезда короля, разрешил собрать подать на войну с Москвой с земель великого княжества, но ничего не дал из средств Короны. Денежная помощь была оказана только на защиту «Инфлянт», как общего владения Литвы и Польши. Так защита великого княжества признана собственным делом литовцев, а защита Лифляндии возложена на них с польской денежной субсидией. Тем самым признано существование в Вильне особого правительства, т. е. панов-рады как носителей государственной власти в великом княжестве, хотя по унии рада одна! «Единство» Речи Посполитой осталось на бумаге.
Известно, что эта литовская рада сделала попытку иметь своего кандидата на вакантный престол: царевича Федора Ивановича, и завела об этом переговоры с Иваном Грозным. Ответ Ивана перенес вопрос на почву признания королем самого царя, т. е. подчинения польско-литовских земель Москве, на чем и оборвались сношения; литовцев не соблазняла и другая перспектива - более реальная с московской точки зрения отделения великого княжества от Польши на московскую сторону. Признав Генриха Валуа, литовские сенаторы посылают в Париж Криштофа Радивила, который отдельно от польского оратора приносит новому королю выражения литовского подданства, а затем присылает ему из Вильны особый диплом, которым великое княжество Литовское подтверждает избрание его королем Польско-Литовского государства. Трудно решить формальный вопрос, противоречили такие действия акту унии или нет, но несомненно, что толкование унии тут определенное: уния - союз двух свободных политических единиц, из которых каждая за себя решает свою судьбу в общем польсколитовском целом.
18 февраля 1574 г. прибыл Генрих Валуа в Краков, а в ночь с 28 на 29 июня убежал из краковского замка, чтобы занять французский престол. Примас созвал съезд всего государства в Варшаве. Это был чисто польский съезд, созванный не общегосударственной властью, которой представителем в отсутствие короля должен бы быть примас, а съезд, созванный по постановлению сеймиков краковского, познанского и сандомирского. Литовцы отсутствовали. Опять вскрывается основная трудность реального истолкования унии: поляки верховную государственную власть понимают как свое национальное учреждение, а смысл унии для них в праве Польши на неотделимость от нее Литвы.
Литвины ищут равенства своей доли в соединенном государстве, но такой сверхнациональной государственной власти не оказывается в момент бескоролевья, и великое княжество выступает как самостоятельная политическая единица: дело избрания нового короля по существу обращается в дело возобновления унии, так как в момент бескоролевья ее «реальность» на деле ни в чем не воплощена.
Так в 1574 г. поляки созвали свой экстренный «конвокационный» сейм для решения, как быть в столь чрезвычайных обстоятельствах. Литвины созвали свою особую «конвокацию», собравшись вооруженными близ Полоцка. В Варшаву они послали заявление, что не могут покинуть великого княжества ввиду московской опасности, и притом требовали, чтобы Варшавский сейм не делал постановлений, которые могли бы задеть права великого княжества, снесся с Литвой относительно содержания посольства во Францию, к которому присоединятся и литовские послы, не рассуждал об элекции, так как это преждевременно. По взаимному соглашению назначали Генриху срок возвращения - 12 мая 1575 г.
Во время смут или бескоролевья Польша выработала особый прием организации власти - конфедерации. Так называлась самостоятельная организация съезда, частичного и общего (сеймового), который берет на себя проведение в жизнь принятых решений, создавая, таким образом, своего рода исполнительную власть. Нормальная организация конфедерации берет на себя поддержку власти, обращаясь в рокош, если направлена против нее. Классический тип конфедерации проявляется во время бескоролевья, когда конвокационный сейм провозглашает конфедерацию генеральную, т. е. дает в руки своих органов всю полноту правительственной власти, восстановляя, таким образом, прервавшееся функционирование ее.
Литовский съезд независимо от конфедерации Варшавского сейма создает в 1574 г. свою, решая не разъезжаться, не постановив, как действовать в случае, если создавшийся правительственный кризис не разрешится возвращением Генриха: ведь было ясно, что он не вернется, и предвидеть можно было неприемлемую попытку сохранить власть через вице-короля, какого Генрих пожелает назначить.
Решили: 1) стоять за избрание эрцгерцога Эрнеста, сына императора Максимилиана, в том расчете, что он вернет Литве отнятые у нее воеводства; 2) добиваться этих земель путем заключенной конфедерации; 3) если кто из литовцев отступит от принятого решения, - подвергнется опале; 4) если избрание Эрнеста не удастся по его вине, то принять решение только сообща.
Основная задача этого постановления - обеспечить объединенное выступление всего великого княжества в общем деле, без раздробления на партии. Генрих не вернулся, и 11 мая 1575 г. собрался съезд польско-литовский в Стенжице. Этот съезд назначен был варшавской конфедерацией, принявшей также ряд мер по внутренним делам и обороне государства. Литовцы не упустили заявить, что не признают ни варшавской конфедерации, ни ее решений; эти постановления приняты без них и не могут их обязывать, как и литовские постановления не относятся к полякам. Но было необходимо найти выход, и литовцы кончили тем, что признали назначение элекции и постановление варшавской конфедерации относительно нее. Нужно ли говорить о том, что все это - политика литовских магнатов?
На съезде польская шляхта снова просила, чтобы литовская шляхта заседала вместе с нею, и снова встретила отпор со стороны панов. А когда состоялось соглашение и соединение шляхты, то на жалобы литвинов, что поляки не соблюли унии, устроив свою варшавскую конвокацию без них, то получили ответ, что приглашение литвинам на общий польско-литовский съезд в Варшаве было послано, но паны-рада литовские не известили о том шляхту великого княжества, созвав ее на особую литовскую конвокацию.
Тянуть бескоролевье было особенно тягостно для Литвы с одной, и украинских земель, с другой стороны. Москва наступала. Подолия и Волынь подверглись сильному опустошению татар. Литовцы требовали помощи Короны против Ивана и получили ответ, что во время бескоролевья государственными доходами в Польше распоряжаются сенаторы коронные, а в великом княжестве сенаторы литовские. Обе страны вынуждены действовать каждая своими средствами, а если литовские паны желают соединения всех сил и средств, пусть сдадут сенату литовские доходы! Так официальные политики польские признавали раздельность двух правительств!
Настали дни элекции. Маршалок сейма предложил литовцам подавать голоса по воеводствам. Они отказались, заявляя, что уполномочены голосовать только все вместе, от имени целого великого княжества, и высказались за Эрнеста. Так подан был не голос воеводств единого Польско-Литовского государства, а голос великого княжества Литовского.
Поляки разделились: великополяне с примасом во главе стояли за австрийского кандидата, но подменили Эрнеста самим императором Максимилианом. Его и провозгласил примас королем 12 декабря 1575 г. Но против стали вожди малопольской политики, Ян Замойский и Андрей Тенчинский. Ян Замойский на провозглашение Максимилиана ответил провозглашением королевы Анны Ягеллонки, причем шляхта избрала ей в супруги семиградского князя Стефана Батория. Чтобы достигнуть соглашения, назначили новый сейм в Андрееве на 19 января 1576 г. Но пока император принял Польскую корону и присягнул соблюдать pacta conventa. Австрийская партия в Андреев не явилась.
Тем не менее Андреевский съезд признал себя вальным сеймом, подтвердил элекцию Анны и Стефана и назначил 4 марта днем коронации и брачного венчания, выбрав в посольство к новому королю отсутствующих литовских вождей, Радивила и Ходкевича. К литвинам сейм послал уговаривать их стать на сторону Батория. Для такого изменения литовского мнения была подготовлена почва: литовцев охладило избрание вместо Эрнеста Максимилиана, а еще более отказ в помощи против Москвы, и от Ходкевича является посол в Андреев с просьбою об этой помощи, так как царь Иван уже под Ригой.
В апреле король Стефан уже приехал в Польшу, а в Гродне собрался литовский съезд, создавший новую литовскую конфедерацию ввиду «опасности государственной по причине избрания двух королей». Решили заявить полякам, что литовцы требуют обычного общего сейма в Варшаве и там будут настаивать на прекращении распри и восстановлении единства, на исправлении обид, нанесенных Литве, на согласном признании нового короля. Если же поляки будут насильно навязывать своих избранников, с нарушением вольной общей элекции, то литвинам останется только провозгласить разрушение унии, созвать свой съезд для выбора себе великого князя.
Этот ультиматум литовцы соединили с предложением Баторию отложить коронацию и обождать Варшавского сейма.
Принципиально литовцы соглашались под влиянием Ходкевича признать Батория, но старались соблюсти свое независимое значение. Но в Кракове не ждали, собрали коронационный сейм и совершили коронацию без литовцев. Послы из великого княжества прибыли уже post factum. Им оставалось только протестовать против нарушения унии избранием короля без общего участия, против титулования Стефана великим князем литовским, хотя литовцы не выбирали его своим князем и не участвовали в заключении с ним условий: «мы, - заявляли послы, - уже совершенно освобождены от уз унии с Польшей».
Но эта демонстрация проделывалась лишь для того, чтобы вольно признать Батория, чему сильно помог тактичный примирительный тон, взятый сразу новым королем.
Литовские станы собрались в Мстибогове и, выслушав посольство из Кракова, согласились признать Батория. С этим признанием отправили послов в Краков от панов-рады, от урядников и шляхты. Посольство это представило Стефану подданство Литвы и ее требования. 29 июня Баторий выдал привилей, которым утверждал пять литовских требований: 1) о порядке участия литовских сенаторов в «прибочной раде» королевской; 2) о возобновлении тех правительственных «praescriptiones» [16], которых действие приостановлено смертью СигизмундаАвгуста; 3) об амнистии противникам Батория; 4) о переходе королевских имений к великому княжеству и 5) о неприкосновенности литовской юрисдикции.
В тот же день король Стефан повторил перед литовцами присягу, принесенную раньше полякам. Остальные требования литовцев (войска в Литве под начальством литвина, также и пограничные замки; сеймы alternatim; уменьшение сил великого княжества вознаградить равносильно, чтобы могло оно в опасности обходиться без польской помощи; сохранение обычной формулы обращения к сенату и станам великого княжества; учреждение каштелянов в судовых поветах; чеканка монеты в Литве наравне с Польшей; сохранение за скарбом литовским таможенного сбора; князю слуцкому и вообще князьям - место в сейме) Стефан отложил до вального сейма, как относящиеся не к нему лично и подлежащие решению «in comitiis generalibus» [17]. Только там, устанавливая власть нового короля в великом княжестве Литовском, литовские политики сумели выдержать форму свободного признания Батория великим князем литовским, вполне отдельно от польской его коронации.
Во главе соединенного государства стал человек огромной энергии, реальный политик, быстро разобравшийся во внутренних отношениях своих новых владений. Король Стефан на первом же сейме взял необычный тон, ответив на поднявшиеся споры такими словами:
«Не в хлеву, но вольным человеком родился я, и было у меня, что есть и во что одеться, прежде чем прибыл я в эту страну. Люблю мою свободу и храню ее в целости. Королем вашим я стал волею божией вами избранный, прибыл сюда вследствие ваших просьб и настояний, и вы сами возложили корону мне на голову. Поэтому я вам настоящий король, а не король, нарисованный на картинке. Хочу царствовать и приказывать и не потерплю, чтобы кто-нибудь правил надо мной. Будьте стражами вольности вашей - это дело доброе, но я не позволю вам стать опекунами для меня и моих сенаторов. Храните вольность так, чтобы она не выродилась в своеволие».
Такой король сумел создать то, чего давно нехватало Польско-Литовскому государству: сильное, деятельное правительство.
На том же Торунском сейме 1576 г. послы великого княжества Литовского подали протестацию против станов Короны из-за «неданя обороны великому князьству Литовскому водлуг списов унии». Литовцы, ссылаясь на то, что «от станов коронных обороны жадное водле повинностей их» не имеют, а сами «в зменыненью сил своих за одештьем до Коруны певных земель и воеводств от великого княжества Литовского», слагали ответственность за гибельные последствия подобной политики поляков и просили внести эту протестацию в книги канцелярии королевской.
Баторий взял дело в свои крепкие руки. Торунский сейм не дал ему требуемых средств на войну против Гданска, не хотевшего признать его власть, ни тем более на московскую войну.
Тогда король решил пойти иным путем, обойтись без громоздкого вального сейма. Вопрос об ассигновании на военные нужды он поставил на обсуждение поветовых и воеводских сеймиков, созвав затем съезды великопольский, малопольский и мазовецкий - областные генеральные сеймики. Указав королю на необычность созыва сеймиков без последующего созыва вального сейма, эти собрания шляхты, однако, вотировали налог и назначили сборщиков.
Такой же генеральный съезд созвал Баторий после созыва поветовых сеймиков и в великом княжестве Литовском; съезд этот собрался в составе прежних литовско-русских вальных сеймов и, по предложению короля, установил податок со всех имений - господарских и духовных, княжеских и панских, шляхетских и всяких без исключения,
«чинячи сами себе и тому панству, великому князьству Литовскому оборону - на люди служебные, к употребам того самого панства, великого князьства Литовского, а не на што иного».
Назначив поветовых и главных поборцев, сейм избрал еще специальную комиссию для наблюдения, чтобы деньги расходовались исключительно на указанную цель. Эта комиссия должна будет дать отчет на ближайшем обычном генеральном сеймике литовском, который соберется перед вальным сеймом.
Эти средства были необходимы Баторию. Покончив с Гданском, он с конца 1577 г. весь отдается московской войне. Во время нее он опирается преимущественно на Литву.
Генеральный сеймик великого княжества - нечто большее, чем простое предсеймовое собрание. С ним решает король такие вопросы, как меры к охране безопасности великого княжества во время войны, как предложения московских послов, важные вопросы, о которых один из «листов» Батория выражается так, что-де их надлежит ведать станам великого княжества, «и никого больше», чем их, это «не заходит». Если то или другое формально регистрировалось на вальных сеймах, то по существу лишь регистрировалось.
Сами сеймики генеральные - это съезды особого состава; их «предсеймовый» характер выражался бы в том, что, кроме сенаторов, созывали бы только послы поветовые. На деле было иначе: съезжались «врядники», не входившие в состав сената, а также из поветов послы в большем числе, чем требовал статутовый порядок сеймованья:
«межи собою намовивши, - пишет Баторий сеймикам, - две албо три особы, албо похочете ли и больше с посродку себе братю вашу людей добрых ростропных и бачных на тот съезд у Вильни... прислали бы», чтобы они «сполне з их милостью паны радами и иншими станы, которые на он час до Вилни прибудут», «обмышлевали» «около рущеня нашего до войска и в них потребах земских».
Баторий - в великом княжестве. Тут у него много дела административного, распорядительного, и он делает его с тем, что называет «съездом», что формально есть «генеральный сеймик», а по существу - литовско-русский сейм старого типа и по составу и по задачам.
Великое княжество живет особой жизнью и имеет свое, фактически особое, правительство. На «съездах» таких Баторий утверждает привилеи Полоцкой земли, возвращенной из-под московского владычества, созывает фактические посполитые рушения в виде добровольного похода военных сил великого княжества, который формально не мог быть «посполитым рушением», так как его могли назначать только вальные сеймы, а те назначали только податки на войну. И король, назначая время для похода всех, кто на съезде «тягнуть оферовали» со всех поветов и воеводств, «варует» особым привилеем, что эта мобилизация не может рассматриваться как обязательное «рушенье» по постановлению сейма, не должна считаться нарушением «вольностей и свобод»; станы великого княжества, «не будучи повинны за поступленьем податку (взамен рушенья) на отправу войны тое», так как посполитое рушенье «водле спису унии» возможно только «за уфалою сеймовою - поспол з братьею своею паны поляки», - на этот раз двинулись вполне добровольно, «з милости своее, а не з жадное повинности». На деле же такие мобилизации совершались по призыву короля, за радою панов-радных, по добровольному решению всех станов великого княжества.
Особая организация великого княжества как носительница его особой государственности продолжала функционировать, сохраненная унией, и развиваться. На Варшавском вальном сейме 1581 г. создан главный литовский трибунал. Это важное учреждение явилось естественным следствием унии.
Носителем высшей судебной власти в великом княжестве был великий князь. К нему шла апелляция от суда панов-рады и других судов, и дел шло на личный суд короля-великого князя множество. Личный суд постепенно получил организацию судов по поручению - комиссий из сенаторов или суда маршалков, которые рассматривали и докладывали великому князю только те дела, которые почему-либо не считали возможным решить сами.
Наконец, для Литвы в эпоху Сигизмундов такой заменой личной судебной деятельности короля стали судебные собрания рады господарской - по две сессии в год. Но юридическое уничтожение особой великокняжеской власти и особой рады с утверждения унии ставило ребром вопрос о создании независимого от этих случайных форм высшего суда. И еще на Люблинском съезде 1569 г. Сигизмунд-Август заявлял, что старая судебная роль непосильна для правителя столь обширного государства и что необходимо заменить королевский суд особым высшим судом.
С этим вопросом в тесной связи другой: каким быть этому высшему суду? Единым для польско-литовского целого, как учреждению, тесно примыкающему к общей верховной власти? Это было невозможно ввиду резкой разницы законов, действовавших в обеих половинах государства. Ведь и для земель Короны пришлось создать не один, а два трибунала - рядом с коронным (т. е. польским) стал луцкий трибунал для русских земель, живших по литовскому статуту; особый судебный порядок пришлось создать и для королевской Пруссии.
Представители великого княжества на сейме вальном в Варшаве в 1579/80 г. подняли вопрос об особом главном литовском трибунале, нричем они заготовили и устав такого трибунала. Король подписал проект, но сейм закончился без публикации «конституций», и на том дело стало. Утвержден был проект сеймовой конституцией следующего (1581) года, а открыт был трибунал в 1582 г.
Организация трибунала - характерное выражение создавшегося шляхетского гминовладства. Он явился не реорганизацией королевского суда или суда панов-рады, а вырос из строя поветовых судов шляхты. Членов трибунала выбирали поветовые сеймики по два от повета ежегодно с правом переизбрания не раньше как через два года, если только данный сеймик единогласно не выскажется за сохранение полномочий своего избранника. Собрание выбранных «трибуналистов» под председательством выбранного ими из своей среды маршалка и составляет высший апелляционный суд. Его сессии отбывались по очереди в Вильне, Троках, Новгородке и Минске для поветов данного воеводства. Первоначально трибунал не имел даже особой канцелярии: его секретарем бывал земский писарь того повета, где происходила сессия, но вскоре выяснилась потребность в особом трибунальском писаре. Для Жмуди - сессия в Россиенах.
Наконец, в ту же пору идет в великом княжестве большая законодательная работа. Статут 1566 г. не мог не устареть в ряде артикулов после новшеств 1569 и следующих годов. Вопросы о «поправе» статута возникли в 1568 г. на Гродненском сейме; события 1569 г. должны были усилить эту потребность, и на Люблинском сейме назначена комиссия из двух сенаторов и по одному члену от каждого воеводства; при комиссии - «doctor juris utriusque» - ученый юрист, королевский секретарь Августин Ротундус и два писаря земские.
«Поправа», по постановлению Люблинского сейма, должна была стоять на почве унии: комиссия должна сличить литовский статут с польским и возможно ближе согласовать с этим последним литовские законы. Вознаграждается комиссия из особого податка по грошу с волоки. По мере работы отдельные поправленные артикулы представлялись на утверждение короля и вальных сеймов.
Ряд артикулов был утвержден на Варшавском сейме 1578 г. и вошел в силу грамотами из королевской канцелярии по всем воеводствам и поветам. Тот же сейм установил следующий порядок: для «поправы» созываются сеймики великого княжества, а с сеймиков «больший съезд» в том же 1578 г. в Новогрудке, а отт уда поправа должна быть представлена на ближайший коронный сейм к королевскому утверждению.
Но дело не пошло так быстро. В 1582 г. в Волковыйске был созван литовский съезд, не предсеймовый, а специальный для дел великого княжества, и он просит короля, чтобы «та поправа статута, которая ее через депутатов наших вже доканала, в занедбанье не провожона, але ижбы их милость панове-рады рачили межи собою певные особы теперь заразом обрать и при его королевской милости... той поправы ревидовать», возлагая окончательную редакцию статута на короля и его литовских сенаторов.
Но дело еще тянулось. Только в 1584 г. съехались в Вильне «их милость панове-рады и послове - ку сконченью поправы статутовые», но и то доложили королю, что «некоторых артикулов и иных речей до тогож статуту потребных» они не могут «окончить без братьи своей», без своего рода плебисцита сеймиковавшей по поветам шляхты, и просили короля послать на следующие поветовые сеймики все, что возбуждает их сомнение в проекте поправленного статута.
Больше всего смутило их предположение назначить податок по 2 гроша с волоки на прогоны послам сеймовым и на общественные здания, как «дома для зложенья книг земских». Усматривая тут наложение постоянной подати, они замечают, что это противоречит основной шляхетской привилегии, «абы вечный плат николи не был вношон на маетности и подданных», и потому они предлагают иной источник потребных средств: составить капитал взносом в течение трех лет определенного сбора и, кроме того, просить короля даровать монетный двор «зо всим начынем мынцарским» на Речь Посполитую. И «зыск с мынцы» покроет расходы на послов и другие поветовые нужды и еще много будет остатка. А средства эти авторы проекта предлагают обратить на выдачу под залог «на певных маетностях» ссуд шляхте с процентом в 2 пенязя с копы грошей в неделю вместо целого гроша и более, что взыскивают частные лица.
Учредив такой кредит, предполагалось запретить всякие иные кредитные операции в Вильне. Далее внимание съезда привлекло сохранение старых правил о ремонте и строении замков и мостов. Указывая, что эти правила устарели, съезд предлагает увеличить мыто на купцов и отчислять этот плюс в капитал на выкуп заставленных столовых имений, с тем чтобы доход с восстановленных таким путем государственных имуществ шел на поддержание и развитие укреплений по новой фортификационной системе валами вместо деревянных замков. Мосты же пусть строят и содержат землевладельцы, собирая мостовое в свою пользу. Снова поднимается вопрос о складах при таможнях для товаров, идущих за границу и т. д.
Так шла работа ряд лет до утверждения статута в 1588 г. Дело сличения и сближения литовского статута с польским заменилось переработкой его по новым требованиям житейской практики и стремлениям шляхты при участии сеймиков и генеральных съездов. Отдельные части работы утверждались и входили в силу по утверждении королей Генриха и Стефана «моцью вальных соймов». Совершенно неверно заявление И. И. Лаппо, что не только рассмотрение, но и утверждение поправ было делом «одних литовцев», если взглянуть на дело формально. По существу же коронные сеймы, конечно, не мешались в неинтересные им литовские дела.
Как же определить Люблинскую унию, то, что ею создано? Ее «реальность», формально установленная, на деле весьма сомнительна. Но деятельность Стефана Батория, как и следующих королей, создала более прочные основы этой реальности, чем люблинский акт, прежде всего в объединении сил ПольскоЛитовского государства и его внешней политики, - объединении не до отождествления, но до более прочной связи, с привлечением польских средств, финансовых и личных, на борьбу против Московского государства и татар.


[1] М. К. Любавский, Литовско-русский сейм, стр. 200; М. В. Довнар-Запольский, Польско-литовские унии на сеймах до 1569 г., М. 1897, «Труды Слав, комиссии Моек, археол. общ.», т. II.

[2] Dzialyński, Zródio pisma do dziejów unii, cześć II, odd. I; cp. M. К. Любавский, Литовско-русский сейм, стр. 635-636.

[3] Ян Тарновский говорил, что и 10 гривен не даст за Вильну, если Рига попадет в руки Москвы; St. Karwowski. Weielenie lnflant do Litwy i Polski, 1558-1561, Познань 1873.

[4] «в верность, клиентелу и покровительство».

[5] «по собственной инициативе».

[6] М. В. Довнар-Запольский, Документы Моек, архива министерства юстиции, т. I, М. 1897, стр. 482; М. К. Любавский, Литовско-русский сейм, прилож. № 70, стр. 207 и сл.

[7] Там же, стр. 209.

[8] «Дневник Люблинского сейма 1569 г. Соединение в. княжества Литовского с королевством Польским», изд. М. Кояловича, Спб. 1869, стр. 5.

[9] «унию союза и дружбы».

[10] М. К. Любавский, Литовско-русский сейм, стр, 821.

[11] «Дневник Люблинского сейма», Спб. 1869, стр. 401-403.

[12] «Дневник Люблинского сейма», Спб. 1869, стр. 117.

[13] М. К. Любавский, Литовско-русский сейм, стр. 830.

[14] М. К. Любавский, Литовско-русский сейм, прилож. № 78, стр. 220 и сл.

[15] М. К. Любавский, Литовско-русский сейм, стр. 836-837; «Volumina Legum», т. II, стр. 87-92.

[16] «предписаний».

[17] «в общих собраниях».

 
Top
[Home] [Library] [Maps] [Collections] [Memoirs] [Genealogy] [Ziemia lidzka] [Наша Cлова] [Лідскі летапісец]
Web-master: Leon
© Pawet 1999-2009
PaWetCMS® by NOX