Вярнуцца: Часть 1

Лекция 15


Аўтар: Клейн Л. С.,
Дадана: 20-06-2012,
Крыніца: Клейн Л.С. История археологической мысли. Курс лекций. Часть 1. СанкПетербург, 2005.



Культура и диффузионизм

1. Формирование понятия "культура". Для культурно-исторической археологии определяющим понятием, естественно, является " культура ". Но это не совсем то понятие, которое является фундаментальным для культурной антропологии и этнографии, да и для археологии. Тут скорее совпадение терминов, чем понятий, хотя использование одного термина для этих двух понятий не случайно. Чтобы внести ясность, проследим историю этого термина и связанных с ним понятий - "культура" и "(археологическая) культура".

Само слово "культура" (лат. cultura) долго употреблялось в смысле "обработка", "возделывание", "культивация" (от лат. colere - "обрабатывать"), причем непременно с дополнительной спецификацией: обработка чего-то (например, agricultura - "обработка почвы", cultura animi - "обработка души"). Только в конце XVII века это слово появляется в Германии без дополнения - как самостоятельная лексическая единица - и занимает место в прямой оппозиции к слову "природа": " культура" - "натура " ("натура" - от лат. nascere - "рождать", natus - "рожденный", "прирожденный", "природный") (Орнатская 1968).

Мыслители века Просвещения - Вольтер, Руссо, Гердер - выступили с критикой современного им общества, современного образа жизни и с апологией нового образа мышления. Они задумались над тем, как исторически сложилось всё это противоречивое скопление достижений и недостатков и каков должен быть путь их исправления. Понадобилось проследить движение человечества от "естественного" состояния к "цивилизованному", и возникла потребность в парных понятиях, которые бы выразили эту оппозицию. Отказавшись видеть причины исторических сдвигов в деяниях властелинов или в божьей воле, эти мыслители возложили надежды на распространение свободомыслия, на просвещение народа. Поэтому в возникшей оппозиции "культура" понималась как обработка природного ума, образованность всей совокупности членов общества, "вторая природа" (по Гердеру).

Немецкая классическая философия первой половины XIX века развила эту концепцию, расширив круг явлений, охватываемых понятием "культура": по Канту, это и организация совместной жизни в обществе, обуздание животного эгоизма, чувство долга, мораль. Все они достигаются индивидуальным самовоспитанием цивилизованного человека, а оно связано с самопознанием и есть дело разума. Разум же дан человеку не от природы, а свыше. Средоточие культуры, по Канту, - цивилизованный индивид, личность, а суть культуры - априорные истины, познание которых составляет важнейшую проблему и неотделимо от сути культуры.

Сочетание реакции на Великую французскую буржуазную революцию с антинаполеоновским национально-освободительным движением в Европе породило внутренне противоречивую генерацию немецких романтиков . Они поставили над сознанием индивида биологически (расово) обусловленный " народный дух " (Volksgeist), в котором видели ключ к объяснению и обоснованию национального единства и преемственности национальных традиций. Понятие культуры для них стало внешним (проявляющимся в единстве стиля) выражением национального духа и средством оформления и фиксации этого единства. "Культура (вообще)" расчленилась на "(национальные) культуры" и выступила лишь как их сумма.

Если у Канта источником культуры был априорно заданный индивиду разум, а у романтиков - надындивидуальный национальный дух, то у Гегеля на этом месте выступает предельно обобщенный объективный дух, проявляющийся в логике истории, сосредоточенный во благе государства и познаваемый абстрактным мышлением. Но он существует вне зависимости от познающего субъекта. Признавая самоценность культуры в развитии всеобщего абстрактного мышления, Гегель связывает это абстрагирование с разложением конкретного на особенности, с разделением труда в обществе, со специализацией в потребностях. Способность ограничивать себя в труде и потреблении отличает цивилизованного человека от животных, образует условие включения его в общественную связь и характеризует культуру, по Гегелю.

Под влиянием романтиков и отчасти Гегеля оформилась " немецкая историческая школа " (Савиньи, Нибур, Ранке и др.). В условиях растущей агрессивности немецкого юнкерства (помещиков) и буржуазии Германии историческая школа представила исторической целью объективного духа благо Германского государства и развила идею предопределенной национальным духом неравноценности народов - о народах "активных" и "пассивных", "исторических" и "неисторических". Одни, де, способны самостоятельно развить высокую культуру (Kulturvölker), другие осуждены оставаться на низком уровне, в естественном состоянии (Naturvölker). Так понятие культуры было использовано для сортировки народов на "высшие" и "низшие" и соответственно сузилось, исключив бесписьменные народы.

Бесписьменные народы трактовались как "неисторические", а все первобытные - как "доисторические". История начиналась для этих ученых с введения письменности - не только потому, что считалась уделом лишь "культурных народов", но и потому, что эти ученые не доверяли устной традиции и отказывались для этого времени от оценок и обобщений, ограничивая историю изложением событий, освещенных в письменных источниках, особенно в документах. В конкретной методике немецкая историческая школа придерживалась наивного эмпиризма. Вот почему представители этого направления сводили определение культуры к бессистемному перечню ее эмпирически наблюдаемых компонентов. В рамках исторической школы был выполнен первый крупный обобщающий труд о культурах - многотомное издание Клемма (1843 - 1852).


2. Понятие "культура" у эволюционистов и в антропогеографии . Этот труд оказал большое влияние на лидера этнографического (культур-антропологического) эволюционизма 60-х - 70-х годов XIX века Эдварда Тайлора и передал эволюционистам, выступавшим под знаменем позитивизма, эмпирически-описательное определение культуры.

Вот показательное пояснение Тайлора: "Точно так же, как каталог всех видов растений и животных известной местности дает нам представление о ее флоре и фауне, так полный перечень явлений, составляющий общую принадлежность жизни известного народа, суммирует то целое, которое мы называем культурой" (Тайлор 1989: 23). Однако Тайлор не ограничился перечнем. Говоря о его дескриптивном подходе, часто цитируют его определение культуры, состоящее из перечня категорий, составляющих культуру, но не замечают, что он этим перечнем не ограничился. Вот его определение, с которого начинается его книга "Первобытная культура": "Культура, или цивилизация, в широком этнографическом смысле слагается в своем целом из знаний, верований, искусства, нравственности, законов, обычаев и некоторых других способностей и привычек…", а дальше следует очень существенная спецификация: "усвоенных человеком как членом общества" (Тайлор 1989: 18). То есть все эти категории характеризуют культуру лишь в том смысле, что они восприняты отдельным человеком из общей сокровищницы общества посредством обучения и воспитания. Они не даны человеку от природы. Так что Тайлор не так уж прост.

Но эта характеристика культуры была уже у его предшественников. Между тем у эволюционистов понятие изменилось. Ученые немецкой исторической школы понимали исторический процесс как ряд постепенных изменений и отстаивали преемственность, традиционность и постепенность. Противопоставляя это духу революций, они не принимали идеи закономерного прогресса, трансформации одного в другое и единства человечества. Эволюционисты же, питаемые идеологией восходившей буржуазии, как раз эти идеи и добавили к представлению о постепенном изменении в истории. Соответственно все народы расположились у них на ступенях единой лестницы эволюции, деление на Kulturvölker и Naturvölker утратило силу, и понятие культуры расширилось, охватив как письменные, так и бесписьменные народы, как современные, так и древнейшие, а слово "доистория" ("преистория") утратило свой уничижительный оттенок. Это не препятствовало эволюционистам смотреть сверху на народы, застрявшие на низших ступенях лестницы, но всё же мысль "и мы такими были" удерживала от полного отчуждения. "(Глобальная) культура" стала главным объектом исследования и выступила на каждом уровне своего развития как обобщение и усреднение "(частных) культур" этого уровня. Описать, суммировать, обобщить, усреднить, вывести законы развития - этого казалось достаточно, чтобы адекватно представить и понять мир культуры. Так было для эволюционистов Англии, Франции и Америки.

Но на европейском континенте оптимистические перспективы буржуазного развития вскоре после франко-прусской войны и Парижской Коммуны затянулись туманом и грозовыми тучами. "Объективный дух" Гегеля, представ в обличии всесильной государственной машины Германской империи, оттолкнул от себя индивидуалистически настроенных буржуазных либералов. Угрожающий рост рабочего движения отшатнул буржуазных мыслителей от идеи прогресса и от веры в исторические закономерности. А это вместе с усложнением перспектив выдвинуло на первый план специфику и трудности познания социокультурных явлений.

Эти тенденции сказались в двух течениях, определявших развитие представлений о культуре в последние десятилетия XIX века и первые десятилетия ХХ века, - неокантианстве и неоромантизме .

Неокантианцы баденской школы (Риккерт и Виндельбанд) развили учение об уникальности каждого события человеческой истории, исходя из чего выдвинули индивидуалистический метод и идиографическое понимание задач исторического познания (идиографическое - не от слова "идея", а от слова "идиом" - специфическая особенность) - в противовес номотетическим (нацеленным на выявление законов) задачам естествознания и некоторых социальных наук. Неокантианское представление о культуре служило целям размежевания научных методик - естествоведческой и гуманитарной. Природный объект, с точки зрения неокантианцев, получает культурный смысл лишь как социально значимое явление, как носитель общественного отношения, средство связи между конкретными людьми. Культура, по Риккерту, и есть сфера индивидуальных значений, ценностей. Это определение "культуры (вообще)".

Неокантианец Кассирер ( марбургская школа ) отделил эти значения от реалий. Человек, по Кассиреру, создал собственный идеальный мир - систему символов, призванных облегчить мышление о мире. Но эта система произвольно созданных символов одновременно отделяет человека от практического мира, заслоняя действительность от разума. Культура и есть искусственная, условная, символическая вселенная, в которой живет человек. Она получает свою специфику не от материала, использованного для построения символов, а от их формы.

Романтические традиции немецкой исторической школы, отброшенные эволюционистами, были подхвачены современной эволюционизму " антропогеографией " Ф. Ратцеля, из которой в конце XIX - начале ХХ века, подавив идею прогресса и единства человечества, выросли обширные течения миграционизма, шире - диффузионизма и отчасти - энвайронментализма. "Культура" (вообще)" в этой среде не вернула свой утраченный реальный смысл. Исследования свелись к прослеживанию территориальных, генетических и контактных соотношений народов, к оценке их роли в конкретной истории. В плане культурной истории это означало сопоставлять локальные культуры, определять их этнический характер, их связи и соотношения с расовыми и политическими общностями.


3. Культура у диффузионистов . Националистически настроенные миграционисты рассматривали национальную (этническую) культуру как выражение национального духа и, следовательно, как результат и одновременно средство национальной интеграции. Культура для них выступала как накопитель и передатчик традиционных форм творчества и бытия. Это означало распространение понятия культуры на все сферы творчества народа, включая материальную: устройство жилища, утварь и т. п. Кроме того, отсюда убеждение в стилистической однородности каждой культуры, в том, что возможно опознать культуру по любому ее элементу. Отсюда также внимание к нормативной функции культуры.

Диффузионистам иного плана, более предпочитающим трансмиссию , влияния и заимствования, чем миграцию, такое понимание культуры как цельной сущности не годилось: им ведь нужно было прослеживать контакты между культурами, влияния, передвижение идей. Об исконном единстве и однородности культуры не могло быть и речи. Каждая культура оказывалась механической, весьма разнородной суммой явлений, унаследованных из традиции и воспринятых у соседей - "вещью из лоскутков и клочьев", по выражению Лоуи ("a thing of shreds and patches" (Lowie 1921: 441).

В большой мере этот подход связан с неокантианским представлением об уникальности каждого события истории, его специфичности. Однако неокантианское понимание культуры здесь приспособлено к нуждам трансмиссионизма. В чистом виде неокантианское (баденской школы) представление о "культуре (вообще)" отличало ее от природных явлений как сферу ценностей, значений, налагаемых на объекты людьми в процессе общения и создающих неповторимые сочетания. Диффузионисты же на этой основе создали представление о "(частной) культуре" как механической сумме таких значений, таких ценностей.

Но в центре внимания оказалась у них не "культура (вообще)" и даже не "(частная) культура", а отдельное конкретное культурное явление (тот или иной обычай, тот или иной вид оружия или украшения и т. п.) и его распространение из первоначального очага, его продвижение из культуры в культуру, его индивидуальная судьба.

Коль скоро всё приходит в локальную культуру извне, из других культур, индивиды и общества выступают носителями культуры, но не ее творцами. А поскольку передача вещей сама по себе (импорты) еще не поддерживает традицию и не реализует влияния, если не происходит усвоение идей, именно идеи и объявляются составом культуры, а вещи в нее не входят. Для этих исследователей культура - это не совокупность вещей, а совокупность норм.


4. Археологическая культура. Но то понятие культуры, которое сложилось в археологии, - "(археологическая) культура" - это опять же иное понятие, обозначенное тем же термином. Как произошел сдвиг, понятно. С расширением употребительности слова "культура" практические потребности стали подталкивать к его спецификации и дифференциации. Появились понятия и термины "духовная культура" и как его антонимы - "физическая культура" (это понятие закрепилось за совершенствованием телесных свойств) и "материальная культура".

Многие ученые XIX века (Лаббок, Вирхов, Шмидт и др.) занимались изучением культуры и по этнографическим и по археологическим материалам, а в археологии непосредственным предметом изучения является как раз материальная культура, хотя и не точно она. Многие археологи не мыслили себе иного использования археологии, кроме как для написания истории, а Софус Мюллер прямо уточнял - истории культуры. Они искали в археологических материалах, в их группировке, соответствия тем культурам, которые культур-антропологи отмечали в живом обиходе: эволюционисты - глобальным культурам каждого периода, культурам-эпохам, диффузионисты - локальным культурам, культурам народов, этническим культурам.

С другой стороны независимо от этой потребности в археологическом материале по мере его накопления намечалась типологическая группировка, во-первых, по типолого-хронологическим показателям (периодизация), во-вторых, территориального плана. Это были результаты чисто классификационного порядка, типологического порядка (не будем сейчас разбираться в тонкостях различия типологии от классификации), словом, это были результаты формальной, в значительной мере морфологической процедуры группировки. Насколько полученные в ней территориально-морфологические общности близки живым культурам, и при каких условиях близки или даже соответствуют, это особый вопрос. Нужно было присвоить им какие-то термины, и можно было подобрать эти термины свободно, новые, без груза старого применения в близких отраслях. Их иногда и подбирали - "фация", "индустрия", "технокомплекс". Тогда можно было бы сначала выделять такие общности, а уж потом ставить вопрос о степени их близости или даже соответствия живым культурам.

Но понятие "материальная культура" очень близко по содержанию к тому, чем занимаются археологи, хотя и не совсем совпадает с совокупным археологическим объектом: то, чем занимаются археологи, отличается от материальной культуры неполнотой и порчей от времени (ископаемостью, археологизацией). Поэтому всё чаще в наименовании своих блоков материала археологи использовали слово "культура", и это приобретало для них особую привлекательность: ближе к желанной цели интерпретации. Вирхов стал называть эти общности "культурными типусами" или просто "типусами", Мортилье говорил не только об "индустриях", но и о "цивилизациях" (а во Франции термин "цивилизация", происходящий от лат. civis "город", очень близок термину "культура"). Косинна в 1895 г. заговорил о "культурных провинциях", "культурных группах", а то и просто "культурах" (по крайней мере, с 1911 г.). Но еще в 1860-х и 1871 норвежский археолог Олоф Риг (Olof Rygh) рассуждал о двух народах и культурах каменного века в Норвегии. В 1884 г. знаменитый историк античного мира Эдуард Мейер писал в своей "Истории древнего мира" о культурах греческой, троянской и микенской, а Шлиман применял для них на французский манер (он же учился археологии во Франции) термин "цивилизации". Альфред Гётце в 1891 г. выявлял неолитические культуры линейно-ленточной керамики, шнуровой керамики и другие. Хвойко в 1901 г. назвал открытую им новую группу памятников трипольской культурой, А. А. Спицын в 1905 г. заговорил о фатьяновской культуре. Словом, к началу ХХ века термин "культуры" стал общепринятым в археологии.

Так в археологии "(археологическими) культурами" стали просто совокупности схожих памятников и типов вещей, распространенные на определенных, нередко сплошных, территориях и отличающиеся от других таких общностей. Разумеется, на них стали переноситься те особенности, которые вырабатывались применительно к живым культурам, исходя из тех или иных методических позиций. Скажем, понимание культуры, исходящее из веры в "национальный дух", требовало единства всех формальных элементов культуры, одностильности всех вещей, а признания ведущей роли влияний и заимствований, соответственно представление об образовании "из лоскутков и клочьев" - совсем наоборот. Нормативное понимание вообще не признавало выявляемую археологами общность культурой: это ведь только вещи, отражение норм и идей, составляющих культуру.

И "культура" и "археологическая культура" переживали еще много смысловых трансформаций и перемен значения, но это уже в дальнейшей истории.


5. Диффузионизм как течение. Культурно-историческая археология и культурно-исторические школы - это общее обозначение той научной среды, в которой проявлялось влияние "Антропогеографии" и в которой властителем дум был Вирхов. Это обозначение отражало предмет преимущественного внимания ученых - культуры и их связи. Но ведущая объяснительная концепция этой среды требовала другого обозначения, которое бы выражало отношение этих ученых к "проклятому вопросу" археологии - вопросу о причинах смены культур в историческом процессе.

Гораздо более употребителен для обозначения всей концепции термин "диффузионизм", хотя ранние представители концепции пользовались им редко и свою позицию им не обозначали. Происходит он от латинского слова " диффузия " - распространение, растекание, расплывание, рассеивание. Термин этот первоначально применялся в естествознании, где он обозначал распространение жидкости или газа большой концентрации сквозь мембрану в такую же среду с меньшей насыщенностью. Эллиот Смит, медик по образованию, перенес этот термин на культурные процессы. Смит и Перри обозначили им распространение культурных элементов из более высокой египетской культуры на все остальные, причем средства распространения мыслились разные - как миграции, так и влияния. С этих пор историки культуры (также этнологи и особенно археологи) стали обозначать этим термином распространение некоего культурного явления или комплекса явлений из одного центра в другие.

Понятие диффузии часто упоминали эволюционисты, потому что оно объясняло и обусловливало родство сходных явлений, гомологию , то, что эволюционисты часто отвергали, отстаивая нечто противоположное - конвергенцию, схождение разнородных культурных явлений. Конвергенция - это независимое происхождение схожих явлений, их сходство в силу действия единства человеческой природы, человеческой психики и действия одних и тех же закономерностей в схожих природных условиях. Эволюционисты не отвергали родство и образующую родство диффузию, они лишь придавали им подчиненное значение. Прогресс достигался не ими. У эволюционистов, по выражению Р. Лоуи, "эволюция возлежала мирно бок о бок с диффузией" (Lowie 1937). Ее признавал Тайлор, у археологов даже трудно разобрать, эволюционист Монтелиус или диффузионист. Даже тяготеющий к эволюционизму Бастиан много говорит о диффузии. А Маретт написал целую книгу "Диффузия культуры" (1927, Diffusion of culture) - правда, уже в период кризиса эволюционизма, даже в самом конце этого периода, и направленную против гипердиффузионистов.

Когда же диффузии придается определяющее значение в истории и диффузию начинают использовать как преимущественный способ объяснения сходств между явлениями разных мест, налицо диффузионизм . То есть диффузионизм - не признание диффузии, а ее абсолютизация (White 1945). Главная догма диффузионизма заключается в убеждении, что схожим культурным явлениям нельзя приписывать независимое происхождение. Нельзя потому, что поведение людей неподвластно какой-либо сильной детерминации социальными законами, обстоятельства слишком своеобразны, и если сходство налицо, то это надо объяснять контактом, родством. Вера в подражательность человеческой натуры также способствовала затем развитию этого течения. Именно это течение и вошло в жизнь с "Антропогеографией" Ратцеля.

С термином "диффузионизм" связано три несообразности в обиходной археологической и этнологической терминологии.

1. Диффузионизм, миграционизм, трансмиссионизм. Первая несообразность касается разграничения и соподчинения этих -измов.

Поскольку постепенно диффузионисты стали склоняться к мысли, что главным средством диффузии были влияния и заимствования, а не миграции, сам термин "диффузионизм" у многих закрепился именно за таким распространением. Поэтому он стал, особенно у археологов, противопоставляться термину "миграционизм". То есть миграционизм и диффузионизм стали рассматриваться как равнопорядковые понятия, как обозначения двух смежных течений (например, Adams 1968; Hachmann 1987: 188). В то же время определение диффузионизма остается прежним и связывается с диффузией. А диффузия, по первоначальному смыслу этого термина в археологии, может осуществляться двумя разными способами - миграцией населения и передачей (трансмиссией) идей - влияниями и заимствованиями (рис. 1). Каждый из этих способов абсолютизировался, стало быть, реализовались в истории и миграционизм и трансмиссионизм . Но последнего термина не было в историографии. Отсутствие этого термина и приводило к сбивчивости в распределении ученых по школам и к двусмысленности термина "диффузионизм" (получался диффузионизм в широком и в узком смыслах). Диффузионизм есть общее понятие, а миграционизм и трансмиссионизм - это его две разновидности (рис. 2, верхняя схема).

Каждый из этих подвидов диффузионизма характеризуется собственной спецификацией главной догмы диффузионизма. В миграционизме признается родство, общее происхождение схожих культурных явлений из разных мест, и оно мотивируется тем, что культурные особенности зависят от неотъемлемого "народного духа" или биологической природы человеческих групп. Миграционисты ссылаются и на ограниченность природных коммуникаций. В трансмиссионизме как раз эти коммуникации признаются весьма интенсивными, а человеческая тяга к подражанию - гораздо более сильной и распространенной, чем творческие способности.

2. Теории влияний и прочего. Вторая терминологическая несообразность касается обычной практики раскрывать каждый из этих -измов описательными выражениями со словом "теория": "теория миграций", "теория диффузии", "теория влияний и заимствований" и т. д. Подразумевается, что, скажем, "теория миграции" и "миграционизм" - это одно и тоже, соответственно "теория диффузии" и т. д. Такая подмена терминов недопустима. Диффузия, миграция, трансмиссия - всё это реальные процессы, отложившиеся в материале, так же, как эволюция, конвергенция и т. п. Изучение их сопряжено с трудностями, нужны методы и критерии их опознания, стало быть, изучение их нуждается в теоретической разработке. Нужны теории миграции, трансмиссии, диффузии, эволюции (Rowe 1966; Burton-Brown 1967; Shennan 1995).

Так, шведский географ Торстен Егерстранд (T. Hägertstrand, род. 1916) из Лунда прославился разработкой именно теории миграций и диффузии - их параметров и характеристик вообще. Это соотношения между процессами и расстояниями, скорость и характер распространения инновации, способы картографирования. Он выделил типы диффузии, этапы диффузии - первичная стадия, стадия собственно диффузии, стадия сгущения, стадия насыщения. Его книги - "Продвижение волн инновации" (1952, The propagation of innovation waves), "Протекание диффузии с хорологической точки зрения" (1953 на шведском, англ. перев. Innovation diffusion as a spatial process, 1968).

Правда, исторически сложилось так, что каждая из этих теорий особенно интенсивно разрабатывалась определенной научной школой, абсолютизировалась ею, становилась ее знаменем и основой одностороннего гиперболизированного учения. Эти доктрины и выдвигающие их научные течения обычно обозначаются как -измы: эволюционизм, диффузионизм и т. д. Но это не должно служить поводом к отождествлению той или иной теории с абсолютизирующим ее течением и соответствующей школой. Ведь тогда критическое отношение к крайностям такого -изма неизбежно будет перенесено на монополизированный этой школой раздел теории и затормозит его разработку, да и положительные наработки данного -изма ускользнут от внимания. Так не раз и бывало. Вспомним гонения на миграцию и диффузию в советской науке, неприятие миграционных построений в западной науке последних десятилетий (Adams et al. 1978), забвение реальных достижений миграционистов или диффузионистов.

3. Центростремительность и центробежность. Третья несообразность заключается в том, что в историографии терминологически сравнительно четко выражено разделение диффузионизма по средствам осуществления диффузии - деление на миграционизм и трансмиссионизм (или узкий диффузионизм в старом обозначении). А на деле здесь-то как раз граница нечеткая, размытая, с плавными переходами и разными сочетаниями. Ратцель и Фробениус - скорее миграционисты, Гребнер - диффузионист широкого профиля, Эллиот Смит в ранних работах отводил больше места миграции, в более поздних - больше трансмиссии, но во всех он диффузионист.

Зато в историографии совершенно не выражено терминологически другое, гораздо более резкое разделение диффузионизма - по территориальным конфигурациям движений. А между тем, оно имеет большое значение для историографии, так как во многом зависит от идеологии. Оно тесно связано с социально обусловленным выбором моделей для реконструкции и сильно сказывается на политической актуализации концепций.

Две основные конфигурации диффузии служат идейными затравками всех школ диффузионизма и позволяют разграничить два направления как в миграционизме, так и в трансмиссионизме (рис. 2, нижние схемы).

По одной схеме, направленность диффузионных движений не детерминирована, они могут проходить в любых направлениях, могут исходить из разных очагов. Постулируется, что каждое изобретение (или сочетание изобретений) сделано лишь однажды и распространяется из этого очага во все остальные места своего ареала, как и положено по догме диффузионизма, но каждый такой пункт может оказаться в любом месте, в ином по отношению к другим - их совпадение возможно, но не обязательно. Это полицентрический диффузионизм . Когда этот подход прилагают к изучению культурной истории одной страны или одного района, то дело обычно сводится к тому, что каждому (или почти каждому) явлению в культуре этой страны или этого района подыскивают истоки где-либо вне этой территории. С разных сторон миграции и влияния то и дело направляются в этот очаг, как бы сбегаются в середину. Полицентрический диффузионизм выступает в этом случае как центростремительный диффузионизм .

По другой схеме, диффузионные движения строго организованы, направляются из одного центра ( моноцентрический диффузионизм ) и расходятся из него во все стороны ( центробежный диффузионизм ) или вводятся в одно русло ( однонаправленный диффузионизм ). Естественно, что моноцентрический диффузионизм часто предстает как центробежный: его сторонники обычно из числа тех, кто сосредоточил свои усилия на изучении страны, признаваемой исходным центром диффузии. Такие концепции получают названия типа: "египтоцентризм", "шумероцентризм" или "панвавилонизм", "пангерманизм".

Страну, принимаемую за исходный центр всех культурных благ, сторонники этих концепций исключают из обычного диффузионного объяснения инноваций. Здесь всё возникает самостоятельно, автохтонно, и по отношению к данной стране диффузионизм этого типа оборачивается своей противоположностью - автохтнизмом . Так, Коссинну у нас принято трактовать как крайнего миграциониста, но в Германии-то его называли крайним автохтонистом!


6. Диффузионизм и политика. Как можно заметить, многие из тех, кто инициировал географический подход к культурным проблемам, оказались врачами; они обратились к антропологии от медицины или зоологии: Ратцель (аптекарь, затем зоолог), Вирхов со всеми его помощниками, как увидим далее, Риверс со всеми его сторонниками (Хэддон, Селигмен и др.), Эллиот Смит. Что в это время и в этом регионе вовлекало как раз этих людей в культурную антропологию? Полагаю, что это видно лучше всего у Вагнера, Ратцеля и Вирхова. Для них существовала очевидная параллель между биологической и культурной деятельностью человека - как для эволюционистов. Это был позитивистский взгляд. Они стремились получить ответ на те же проблемы, которые занимали эволюционистов, но исходя из другого мировоззрения. Они принимали дарвиновскую эволюцию, но не любили ее. В движениях народов как биологических единиц и (по аналогии) в движениях их творений (включая идеи) они искали источник изменений в культурах и основу формирования культур.

Многие из этих самых людей втянулись в политику: Вирхов, Риверс и Шмидт. Политические идеи, осознанно или нет, направляли выбор их ученых концепций.

Часто ученые придерживались полицентрического (центростремительного) диффузионизма - все движения направлялись извне в страну. Политического звучания такая трактовка имела мало, разве что подчеркивала смешанность культуры, отвечая либеральным взглядам. Иногда с помощью такого вынесения за границу источника власти и могущества делался намек на традиционную неспособность местного населения справиться самому со своими проблемами - это было на руку аристократическому слою, особенно его иностранным фракциям. Гораздо больше политики было сопряжено с моноцентрическим диффузионизмом.

В центрально-европейских странах, где остро стоял вопрос о территориях и этнических взаимоотношениях, моноцентрический диффузионизм вторгался в эти споры и обращался больше к миграциям - приобретал форму центробежного миграционизма . Исконность обитания как бы обосновывала "исторические права" на спорные земли, а древние завоевания создавали прецедент и вместе со ссылками на чистоту и несмешанность, а также на древнюю высоту культуры давали повод для притязаний на старшинство между народами. Националистически настроенные ученые этих стран помещали древний исходный центр в своей стране, а окрестные территории оказывались сферой притязаний. Особенно этим отличались немецкие археологи и физические антропологи - Коссинна, Шухардт, Гюнтер ( германоцентризм ).

Западноевропейские народы (англосаксы и романцы) не имели в новейшей истории таких территориальных притязаний. Их идеологи притязали лишь на приоритет своих народов в наследовании доминирующей роли (и вообще в культурном наследии) средиземноморских цивилизаций древности - римской, греческой, иудео-христианской и других восточных. Не имея возможности помещать диффузионный центр реалистично в свои страны (ну, нет ничего подходящего в фактах), они помещали такой центр далеко на восток, например в Египет. Столь дальнее размещение центра их не смущало: это всё же их общий обширный культурно-исторический регион, более того - сфера их нынешнего доминирования. В нем действуют всё те же диффузионные процессы, раньше центр их помещался на юго-востоке, ныне центр сместился к северо-западу, всё нормально.

Но раз центр размещен так далеко, а народы на всем пути очень разнородные, реконструировать миграции нереалистично. Главным средством диффузии тут оказываются влияния и заимствования, а диффузионизм (он проявляется и в археологии и в истории культуры) сводится к моноцентрическому трансмиссионизму . Таким и оказался " египтоцентризм ".

Идеологические соображения, подспудно или открыто стоявшие за диффузионистскими течениями, далеко не всегда раскрывались так прямолинейно и просто. Англичане были не единственными, помещавшими центр мировой культуры на Востоке. Немцы имели там и свои предпочтения.

Для самой науки не политическое звучание антропологических -измов имеет реальную важность, а нечто противоположное: средства, которые они разрабатывали для доказательства выводов, выдвигавшихся в русле концепции, были эти выводы желанны или нет.


7. Миграции в системе диффузионизма. Основоположник антропогеографии Ратцель, так же как и его вдохновитель Вагнер и ученик Фробениус, говоря о локальности культур и их передвижении, имели в виду в основном их перенос движущимся населением, то есть миграции населения: "у культур нет ног". Для них, равно как и для Флиндерса Питри, Артура Эванса, Брейля, Косинны, которых мы называем миграционистами, миграция была стандартным объяснением культурных сходств и ответом на загадку происхождения того или иного культурного новшества.

Нетрудно заметить, что миграционные объяснения зародились не в археологии, а пришли в нее из смежных наук, прежде всего из биологии и антропологии. Мориц Вагнер, классицист по образованию, получил свою идею миграций из дарвинистской биологии . В ней подразумевается, что размножение, конкуренция в поисках пищи (а часто также опустошение занятых ареалов) и борьба за выживание порождали тягу к освоению всё новых территорий и соответственно к миграциям, и это был естественный путь развития. Так происходило расселение любого вида. В процессе такого развития происходила дивергенция, а затем и филиация вида, появление новых видов, и они также вынуждены были осваивать новые ниши и новые территории.

Этому естественному закону был подчинен и человек как вид. Он заселил из первоначального очага широкие территории и стремился заселить всё новые земли. Физическая антропология включилась в изучение этого процесса и в своем специальном разделе (как палеоантропология ) стала прослеживать расселение человеческих рас, во всё более и более дробном разделении, и их борьбу на археологических картах. Разумеется, коль скоро борьба, то сразу же встал вопрос и о биологическом превосходстве одних рас над другими. Для англосаксонского мира это был, прежде всего, вопрос о превосходстве белой расы над черной и красной (над неграми и индейцами), превосходстве, которое бы оправдывало колониальное завоевание и эксплуатацию территорий, заселенных "цветными". Тут пригодилась и теория эволюции - в частности полигенизм , учение о происхождении разных рас от разных видов обезьян. Видным полигенистом в Англии был Хант (Hunt). Но и моногенистский вариант не исключал расистских выводов. Пригодилось спенсерианство - так наз. "социальный дарвинизм", то есть учение о выживании наиболее успешных рас, дающих всё более прогрессирующее потомство. А отстали те, которые оказались по тем или иным причинам биологически неприспособленными. Это уже применимо и к сравнению разных подразделений внутри белой расы.

Но более интенсивно занялись таким сравнением идеологи немецких правящих кругов, поскольку, выйдя позже других на арену мировой империалистической политики, немцы (в лице их правителей) чувствовали себя обделенными и имели претензии к своим европейским соседям. Их поэтому интересовала такая теория, которая бы обосновывала их превосходство над соседями и, следовательно, право на лидерство и господство.


8. Расовая теория. По прихоти истории, доктрина о превосходстве нордической расы появилась впервые не в Германии, а во Франции. Задолго до революции граф де Булэнвилье (Boulainvillier) первым (1727) додумался до идеи, что господствующий слой Франции происходит от германского племени франков, а низы - от завоеванного теми галло-романского и кельтского населения. Выведение знати от иностранных корней всегда и везде тешило ее самолюбие. Граф Артюр де Гобино (Arthur de Gobineau, 1816 - 1882, рис. 3) в середине XIX в., расширив эту идею, объявил в своем "Рассуждении о неравенстве человеческих рас", что не только Франция, но и весь мир обязаны всеми культурными достижениями арийской расе, которая вторглась из Азии и оставила в белокурых европейцах своих самых чистых представителей. Кстати, немцев он таковыми не считал, а евреев ценил высоко. Приноравливая учение уже именно к немцам, его всячески популяризировал в Германии друг Гобино композитор Рихард Вагнер (Richard Wagner, 1913 - 1883, рис. 4), основавший вместе с Г. Шеманом в 1894 г. даже специальное общество - "Объединение Гобино" (Gobineau Vereinigung). Черпая свое вдохновение для музыкального творчества в образах древнегерманской мифологии, Вагнер в своих политических писаниях разжигал агрессивные и националистические инстинкты, особо подчеркивая, между прочим, антисемитский акцент. Рассорившись со своим бывшим покровителем композитором Мейербером, он перенес свою ненависть на всех евреев.

Однако всё это оставалось на уровне дилетантских наблюдений и "рассуждений" со ссылками главным образом на облик выдающихся индивидов и древние изображения. Чисто антропологические исследования не давали не только подтверждений расовой теории, но и надежды на возможность таковых. Рудольф Вирхов, десятки лет трудившийся над задачей опознать древние взаимоотношения и передвижения народов в распределении их расовых типов (по древним черепам и современным измерениям), примерно к 1890 г. отчаялся и отказался от этих попыток: расы не удавалось связать с этносами. Группа антропологов (Пенка, Вильзер, Аммон) выдвинула еще в конце XIX века догадку о единстве и скандинавском происхождении расового типа "индогерманцев", но обоснования были дилетантскими. В немецкой науке, с ее традиционным культом обстоятельности и фундаментальности, эти неудачи не могли остаться без последствий - расовая теория претерпела известную трансформацию.

Англичанин Хустон Стюарт Чемберлен (Houston Stuart Chamberlain, 1855 - 1927, рис. 5), пасынок Вагнера, стал автором первого немецкого труда о культуртрегерской роли германцев в истории, вышедшего в 1899 г. под названием "Основания девятнадцатого века". Чемберлен придал расизму мистический характер, ослабив биологическую сторону: для него, англичанина, важно не тело, а дух. "Кто своими делами проявит себя германцем, тот германец, какова бы ни была его родословная". "Можно легко стать евреем, ... достаточно только иметь случайные сношения с евреем или читать еврейские газеты". Это придало учению известную гибкость и защитило наиболее уязвимые места (черноволосых гениев и завоевателей можно было объявить "арийцами по духу"), но в то же время несколько размыло жесткий и четкий вначале каркас учения, перенеся акцент с биологических проявлений на культурные.

С этих пор и в этом виде гобинизм распространился в Германии. Кайзер читал своему сыну вслух книгу Чемберлена и очень старался увеличить ее популярность среди офицеров в армии (Daniel 1950: 110 - 111). Но попытки вернуть расовой теории ее биологическое обоснование не прекращались. Одновременно с книгой Чемберлена в Германии во Франции вышла книга Ваше де Ляпужа (Vacher de Lapouge) "Ариец и его роль в обществе". Автор собрал уже немало фактов в пользу распространения светлого нордического расового типа у "индогерманцев" (правда, игнорируя факты противоположного характера). Немецкий профессор Зиглин (Sieglin) выступил в 1901 г. с докладом, в котором заявлял, что древние греки, италики и даже семиты - блондины. Но этого было мало, и в целом конкретные культуры оставались несвязанными с чистыми расовыми типами, а вся картина выглядела запутанной.

За первое десятилетие ХХ века положение, однако, изменилось. В 1908 - 1915 гг. гейльбронский антрополог и археолог Шлиц, отойдя от огульного рассмотрения широких географических районов, исследовал краниологические серии из памятников конкретных культур европейского неолита и сумел показать, что каждой из них присущ свой особый физический тип населения. Дальнейшая группировка этих серий привела к совпадению антропологических характеристик с археологическими критериями объединения в три круга: нордический, шнуровой керамики и ленточной керамики.

В 20-е годы этой проблемой занялся антрополог Ганс Гюнтер (Hans Günther), который, расширяя круг привлекаемых материалов, стал всё более и более целеустремленно направлять всю эту работу на обоснование расовой теории. Вскоре он уже выделил в Европе 5 рас, из которых "нордической" наиболее близка "западная" (по старой терминологии "средиземноморская"), "восточной" - "восточнобалтийская" (к ней относятся славяне), а особняком стоит "динарская" (по старой терминологии - "альпийская"). Прослеживая их в палеоантропологических материалах (из археологических памятников), Гюнтер затем подбирал живых индивидов (в частности известных исторических деятелей современности), соответствующих своими физическими характеристиками этим расам (например, "нордическую" расу у него представляли Фридрих Вильгельм III и фельдмаршал Мольтке, "восточнобалтийскую" - Достоевский и т. д.).

Перенесение известных (и достаточно субъективных) характеристик психики, характера и жизненных результатов этих лиц на древние народы позволяло разрабатывать биологическое объяснение культурных и исторических явлений, а произвольность выбора индивидуальных представителей обеспечивала свободное достижение желательных выводов. Для националистически настроенных людей, эмоциональных, субъективных и предубежденных, этот наглядный способ доказательств обладал огромной убедительностью. В самом деле, вот решительный и ясно мыслящий победитель Мольтке - ну, разве не типичный германец? Вот Достоевский с его слабовольными полубезумными героями - о эта загадочная "славянская душа"! А что немецкому фельдмаршалу можно было противопоставить Суворова или Ломоносова - это никак в голову не приходило.

Характерен и нарочитый подбор фотоснимков массовых представителей современных рас: "нордические арийцы" представлены эстетически привлекательными (по крайне мере для автора) лицами, представлять славянство отобраны как можно более отталкивающие физиономии, с уродливо гипертрофированными "расовыми признаками". Недаром еще достаточно молодым Гюнтер добился бешеного успеха в послеверсальской Германии (к 1928 г. вышло уже 12 изданий его "Расоведения немцев") и впоследствии некоторое время он был основным теоретиком расоведения в III Рейхе. Успех его был недолгим; он разонравился заправилам нацистской политики, о причинах чего поговорим дальше. Поскольку Гюнтеровская антропология стала базой для археологии Косинны, к вопросу о Гюнтере мы и обратимся еще раз, рассматривая учение Косинны.

Расовые предубеждения англичан и французов не шли так далеко, но биологическое превосходство западноевропейцев над другими народами казалось несомненным, всякие достижения на Востоке казалось естественным приписать пришельцам белой расы, а термин "раса" применялся достаточно часто историками как синоним термина "народ". Однако к ХХ веку авторитетные антропологи уже восставали против такого отождествления. Как бы ни определять расу, по каким бы измерениям ни устанавливать ее границы, становилось всё более очевидно, что почти в каждом народе намешано несколько рас, а каждая раса включает в себя не только разные народы, но и разные языковые семьи, говоря на неродственных языках.


9. Индоевропейское языкознание как база миграционизма. Немногим позже расовой теории появилось более респектабельное порождение миграционных объяснений и обоснование миграций - в индоевропейском языкознании (Томсен 1938). В начале XIX века вышли работы немецкого лингвиста Франца Боппа (в 1816 г.) и датчанина Расмуссена Раска (в 1818 г.), в которых они установили родство по грамматическому строю и звуковому оформлению греческого, латыни, персидского, германских языков, а Бопп еще добавил и санскрит из Индии. Вся эта группа родственных языков по предложению Клапрота (1823) стала называться индогерманской (потому что исходными для сравнения были немецкий, родной для Боппа и Клапрота, и санскрит). Впоследствии это обозначение приобрело националистический оттенок, подчеркивая особую роль германцев, и другие ученые стали называть эту группу индоевропейской .

В этих языках много похожих слов одного смысла (или близкого смысла), и можно установить каким звукам одного языка какие звуки другого в этих словах регулярно соответствуют. Якоб Гримм в 1822 г. присоединил к этим основополагающим работам первый том своей "Немецкой грамматики", в которой была дана не столько грамматика, сколько сравнительным методом восстановлена история немецкого языка - звуковые законы, т. е. регулярные перемены звуков в словах в определенных ситуациях (в частности так наз. "передвижение согласных"). Теперь можно было уже предположить, как эти родственные слова, представляющие в сущности варианты одного слова, разошлись от единого звучания. Обратите внимание на то, что это не были наивные сравнения любого слова из любого языка с любым иным по созвучию и смыслу, каких много было раньше и каких немало сейчас в писаниях дилетантов. Это были регулярные системы совпадений в точно определенных ситуациях, правила, законы. На основе сравнительного языкознания Адальберт Кун стал заниматься историей слов и основал в середине XIX века новую отрасль языкознания - лингвистическую палеонтологию . А в конце XIX века Гуго Шухардт предложил объединить прослеживание развития смысла слов с исследованием судеб самих вещей и на месте изучения слов и вещей ("Wörter und Sachen") построить "историю слововещей" ("Sachwortgeschichte").

Сначала предполагалось, что санскрит древнее всех других индоевропейских, и они развились от него. В 1863 г. Август Шлейхер (August Schleicher) в своем главном труде "Компендиум сравнительной грамматики индогерманских языков" и в брошюре 1863 г. "Дарвинизм и наука о языке" построил общую историю индоевропейских языков в виде родословного древа. В начале он предположил единый индоевропейский праязык , от которого отпочковывались сначала праязыки нынешних индоевропейских семей - праславянский, прагерманский и прочие, а дальнейшее деление привело к нынешнему многообразию индоевропейских языков. Шлейхер восстановил этот праязык и поверил в свою гипотезу настолько, что даже написал связный текст (небольшую басню) на этом гипотетическом праязыке. По его мнению, это праязык был наиболее близок к санскриту. Первым актом деления праязыка у него было расхождение германских и славяно-балтийских от всех прочих. В 1871 г. Август Фик выступил с другим родословным древом - у него на первом шагу распада индоиранские отошли от прочих. Далее появились иные предложения (рис. 6).

Но ясно было, что при любом варианте деления первоначальная область обитания праиндоевропейцев была невелика, иначе бы в ней не сложился единый язык. На основании изучения восстанавливаемой лексики праязыка ряд ученых попытался очертить культуру пранарода и природу прародины (первые опыты - Адольф Пиктэ, книга 1859 г. "Происхождение индогерманцев, или первобытные арья" и Отто Шрадер, книга 1883 г. "Сравнительное языковедение и первобытная история"). С этого времени начались поиски прародины. Одни (как Пиктэ и Шлейхер) помещали ее в Индии, или в южнороссийских степях, другие - в Центральной Европе или в Подунавье. Так или иначе, из этой первоначальной области ( прародины ) индоевропейский народ ( пранарод ) расселялся на все территории нынешнего обитания индоевропейских народов, и в ходе этого расселения утрачивалась связь между группами далеко расселившихся людей, а так как язык всё время обновляется, то со временем начиналось расхождение в языке, доходившее до формирования особых языков. Кроме того, заселяя новые земли, праиндоевропейцы смешивались с тамошним местным населением, говорившим на других языках, и навязывали им свой язык. Но те усваивали его с искажениями, и это также приводило к изменению индоевропейской речи на этих территориях под влиянием местной прежней речи ( субстрата ) и образованию новых индоевропейских языков ("теорию субстрата" выдвигали итальянский лингвист Грациадио Асколи и немец Гуго Шухардт).

Аналогичные модели были созданы и для неиндоевропейских языков - для финноугорской семьи, семитской и др. У каждой предполагался праязык, прародина и пранарод.

Расселялись ли пранароды медленно и постепенно или быстрыми бросками, но гипотеза праязыка и прародины делала совершенно необходимыми миграции из прародины на все области нынешнего расселения, а может быть, и еще шире - на другие земли, откуда впоследствии пришлось уйти.


10. Демографическое, социальное и археологическое изучение миграций . Археолога, конечно, интересуют общие работы о миграциях (Latham 1851; Honigsheim 1928; Heape 1931; Kurth 1963), особенно причины миграций, хотя сами по себе они - дело не археологии, а истории (также преистории) и социологии. Поэтому "законы миграции" демографа прошлого века Рэвенстайна (Ravenstein 1885; 1889), равно как и "теория миграций" современного социолога Ли (Lee 1966) нас здесь занимать не будут. Равенстайн выделяет три фактора, взаимодействие между которыми рассматривает для установления законов. Эти факторы - толчок (push), тяга (pull) и средства (means). Всё это касается причин миграций. Преисторические аспекты этой темы я затрагиваю в работе "Генераторы народов" (Клейн 1974; см. также Долуханов 1978), а в ряде работ они рассмотрены применительно к разным разделам преистории (Kölmann 1976; Косарев 1972; Мерперт 1928; Титов 1982; Shilov 1989). Как осуществляются миграции - тоже не собственно археологическая задача. Это поле этнографии и культурной антропологии (Haddon 1911 = Геддон 1923; Braukämper 1992; 1996; Zamojski 1995; и др.). Археолога подобные разработки и сведения интересуют лишь как подспорье для прояснения проблем с археологическим материалом, а вот как миграции отражаются в археологическом материале - это дело самой археологии.

Как ни странно, в пору расцвета миграционизма миграционисты-археологи не создали системы критериев по определению археологических следов миграций - чего-либо подобного критериям Гребнера - Шмидта. Отдельные замечания исследователей можно выявить (особенно Preidel 1928; Tischler 1950; Knopf 2002), но это разрозненные высказывания, а чаще критерии просто подразумевались. Это критерий внешнего источника (или в другом повороте - внешнего выдвижения ). Это также критерий комплексный ("лекальный") - на новом месте должен проявиться целый комплекс признаков исходной культуры (как по лекалу), хотя выдвигался и принцип pars pro toto (часть вместо целого), делавший значимым и один тип. Это, далее, критерий этнических показателей , намечающий выборку специфических показателей, по которым можно устанавливать этническую преемственность (и, следовательно, миграцию или автохтонность), а по другим нельзя. И так далее.

Систематизировали эти критерии два археолога - Ирвинг Рауз в Америке (Rouse 1958; 1986) и я в России (1973; 1999), сделана также попытка в Германии (Burmeister 1996). До этих работ формального перечня доказательств не было, и полнота их заведомо не соблюдалась. Впрочем, если вдуматься, то это не так уж странно: в полноте критериев проверки и доказанности миграций были заинтересованы как раз не миграционисты, а их противники, и, в конце концов, критериев было установлено так много, что примени их все - ни одна миграция не будет признана, даже самая что ни на есть реальная.

Ведь что такое миграция с точки зрения этих критериев? Вышли оттуда, пришли сюда, что имели - принесли с собой, маршрут усеяли тем, что теряли по дороге... А было ли в жизни всё так просто? Миграции древних племен не были похожи ни на эту модель, ни часто друг на друга. Они были все очень разнообразны - этому учит этнография. Переселенцы отрывались от родины, еще не зная, куда идут. Чаще всего их гнал голод, иной раз давление соседей. Не сразу попадали в конечный пункт. Не оставляли по могиле на каждом привале. Недолго сохраняли отечественные традиции, да зачастую и не все традиции знали (если не все слои общества снимались с места). Являясь в земли чужих богов, старались приспособиться. Новое впитывали жадно, легко. И выйдя через сотни лет к землям, на которых почему-либо смогли задержаться, приносили туда лишь часть того, что имели первоначально, зато много - захваченного по пути.

Сейчас выясняется, что критерии разные для разных типов миграций, и работы по классификации миграций (Hertz 1930; Kulischer 1932; Penk 1936; Hochholzer 1959 и др.) приобретают интерес. Раньше все попытки установить критерии делались вообще, без различения видов миграций.


11. Влияния и заимствования в системе диффузионизма. Однако в ряде случаев миграционное объяснение не подходило, не говоря уже об общем отвержении миграционизма (Clark 1966; Adams 1968; Adams et al. 1978), а разительные сходства были налицо или какое-либо новшество появлялось в культуре нивесть откуда. Но либо антропологические различия мешали признанию миграции, либо сходство или новшество охватывало лишь некоторые элементы культуры. В этих случаях, если исследователи оставались приверженными диффузионисткому мышлению, приходилось прибегать к объяснению трансмиссией , передачей - влиянием и заимствованием . Этих исследователей называют диффузионистами в узком смысле, а рациональнее называть их трансмиссионистами .

Подобно миграционизму, наиболее ярко проявившемуся поначалу в биологии, географии и этнологии, трансмиссионизм зародился и получил свое теоретическое обоснование не в археологии, а в других науках - в психологии и культурной антропологии. Посему придется начать изложение темы с экскурса в эти науки. Да и в последующем изложении обращение к смежным наукам останется актуальным, поскольку некоторые видные фигуры, относимые к этому течению в археологии, занимались одновременно и смежными науками, нередко в связи со своими преисторическими и археологическими исследованиями.


12. Психологическое обоснование имитации. Почему люди подаются влиянию ? Какую вообще роль играют влияния в социальной жизни? Известно, сколь большую роль играет имитация , подражание в поведении обезьян. Но то обезьяны. Распространяется ли это на всех приматов? Сколь подвластен этому человек?

На основе анализа разного рода митингов, массовых беспорядков, мятежей, революционных событий, сектантских сборищ - итальянский криминолог Сигеле (Sighele, 1868 - 1913) пришел к выводу, что в толпе люди ведут себя не так, как вели бы по одиночке. Человек, по его мнению, жесток и преступен по природе. В толпе у людей ослаблен рациональный самоконтроль, развязаны инстинкты, люди становятся разнузданными и обладают повышенной внушаемостью . Поэтому толпа склонна к злу. Сигеле изложил эти мысли в книгах "Преступная толпа" (1891, русск. перев. 1894) и "Психология сект" (1895).

Сигеле жил недолго. Его идеи поддержал французский врач и публицист Гюстав Лебон, проживший долгую жизнь - 90 лет (Le Bon, 1841 - 1931). Он был старше Сигеле более чем на четверть века, но почти на два десятилетия пережил своего итальянского коллегу. Дворянин, получивший классическое образование, он в университете изучал медицину и стал доктором, но без практики. После ряда медицинских статей отправился добровольцем на Франко-Прусскую войну 1870 - 71 гг. Этот опыт породил его статьи о поведении человека в условиях тотального поражения. Наблюдение Парижской Коммуны и ее разгрома обратило его к коллективной психологии . Его книги появились почти одновременно с книгами Сигеле - «Психологические законы эволюции народов» (1894, русск. перев. 1906), "Психология толп" (1895, русск. перев. "Психология народов и масс" 1896, нов. перев. «Психология социализма», 1995).

В исходных принципах он примыкает к Спенсеру: «Если бы природа не была безжалостна к слабым, мир был бы заселен уродами и монстрами». Соответственно, социализм он считает утопией, губительной для демократии. «Демократия косвенно породила социализм и от социализма, быть может, и погибнет» (Лебон 1995: 362).

Осуждая революции и социализм, он писал о чувстве анонимности и безответственности, обуревающей человека в толпе. Поэтому толпа обладает особыми качествами, которых нет у каждого индивида в отдельности, "коллективной душой".

Вообще он считал, что в Европе наступила эра толпы. Разумное критическое начало индивида подавляется иррационализмом масс, коллективным сознанием. Лебон писал о психологическом заражении и внушаемости "человека толпы". "Толпа" или "масса" - это группа людей, собравшаяся в одном месте и воодушевленная общими чувствами. Люди, как бараны, готовы следовать за своим лидером. Лидер же потому и оказывается лидером, что обладает аффектированным темпераментом, агрессивностью и истеричностью, а это часто следствие психических отклонений. Таким образом, толпа идет за психопатами - параноидальными личностями или особями с уклонением к маниакально-депрессивному психозу.

Лебон указывает на апостолов. «Эти люди находятся как в полубреду», в патологическом состоянии. «Нельзя быть апостолом чего-либо, не ощущая настоятельной потребности кого-либо умертвить или что-либо разрушить» (Лебон 1995: 124). Разумеется, ради блага человечества. «Торквемада, Боссюэ, Марат, Робеспьер - все они считали себя кроткими филантропами, мечтающими о счастьи человечества» (Там же, 129).

«Ни одно из крупных верований, руководивших человечеством, - замечает Лебон, - не происходило от разума. То, чем в высшей степени обладают верования и чем разум не будет владеть никогда, это удивительная способность связывать между собой вещи, не имеющие никакой связи, превращать самые явные заблуждения в самые очевидные истины… Верования эти не поддаются логике, но управляют историей» (Там же, 122).

Демократические критики чувствовали себя оскорбленными отождествлением народной массы с иррациональной толпой и отмечали у него идеализацию толпы зевак или преступной шайки в качестве толпы вообще. Полностью аморфной толпа редко бывает. Рациональный индивид, противостоящий иррациональной толпе, это идеализация индивида. Но лидеры и диктаторы с энтузиазмом увлекались Лебоном. Президент Теодор Рузвельт не расставался с его книжкой о психологических законах; Лебона тщательно штудировали Плеханов и Ленин, Муссолини и Гитлер.

Из исследователей этого же толка наиболее известен ровесник Лебона французский юрист и социолог Габриэль де Тард (Tarde, 1843 - 1904). Вначале это был провинциальный служащий, занимавшийся проблемами преступности. Тард начинал, как статистик Кетле - с причин преступности. В 1886 г. он выпустил книгу "Сравнительная криминология" ( La criminologie compar é e ). В отличие от итальянской криминологии (Ломброзо) он выводил преступность не из биологических и расовых особенностей преступников, а из их социальной среды и психологии - как Кетле. Но Кетле выявлял статистикой общие законы, а конкретные поступки личностей были для него не важны - это лишь факты для выведения средних цифр. Для Тарда же важны были именно личности, потому что он не верил в Дюркгеймовское выделение общества в самостоятельную субстанцию. Он не принимал аналогий с организмом, отвергая вообще эволюционные модели. Для него общество - это только сумма индивидов. Их взаимодействие и рождает все общественные процессы.

Уже в следующей книге "Законы подражания" ( Les Lois de l ' imitation , 1890, русск. перев. 1892) он развил свое понимание общественных процессов. Законы, действующие в обществе, это, прежде всего, законы воспроизводства явлений, законы подражания . Эти законы психологические. Они действуют на индивидуальном уровне, точнее - на уровне взаимодействия индивидов. Социология, таким образом, - это коллективная психология. Среди введенных Тардом законов такие: подражание идет "изнутри наружу" (от содержания, а не формы); оно идет "сверху вниз" (от господствующих классов к низшим слоям). Тард учил, что законы общества нельзя смешивать с законами истории, то есть законами развития общественных структур. Эти законы образуются на основе первой группы законов, психологической. Те исходные, основные.

С помощью законов подражания люди адаптируются к социальной среде. Почему какие-то поступки, какое-то поведение вызывает подражание? Для Тарда слова "групповое сознание", "коллективное сознание", "душа толпы" - мистицизм, недостойный науки. Но и нельзя сказать, что психика индивидов абсолютно гетерогенна, ибо в этом случае не было бы взаимопонимания при общении. В индивидуальном сознании есть общие элементы, они могут сливаться, порождая массовые импульсы.

Но элементарное социальное отношение - передача веры или желания. Простейшая модель - гипноз (хотя реальный гипноз - конечно, крайний случай). "Общество, - чеканит свой афоризм Тард, - это подражание, а подражание - своего рода гипнотизм".

Изобретение, будучи раз сделано, затем расходится концентрическими кругами, пока не встретит другое изобретение и другое подражание. Происходит логическая дуэль подражаний. Социальные процессы, происходящие в обществе - это адаптация , повторение и оппозиция . Методы исследования - "археологический" (выявление истоков подражания) и статистический.

Все эти идеи Тард развивал и в своих следующих книгах. Их он писал уже в ином качестве. В 1894 г. он был назначен директором криминальной статистики в Министерстве юстиции. Эти книги: "Социальная логика" ( La logique sociale , 1895, русск. перев. 1901), "Социальные законы" ( Les lois sociales , 1898, русск. перев. 1906), "Универсальная оппозиция" ( L ' opposition universelle , 1897), "Очерки по социальной психологии" ( É tudes de psychologie sociale , 1898), "Мнение и толпа" ( Opinion et la foule , 1901, русск. перев. "Общественное мнение и толпа", 1902).

С 1900 г. Тард - профессор современной философии в Коллеж де Франс, но преподавал он там всего около четырех лет. Едва перевалив за 60, он умер.

Тарда тоже критиковали немало. Закон распространения имитации "сверху вниз" не универсален - христианство появилось как раз в низах. Разные виды подражания у него смешаны: убеждение, преклонение перед авторитетом и слепая вера (панургово стадо). Социальная мотивация выбора образцов для подражания у него вообще не рассматривается. Чем подготовлен успех идей революционеров и новаторов - Лютера, Мюнцера и проч.? Не нестерпимостью гнета, не назревшей силой новых слоев, а пропагандой, "заразой".

Тем не менее, Тард был очень влиятелен - особенно за рубежами Франции, в Америке (Джеймс Марк Болдуин, Эвард Росс, Франц Боас). Есть и специальные работы о подражании в первобытном обществе (Tischler 1954). Думается, что Тард наряду с Ратцелем, у которого были схожие идеи о природной консервативности и неизобретательности человека, способствовал созданию той интеллектуальной атмосферы, в которой имитация стала представляться неотъемлемым свойством человеческой натуры, а культурные влияния - естественным объяснением сходств, культурные круги - простейшей конфигурацией распространения изобретений и открытий.


13. Поддержка трансмиссий в языкознании и фольклористике . Трансмиссионизм также находил себе поддержку в языкознании. Так, в 1870 г. вышла книга Виктора Хена (или Гена - Victor Hehn) "Культурные растения и домашние животные в их переходе из Азии в Грецию, Италию и остальную часть Европы, историко-лингвистические очерки". А в 1872 г. Иоган Шмидт построил иную модель образования индоевропейской семьи языков, совершенно отличную от Шлейхеровой, - теорию волн . По ней, языки разных групп изначально находились приблизительно на своих нынешних местах и в ходе контактов влияли друг на друга, заимствуя друг у друга слова и грамматические формы. Так и складывались сначала более тесные семьи - германская, славянская, романская и другие, а потом они объединились в индоевропейскую (рис. 7).

В фольклористке зачинателем трансмиссионизма явился немецкий лингвист-санскритолог Теодор Бенфей (Theodor Benfey, 1808 - 1881) из Гёттингена. Так же, как шотландский писатель Уильям Коулстон (William Coulston), он считал, что все фольклорные мотивы распространялись из Индии во все стороны. Другие филологи нашли другие истоки распространения, но принцип диффузии путем влияний и заимствований получил широкое признание и применение. Финский фольклорист Антти Аарне в 1910 г. издал индекс фольклорных мотивов, указав предположительно место происхождения каждого. Его опыт усовершенствовал и развил американец Стит Томпсон (Stith Thompson), издав в 1932 - 37 гг. "Указатель мотивов фольклорной литературы" в 6 томах (второе издание 1955 - 58). Затем это направление утратило привлекательность, потому что фольклористы осознали его ограниченность: говоря о месте возникновения, оно не выявляло причины.

Как видите, и миграция и трансмиссия культуры находят поддержку и обоснование не только в самом археологическом материале, но и в ряде смежных наук. Не в одних и тех же. Скажем, миграционизм находит поддержку в биологии, а трансмиссионизм нет: какая же трансмиссия возможна в биологии, когда признаки связаны с генетическим материалом? Полосатость невозможно объяснить передачей от зебры к тигру. Но всё же перед нами общенаучное движение мысли, нашедшее отражение в археологии.


14. Некоторые уроки . Из приведенных материалов должно быть ясно, что углубление в историю археологии, если понимать ее как историю археологического мышления, невозможно без экскурсов в теоретические проблемы и анализа теоретических понятий. А этот анализ отправляет нас в смежные дисциплины, что, впрочем, характерно для всякого анализа фундаментальных понятий любой науки - они потому и фундаментальные, что на них основана данная наука, а, следовательно, в ней нет смысла искать их обоснования - оно где-то вне ее.

Другой урок можно было бы извлечь из разбора понятия "диффузионизм". Оказывается, есть в нашей науке, в самых ее традиционных и установившихся разделах, в самых основных и разрабатываемых проблемах удивительно нерациональные и неупорядоченные понятия и системы понятий, непродуманные определения, с которыми неудобно работать. Есть, стало быть, поле для работы мысли, есть объекты для приложения молодых сил. Надо только всмотреться внимательнее, взглянуть свежим взглядом, проявить смелость.


Вопросы для продумывания:

1. В каком варианте понятие "культура" является фундаментальным для археологи и ряда других наук, а в каком не является фундаментальным, хотя и применяется часто и несомненно остается важным?

1. Какие общие черты культур в понимании диффузионистов были перенесены и на археологические культуры?

2. Здесь предложена новая терминология для историографического рассмотрения диффузионизма и смежных понятий, причем основным новым термином является "трансмиссионизм" вместо одного из двух значений термина "диффузионизм". Считаете ли Вы введение этой терминологии рациональным или лучше было бы удержать за терминами "диффузионизм" и "миграционизм" какие-то из привычных значений, а для остальных понятий подыскать иные термины?

3. Здесь перечислены политические цели, присущие разным видам диффузионизма. С эволюционизмом был связан автохтонизм. А у него могли быть политические цели? Какие?

4. Если за различными научными течениями археологии, пожалуй за любыми, можно увидеть те или иные политические цели, то не значит ли это, что археология - служанка политики?

5. Есть ли у ученых способы освободить свою науку от политического подтекста? Какие это способы?

6. Попытайтесь провести параллелизм в построении логических и психологических объяснений миграции и трансмиссии. Скажем, чему применительно к миграции соответствует закон подражания как обоснование трансмиссии? и т. п.

7. Расовая теория или ее элементы как-то связаны логически с миграционными и трансмиссионными объяснениями диффузии, служа их обоснованием. В чем различие между логической связью расовой теории с миграционными и трансмиссионными объяснениями?

8. Здесь приведены языковедческие обоснования миграционизма и трансмиссионизма. Могут ли в языкознании найтись обоснования для автохтонизма?

9. Здесь приведены психологические обоснования трансмиссионизма. Возможны ли психологические обоснования миграционизма и в чем они могли бы заключаться?


Литература :

Генинг В. Ф. 1992. Археология древностей - опыт исследования истории и философии археологии начального периода. - Генинг В. Ф. и Левченко В. Н. Археология древностей - период зарождения науки (конец XVIII - 70-е годы XIX в. ). Киев, кооператив "Археолог": 3 - 36.

Геддон А. 1923. Переселение народов. Петербург - Москва, Книга.

Долуханов П. М. 1978. Истоки миграций (моделирование демографических процессов по археологическим и экологическим данным). - Проблемы археологии, II. Ленинград, изд. Ленинградского университета: 38 - 42.

Клейн Л. С. 1973. Археологические признаки миграций (IX Международный конгресс антропологических и этнографических наук, Чикаго, 1973. Доклады советской делегации). Москва, 17 с.

Клейн Л. С. 1974. Генераторы народов. - Древняя Сибирь, IV, Новосибирск, Наука: 126 - 134.

Клейн Л. С. 1999. Миграция: археологические признаки. - Stratum plus (Санкт-Петербург - Кишинев - Одесса), 1999, № 1: 52 - 71.

Косарев М. Ф. 1972. О причинах и социальных последствиях древних миграций в Западной Сибири. - Советская Археология, 4: 19 - 27.

Лебон Г. 1899. Психология социализма. СПб, типография Пайкина (нов. изд-я: Озеров/Будаевский 1908; Макет 1995).

Мерперт Н. Я. 1978. Миграции эпохи неолита и энеолита. - Советская археология, 3: 9 - 28.

Орнатская Л. А. 1968. К вопросу о происхождении и формировании понятия "культура". - Проблемы философии и социологии, Ленинград, изд. Ленинградского университета: 29 - 36.

Тард Г. 1892. Законы подражания. СПб, Ф. Павленков, (ориг. 1890).

Тайлор Э. Б. 1989. Первобытная культура. Москва, Госполитиздат.

Титов В. С. 1982. К изучению миграций бронзового века. - Археология Старого и Нового Света. Москва, Наука: 89 - 145.

Томсен В. 1938. История языкознания до конца XIX века. Москва, Учпедгиз.

Уокоп Р. 1966. Затонувшие материки и тайны исчезнувших племен. Москва, (перев. книги Wauchope R. Lost tribes and sunken continents. Chicago, 1962).

Adams W. Y. 1968. Invasion, diffusion, evolution? - Antiquity, 42 (167): 194 - 215.

Adams W. Y., Van Gerven D., and Levy R. S. 1978. The retreat from migrationism. - Annual Review of Anthropology, 7: 483 - 532.

Burton-Brown T. 1967. Thoughts on the diffusionist theory. - Palaeologia (Osaka) 1.

Braukämper U. 1992. Migration und ethnischer Wandel. Untersuchungen aus der östlichen Sudanzone. Stuttgart.

Braukämper U. 1996. Zum Verhältnis von Raum und Zeit bei Migrationen in Afrika. - Archäologische Informationen, 19, 1&2: 51 - 65.

Burmeister S. 1996. Migration und ihre archäologische Nachweisbarkeit. - Archäologische Informationen, 19, 1&2: 13 - 21.

Clark J. G. D. 1966. The invasion hypothesis in British archaeology. - Antiquity, 40 (159): 172 - 189.

Daniel G. E. 1950. A hundred years of archaeology. London, Duckworth (2d ed. 1975. A hundred and fifty years of archaeology. London, Duckworth).

Hachmann R. 1987. Rückblick und Ausblisk. - Hachmann R. (Hrsg.). Studien zum Kulturbegriff in der Vor- und Frühgeschichtsforschung. Bonn, Rudolf Habelt: 183 - 222.

Haddon A. C. 1911. The wanderings of peoples. Cambridge, Cambridge University Press.

Heape W. 1931. Emigration, migration and nomadism. Cambridge, Hoffer & Sons.

Hertz F. 1930. Die Wanderungen, ihre Typen und ihre geschichtliche Bedeutung. - Kölner Vierteljahreshefte für Soziologie, 8: 36.

Hochholzer H. 1959. Typologie und Dynamik der Völkerwanderungen. - Die Welt als Geschichte, 19, H. ¾: 129 - 145.

Honigsheim P. 1928. Die Wanderung. - Verhandlungen d. 6. Deutschen Soziologentages, Zürich, Tübingen,

Kölmann W. 1976. Versuch des Entwurfs einer historisch-soziologischen Wanderungstheorie. - Engelhardt U. (Hrsg.). Soziale Bewegung und politische Verfassung. Beiträge zur Geschichte der modernen Welt. Stuttgart, Ernst Klett

Knopf Th. 2002. Kontinuität und Diskontinuität in der Arcgäologie. Quellenkritische und vergleichende Studien (Tübinger Schriften zur frühgeschichtlichen Archäologie, 6). Münster, Waxmann.

Kulischer E. und A. 1932. Kriegs- und Wanderzüge. Berlin - Leipzig, De Gruyter.

Kurth G. 1963. Der Wanderungsbegriff in Prähistorie und Kulturgeschichte unter paläodemographischen und bevölkerungsbiologischen Gesichtspunkten. - Alt-Thüringen, Bd. 6. Weimar, 1 - 21.

Langham I. 1981. The building of British Social Anthropology: W. H. R. Rivers and his Cambridge disciples in the development of kinship studies, 1898 - 1931. Dordrecht, Holland, D. Reidel.

Latham R. G. 1851. Man and his migrations. London, John van Voorst.

Lee E. S. 1966. A theory of migration. - Demography, 3: 47 - 57.

Lowie R. H. 1921. Primitive society. New York.

Lowie R. H. 1937. History of ethnological theory. New York, Farrar and Rinehart.

Myres J. L. 1933. The Cretan labyrinth: a retrospect of Aegean research. The Huxley memorial lecture for 1933. - Journal of the Royal Anthropological Institute, LXIII (quot. after the separate reprint).

Penk A. 1936. Völkerbewegungen und Völkerwanderungen. - Forschungen und Fortschritte, Bd. 12: 274 - 275.

Preidel H. 1928. Grundsätzliches zur Erschließung urgeschichtlicher Wanderungen. - Kossinna-Festschrift (Mannus, 6. Ergänz. Bd.): 278 - 283.

Ravenstein E. G. 1885, 1889. The laws of migration. - Journal of the Royal Statistical Society, 48: 167 - 227; 52: 241 - 301.

Rivers W. H. R. 1914. The history of Melanesian society. Cambridge, Cambridge University Press.

Rouse I. B. 1958. The inference of migrations from anthropolological evidence. - Thompson R. H. (ed.). Migrations in New World culture history. Tucson, Ariz. (University of Arizona Social Science Bulletin, vol. XXIX, no. 27): 63 - 68.

Rouse I. B. 1986. Migrations in prehistory. Inferring population movement from cultural remains. New Haven and London, Yale University Press (repr. 1989).

Rowe J. A. 1966. Diffusionism and archaeology. - American Antiquity 31 334 - 337.

Shennan S. 1995. Diffusion revisited. - Wither archaeology? Papers in honour of Evžen Neustupný. Praha, Institute of archaeology: 293 - 298.

Shilov V. P. 1989. The origins of migration and animal husbandry in the steppes of Eastern Europe. - Clutton-Brock J. (ed.). The walking larder: patterns of domestication, patoralism and predation. London, Unwinn Hyman: 119 - 125.

Tischler Fr. 1950. Vorgeschichtliche Völker- und Ideenwanderungen. - Saeculum, 1: 325-.

Tischler Fr. 1954. Schöpferische Nachahmung in schriftlöser Gesellschaft. - Saeculum. 5 (4).

Trigger B. G. 1989. A history of archaeological thought. Cambrige et al., Cambridge University Press.

White L. A. 1945. 'Diffusion vs. Evoltution': an anti-evolutionist fallacy. - American Anthropologist 47: 339 - 356.

Zamojski J. E. 1995. Migracje masowe - czynnik przemian społeczeństw współczesnych. - Migracje i społeczeństwo. Warszawa,


Иллюстрации :

1. Традиционная группировка антиэволюционных течений историографами.

2. Предлагаемое упорядочение историографической терминологии.

3. Портрет Артюра Гобино).

4. Портрет композитора Рихарда Вагнера.

5. Портрет Хустона Чемберлена.

6. Генеалогическая классификация индоевропейских языков в лингвистике XIX века (Томсен 1938: 85).

7. Теория волн по И. Шмидту (Томсен 1938: 65, нижний правый угол)

 
Top
[Home] [Library] [Maps] [Collections] [Memoirs] [Genealogy] [Ziemia lidzka] [Наша Cлова] [Лідскі летапісец]
Web-master: Leon
© Pawet 1999-2009
PaWetCMS® by NOX