Вярнуцца: Часть 1

Лекция 17


Аўтар: Клейн Л. С.,
Дадана: 20-06-2012,
Крыніца: Клейн Л.С. История археологической мысли. Курс лекций. Часть 1. СанкПетербург, 2005.



Идеализирующий центробежный диффузионизм: истоки цивилизаций

1. Диффузия и диффузионизм. Критики диффузионизма нередко сбивались на отрицание всякой диффузии - всякая ее констатация характеризовалась как диффузионизм, то есть одностороннее увлечение. Так было в СССР в годы, когда господствовало утверждение самобытности каждого народа, особенно русского и других народов СССР. Коль скоро признается, что диффузия происходила в реальности, встает вопрос, а то же такое диффузионизм. Увлечение диффузией? Но всякому исследователю свойственно увлекаться тем, что он исследует. Преувеличение ее значимости, количества ее проявлений? Но тогда нужно заведомо точно знать ее истинный размах, а до завершения такого исследования нельзя вообще говорит о диффузионизме. Очевидно, что коль скоро диффузионизм - это название течения, характеризуемого теоретической концепцией, центром которой является диффузия, то главным критерием отнесения к этой концепции служит роль, придаваемая диффузии в теоретическом объяснении новаций и смены культур. Если единственным или главным объяснением является диффузия с ее проявлениями - миграциями, трансмиссиями, влияниями, - то налицо диффузионизм.

Тут встает вопрос: а если в каком-то конкретном случае исследователь наткнулся на действительный факт вполне реальной диффузии и объяснил наличную ситуацию с материалами именно так, чем это можно отличить от проявления диффузионизма? Вероятно, на одном отдельно взятом случае - ничем и никак не отличить диффузиониста от любого другого исследователя. Нужен анализ всей его научной деятельности.

Однако есть в диффузионизме некоторые легко опознаваемые варианты и некоторые проявления, заметные и при исследовании реальной диффузии. Рассмотрим некоторые такие явления в истории изучения мест и культур, действительно влиятельных и бывших исходными очагами диффузии. Это, прежде всего, вариант имперского диффузионизма, проявившегося в деятельности Артура Эванса, прибывшего следом за Шлиманом на Крит.


2. Шлиман на Крите. Шлиман не ожидал встретить в нижних слоях Гиссарлыка каменный век, так как был уверен, что это Троя и что, следовательно, там должны быть бронзовые доспехи и оружие гомеровских героев. Но что культура этих мест не греческая, а какая-то иная, это было ожидаемо. Это как-никак Азия. А вот что культура центральных для греческой мифологии городов самой Греции - Микен, Орхомена и Тиринфа - окажется столь отличной от классической греческой античного времени, это было сногсшибательным сюрпризом для него, да и для всех специалистов. Золотые маски Микен, купольные гробницы, фрески, изображения львов и т. п. - всё это роднило ахейскую культуру (названную микенской) с Востоком, с Египтом и восточным Средиземноморьем. Интуиция вела Шлимана на острова Средиземного моря, прежде всего на самый большой из них - Крит. Мифы о рождении Зевса, Европе, похищенной из Азии, их сыне Миносе, давшем законы всей Греции, о Дедале и Тезее, сражавшемся с Минотавром, также указывали на Крит.

В 1878 г., в год, когда Шлиман, раскопав шахтные гробницы в Микенах, копал в Орхомене, греческий купец с Крита Минос Калокеринос стал копать на холме Кефала на Крите, где предполагали столицу Миноса - Кносс, и нашел там керамику, похожую на лучшие сосуды из Микен. Через два года разрешение копать на Крите добыл американский журналист Стилмен. Еще через три года, в 1883, немецкий ученый Мильххофер отметил в своей книге "Начала искусства в Греции", что Крит, видимо, был одним из древнейших очагов греческих культуры и искусства. Что на Крите находимы печати со знаками, напоминающими примитивное письмо. В этом самом году Шлиман получил разрешение от губернатора Крита копать Кефалу на Крите. Он прибыл на остров в 1886 г., уже после раскопок Тиринфа.

Дальнейшие события развивались по неожиданному сценарию. Собственники участка запросили чрезмерную для Шлимана цену - 100 тысяч франков. Ему удалось ее сбить до 40 тысяч. По договору Шлиману отходили сады с 2490 оливковыми деревьями. Но когда Шлиман, любивший точные цифры, осмотрел участок, на нем оказалось только 888 деревьев. Деревья вообще-то Шлиману не были нужны ни в каком количестве - всё равно сносить, а чем меньше, тем сносить даже легче, но коммерсант не смог вытерпеть обмана. Он отказался от сделки. Настроение его изменилось. Вскоре он написал: "Мне не стоило тратить столь значительные сумы на раскопки, которые длились бы несколько недель, а в результате дали бы вещи, уже обнаруженные в других местах". Он очень просчитался и упустил возможность сделать еще одно крупнейшее открытие.


3. Эванс в Боснии и миграция бельгов. На участок нацелился Артур Эванс (Arthur Evans, 1851 - 1941). Это был совершенно другой человек (биографии его см.: Myres 1941; Evans 1943; Horowitz 1981; Brown 1983; Murray 1999). Со Шлиманом его сближали только любовь к древностям, богатство и неукротимая энергия. Эванс, можно сказать, родился ученым. Его отец, дед и прадед были членами Королевского Общества. Он был старшим сыном Джона Эванса, известного геолога, антиквария, участвовавшего в выяснении глубокой древности человечества. Друзьями Эванса-отца были Джон Лаббок, Джозеф Прествич, Питт-Риверс - всё это крупнейшие авторитеты антропологии и преистории. Король археологии Монтелиус бывал в гостях на усадьбе Эвансов Нэш Миллз. В одну из поездок Джона Эванса во Францию на раскопки Буше де Перта он взял с собой пятнадцатилетнего Артура, и на Сомме тот вытащил из гравия ручное рубило. Так что среда специалистов по древностям была для Эванса с детства привычной и своей, она стимулировала его увлечение коллекционированием.

Он получил традиционное для верхнего слоя среднего класса воспитание - окончил знаменитую школу в Харроу, где отличался в естественной истории, современных языках и древнегреческом. Его ближайшим другом в школе был Джон Майрс, впоследствии известный историк-античник. В спортивных играх Артур не участвовал из-за очень сильной близорукости. Затем изучал современную историю в Оксфорде, потом год в Гёттингене, где сразу же стал раскапывать (без какого-либо разрешения) римский могильник на окраине; вещи послал отцу в Англию.

Окончив университет в 1875, он много путешествовал по Европе (нередко с младшим братом Люисом) и продолжал это делать вместе с женой после свадьбы (в 1878 г., когда Эвансу было 27 лет). Его путешествия всё больше сосредоточивались на Балканском полуострове, тогда, как и сейчас, очень неспокойном месте. Греция уже освободилась от турецкого ига, но севернее лежали земли, заселенные славянскими народами. Эти еще находились под властью султана и боролись за свою независимость, одна за другой добиваясь свободы. В политике Эванс был либералом, и Гладстон, утративший на время власть в Англии, был его идолом.

Эванс присоединился к славянским повстанцам, принимал участие в их партизанских походах и в своих письмах в Англию обличал английское правительство за моральную поддержку Турции. Письма Артура Эванса из Боснии и Герцеговины печатались в 1876 г. в либеральной "Манчестер Гардиан" (рис. 1). Когда английский консул официально свидетельствовал, что турки не совершали злодеяний по отношению к славянскому населению, Эванс бросился вплавь через реку, добрался до главного лагеря повстанцев и отправил в "Манчестер Гардиан" описания сожженных турками деревень, массовых убийств и конфискаций. Гладстон использовал его данные в своей анти-турецкой речи. Однажды Эванс попал в руки турецких властей, только английский паспорт спас его от виселицы, но пришлось вернуться в Англию. В следующем году он опять отправился в Боснию, вместе с женой поселился в Рагузе (ныне Дубровник), купив там дом, и продолжал писать о стремлении южных славян к независимости - в 1878 г. эти письма изданы книгой "Иллирийские письма".

Это было время после победоносного русского похода на Стамбул в 1877 г. и Сан-Стефанского мира, принесшего свободу Болгарии. Чтобы ослабить русское влияние на Балканах, европейские державы созвали в 1878 г. Берлинский конгресс, на котором территория Болгарии была уменьшена, Сербия и Черногория признаны независимыми, а Босния и Герцеговина были переданы от Турции под австрийскую власть. Англия же играла роль покровительницы и защитницы ослабевшей Турецкой империи. На деле, отхватив на конгрессе от Турции Кипр и усиливая свое влияние в постепенно отделяющемся от Турции Египте, она была заинтересована в дальнейшем ослаблении Турции, но с одновременным сдерживанием Австро-Венгрии и России на Балканах. Поэтому, официально придерживаясь протурецкой позиции на Балканах, она весьма благожелательно относилась к раздуванию там антитурецких восстаний и деятельности Эванса, по меньшей мере, не препятствовала, а возможно и тайно стимулировала ее. Эванс открыто делал то, что англичане втайне хотели сделать, но не могли предпринять официально. В Боснии он осуществлял тайную английскую политику, поддерживая повстанцев. В этом смысле Эванс был типичным "агентом влияния".

Конечно, он занимался там и мирной, научной деятельностью - раскапывал старые могилы, собирал греческие и римские монеты, писал научные работы.

Когда в 1882 г. в Боснии началось восстание мусульманского населения против Австрии, поддержанное славянами, Эванс присоединился к новым повстанцам, долго жил в их лагере и писал в английскую прессу о поражениях австрийских войск. Дом его стал конспиративной квартирой. Когда сведения дошли до австрийской разведки, Эванс был арестован, провел полтора месяца в тюрьме, и ему было предложено немедленно покинуть австрийскую территорию.

В 1883 г. 32-летний Эванс с женой отправились в путешествие по Греции, где Эванс посетил места раскопок Шлимана, побывал и в доме Шлимана в Афинах. Шлиману он предъявил рекомендательное письмо своего отца и тот поселил его у себя как гостя. Они подолгу обсуждали проблемы микенской культуры. Вообще-то Эванс больше интересовался первобытной археологией, но и классическое образование имел. А микенская культура как раз соединяла обе отрасли. Вставал ли вопрос о критских корнях этой культуры? Именно в этом году вышла книга Мильххофера о критских началах греческой культуры и критских каменных печатях с иероглифами. Эванс обратил внимание на сходство женских нарядов на микенских и критских изображениях. В этом же году Шлиман получил разрешение копать Кефалу и через три года попытался начать раскопки на Крите, но отказался от этой идеи.

А Эванс, вернувшись в Англию, принял пост хранителя Эшмолеанского музея Оксфордского университета. Музей был в скверном состоянии, Эванс его упорядочил и перевел в новое здание. Приобрел ряд частных коллекций, от Флиндерса Питри получил большую коллекцию вещей из его раскопок в Египте, проводил и сам раскопки. Раскапывал римскую виллу близ Фрилфорда.

Предлагали ему стать профессором археологии в Оксфорде. Ему не понравилось, что планировался пост профессора "классической археологии". По-видимому, - возмущался он в письме к тестю, - члены совета, включая Ньютона из Британского музея, "рассматривают археологию как оканчивающуюся с христианской эрой. Во всяком случае, ограничивать профессорство археологии классическими временами кажется мне столь же разумным, как создавать кафедру островной географии или мезозойской геологии" (Evans 1943: 261, также 281). Он явно был за единую археологию, объединяющую классическую с первобытной. Сам он занимался и той и другой.

В 1886 г. раскопал бескурганный могильник погребальных урн в Эйлсфорде (графство Кент в юго-восточной Британии), где, впрочем, погребения располагались кругами, возможно, там что-то вроде насыпей и было. Это была латенская культура, кельты. В публикации 1890 он опознал в погребенных бельгов, то есть группу мигрантов с материка. Это нарушило традицию различать в британской преистории только три вторжения - неолитическое да бронзового и железного веков. Выходит, в рамках одного лишь железного века было несколько вторжений.

Пытаясь объяснить, что побудило молодого Эванса так судить о британском латене, объяснять его с позиций "миграционной гипотезы" ("invasion hypothesis"), Грэйем Кларк рассуждает о британском островном комплексе неполноценности. Из-за него, дескать, исследователи стеснялись наделять первобытных британцев способностью изобретать самим что-либо для себя или хотя бы имитировать более развитых европейцев с материка (Clark 1966). Думаю, дело не в особой стеснительности: ведь миграционные объяснения британцы применяли не только к своим предкам. Истинные причины лежали, видимо, ближе к формированию взглядов Флиндерса Питри. Земля Балкан повидала за исторически короткий срок много вторжений - македонское, римское, славянское, турецкое, австрийское, венецианское - и сохранила этническую пестроту и напряженность. Прожив годы на этой земле, Эванс считал такое положение нормой и видел его следы везде.

В 1896 г. Эванс в статье "Восточный вопрос в антропологии" писал о широком распространении индоевропейцев и семитов. Если в случае с бельгами он реконструировал инвазию в Британию, то распространение больших языковых семей рисовалось ему протекавшим центробежными миграциями (в 1911 г. это повторил его друг Майрс в книге "Рассвет истории").


4. Эванс на Крите и раскопки Кносса. Уже давно Эванс коллекционировал мелкие древности - монеты и печати. Это увлечение объясняет его сводная сестра Джоан:

"Эванс был сугубо близорук, но отказывался носить очки. Без них, поднося к глазам на расстояние нескольких дюймов мелкие вещицы, он мог видеть их чрезвычайно подробно, в то время как всё остальное расплывалось в туманные пятна. Значит, мельчайшие детали, которые он видел с микроскопической точностью, не отвлекаясь остальным миром, имели для него больше значения, чем для других людей" (Evans 1943: 308 - 309).

Еще в 1883 г. в одной из лавок древностей в Афинах он различил на крохотной каменной печати знаки письменности. В 1889 г. к нему в музей один торговец древностями принес древнюю каменную печать с иероглифами на всех четырех сторонах. Откуда печать ни купец, ни сам Эванс определить не могли. Через четыре года, в 1893, еще один торговец принес несколько таких печатей и пояснил, что они с Крита. Эванс обратился в Берлинский музей к лучшему знатоку классических древностей Адольфу Фуртвенглеру с просьбой определить по внешности происхождение печатей. Ответ был кратким: "Крит". То же подтвердил и Сэйс. В итоге у Эванса оказалось не менее шестидесяти оттисков с изображением печатей этого типа с иероглифами. Все оригиналы происходили с Крита.

В 1893 у него умерла жена и родилась сводная сестра, а в 1894, когда ему было 43 года, он опубликовал книгу о своих иероглифических печатях - "Критские пиктографы". В книге он писал, что коль скоро на Крите существовала древнейшая в Европе иероглифическая письменность, современная египетской, но не совпадающая с ней, на Крите нужно искать древнейшую в Европе цивилизацию, культуру очень высокого уровня.

Это означало существенный перелом в его научных целях и интересах: на место римско-британских древностей выдвинулись преклассические - те, что были у Шлимана. Он поехал на Крит - через через 8 лет после Шлимана, 4 года спустя после смерти Шлимана. Он путешествовал по всему острову, везде скупая древности. В 1895 г. он получил разрешение на раскопки холма Кефала и даже купил четверть холма. Вместе с американцем Стилменом он осмотрел раскопанные им строения и записал в дневник: "Они очень сложны, насколько можно судить по тому, что видно глазу, но вряд ли это сам Лабиринт, как это предполагает Стилмен". А позже приписал: "Нет, по дальнейшему обследованию, я думаю, что это должно быть так!" (Evans 1943: 312). В отличие от отца, Артур Эванс вообще был скор на интерпретации и затем редко отказывался от них. Уже в июне 1896 г. он записал в дневник название для новой культуры, которую еще предстояло открыть:

"Великие дни Крита были те, отражение которых мы находим в Гомеровских поэмах - период Микенской культуры, к которой, по крайней мере, здесь, мы склоны были бы дать имя "минойская". … Красочная оригинальность, которая является преобладающей чертой такого классического искусства, какое расцветало здесь, есть свидетельство общей изоляции критских городов от остального эллинского мира. Золотой век Крита лежит далеко за пределами исторического периода: его культура не только показывает единство в тех морях, никогда не достигнутое прежде, но и практически идентична с культурой Пелопоннеса и большой частью Эгейского мира" (Evans 1943: 320 - 321).

Он планировал начать раскопки, но турки, владевшие островом, чинили ему всяческие препятствия: они не забыли его помощи балканским повстанцам, да и на остров он приехал в тревожное время - назревало восстание греческих критян против Турции. Возможно, Эванса тянули на остров не только научные интересы, и не только скупкой древностей занимался он по всему острову. Пришлось уехать в Англию, а летом 1896 г. на острове вспыхнули столкновения между турками и греками, начались поджоги и резня, на сей раз греки резали и изгоняли турок. В огне погибли находки Миноса Калокериноса. В 1898 г. туркам пришлось покинуть остров, и он был поставлен под совместное управление Англии, Франции и России (и лишь в 1912 присоединен к Греции). Вот теперь, в 1900 г., Эванс снова появился на острове; на деньги, полученные от отца, купил весь холм Кефала, построил там дом и в августе 1900 г. в возрасте, близком к 50, приступил к раскопкам места, где по местным преданиям находился древний город Кносс, столица Миноса. Так Эванс встретил ХХ век.

Не надеясь на свой опыт, Эванс пригласил вести раскопки (под своим общим руководством) ученика Флиндерса Питри, Дэвида Джорджа Хогарта и его младшего коллегу Данкена Маккензи (Duncan Mackenzie), которые перед тем раскопали раннеисторическое поселение Филакопи на о. Мелосе. Кстати, о Хогарте (D. G. Hogarth, 1862 - 1927; см. Lock 1990), который был на 11 лет младше Эванса. Он тоже окончил Оксфордский университет, копал на Кипре и три сезона в Египте, а во время освободительной войны против турок на Крите был корреспондентом "Таймса" (дело очень близкое Эвансу). Затем он возглавил Британскую Археологическую Школу в Афинах и с помощью Маккензи вел три года раскопки Филакопи на Мелосе, после чего оставил руководство Школой и присоединился к Эвансу на Крите. Во время Первой мировой войны он стал видным офицером английской разведки (рис. 2) и поднял арабское восстание против Турции. Не исключено, что он был агентом разведки и раньше, во время антитурецкого восстания на Крите. Съемка планов и точная запись обстоятельств была для таких людей профессиональным делом.

Наняв 30 рабочих (потом число их возросло в несколько раз), Эванс заставил их работать очень тщательно, просеивая землю и не упуская ничего. Конкретно всеми раскопками ведал Хогарт, Маккензи вел полевой дневник и обрабатывал керамику (классифицировал, строил типологию), а сам Эванс осуществлял самые общие стратегические решения (куда направлять деньги и раскопки) и принимал каждую новую находку, продумывая их интерпретацию (Evans 1943: 330). Собственные записи он вел очень скупо, полагаясь на Маккензи. Был еще и архитектор Теодор Файф, обязанностью которого было прослеживать стены и чертить план.

С самого начала работы Эванс убедился, что в отличие от древних греческих городов, здесь нет греческих и римских слоев, а это значит, что руины древних, догреческих построек сохранились лучше: не было кому растаскивать на камень древние постройки.

Первое, что привлекало Эванса в Кноссе было обилие памятников с непонятной письменностью - не только печатей, но и табличек, надписи были и на сосудах и других предметах. Скоро Эванс выделил три системы письма: иероглифическую (пиктографы) и линейную двух типов: А и Б. Но с течением времени из земли всё больше выступал сохранившийся величественный дворец, на обгоревших стенах сохранились фрагменты фресковой росписи - фигура юноши. Это был фрагмент торжественного шествия - были найдены и другие фигуры. Потом фрагменты еще одного шествия. Фигуры в натуральную величину, все босые - значит, шествие ритуальное.

На других фресках были изображены сцены весьма опасных игр юношей и девушек с разъяренными быками, заставившие вспомнить не только испанскую корриду, но и предание о жертвоприношении пленных афинских девушек и юношей чудовищному Минотавру в лабиринте. Поскольку дворец оказался огромным (16 000 кв. м) и многокомнатным, а план его очень сложным (рис. 3), стало ясно, что он и послужил прототипом лабиринта для греческих мореплавателей. Дворец, видимо, и назывался лабиринтом, так как в его помещениях были установлены двойные топоры, название которых "лабрисса" в греческом языке было чужим, заимствованным из какого-то негреческого. Дворец или храм греки назвали по священному символу, а название стало в греческом (а за ним и во всех европейских) обозначать запутанное помещение, из которого не выбраться.

Было обнаружено и помещение для омовений, а рядом - тронный зал с каменным троном (рис. 4). Зал покрупнее, с двойными топорами, был, вероятно, парадным. Все помещения дворца группировались вокруг внутреннего дворика, на котором, очевидно, и происходили сцены с быками. Многоэтажность, лестницы (рис. 5), водостоки, водопроводы и водоотводы, сливные уборные - всё это говорит о высокой городской цивилизации. Дворец не укреплен, не обнесен крепостными стенами и башнями. Этим подтверждается предание о морском владычестве Миноса: при мощном флоте не было надобности строить крепости: к острову могли приплыть только подвластные, принося дань и жертвы.

Таковы были открытия сделанные в основном за пять лет раскопок: 1900 - 1904.

"Эванс мог чувствовать себя счастливым, - писала его сводная сестра Джоан Эванс в биографии своих отца и брата. - Он рассчитывал отыскать письменность; он нашел их четыре и не мог прочесть ни одну. Но Время и Случай дали ему открыть новую цивилизацию, и он должен был сделать ее понятной для других людей. К счастью, это было вполне в его вкусе: сидеть в прекрасной средиземноморской стране, аристократичной и человечной в своих чувствованиях, создающей искусство, блестящее по цвету и уникальное по форме… Это снабдило его тайнами, ждущими решения, и оракулами для интерпретации, и открыло новый мир, в котором можно жить - мир, который, казалось, изолирует его от мира, в котором он не мог найти себе места".

И она поясняла эту мысль четкой формулировкой: "Он был романтиком, нуждавшемся в побеге от современности" (Evans 1943: 173, 350). Похоже, что именно такие чувства заставляли Эванса зарываться в коллекционирование (о связи коллекционирования вообще с эскапизмом см. Клейн 1997), и они же гнали его на Балканы и на Крит. Джон Бинтлиф связывает это настроение Эванса с общим разочарованием интеллектуалов конца XIX века в бездушной буржуазной цивилизации - разочаровании, выразившемся в критическом реализме и импрессионизме, а ярче всего в эскапизме Гогена, уединившегося на Гаити (Bintliff 1984: 35). Эванс избрал другой остров.


5. Эванс как лидер британской археологии. В 1908 г. Эванс отказался от поста хранителя Эшмолеанского музея и занялся руководством Британскими школами в Афинах и Риме. Одновременно он был президентом Эллинского Нумизматического обществ. Во время Первой мировой войны он был президентом Общества антиквариев Лондона и Британской ассоциации развития науки. По окончании войны он за свой счет отправился на Версальскую мирную конференцию как представитель южных славян и ходатай за Британский институт в Египте и Британскую школу в Иерусалиме. Эванс старался убедить министра иностранных дел Англии Балфура в желательности создать Югославию. На Рапалльской конференции 1922 г. территория Югославии была утверждена, правда, не столь обширной, как хотел Эванс.

После первого же сезона раскопок в Кноссе Эванс был избран членом Королевского общества. В 1911 г. ему был пожалован титул сэра (рис. 6 - 7). Бесчисленное количество золотых медалей, дипломов и премий сделало сэра Артура Эванса, как пишет Тим Марри в своей энциклопедии, "самым почитаемым археологом его поколения" (Murray 1999: 217).


6. Идея морской державы. Первое сенсационное описание своих открытий "Дворец Миноса" он опубликовал в "Мантли Ривью" за март 1901 г., затем стали выходить сначала в 1904 - 1906 гг. "Критские дворцы" и "Критская вазовая живопись" Дункана Маккензи, а потом с 1921 по 1935 гг. четыре капитальных тома Артура Эванса "Дворец Миноса в Кноссе", где и были подведены итоги исследований. Эванс связал свои критские находки с египетскими через взаимные импорты. Опираясь на египетскую хронологию (сначала Э. Бругша, позже Э. Мейера), он получил датировки, обозначившие колоссальную протяженность наслоений в Кноссе - с 3400 по 1100 гг. до н. э. для городской культуры и, из расчета по три фута на тысячелетие, XII - X тыс. до н. э. для начала неолита (последние цифры явно завышены).

Еще в 1904 г. Эванс назвал в печати новооткрытую цивилизацию "минойской" в честь критского морского владыки Миноса (название, как мы видели, припасенное еще до раскопок). И, хотя Дёрпфельд и другие исследователи возражали, аргументируя, что абсурдно называть цивилизацию, державшуюся две с половиной тысячи лет, по одному человеку, жившему где-то в ее конце, но обозначение, данное первооткрывателем, привилось. Он-то считал, что цивилизация может носить отпечаток одного человека, а эпоха - одного народа. В следующем году он разделил историю минойской цивилизации на три периода - ранне-, средне и позднеминойский, которые распадались каждый на три подпериода - I, II и III. Поговаривали, что это сделано с мистическим значением: по мифу Минос каждые 9 лет уединялся с Зевсом на его горе для получения указаний. Но скорее тут подражание Древнему, Среднему и Новому царствам Египта. Периоды выделены в основном по изменениям в керамике, и, как давно отмечалось (Обергом, Платоном и др.), основные цезуры не совпадают с радикальными переломами во всей культуре острова (Клейн 1973).

Вообще же Эванс был чрезвычайно вдохновлен высотой уровня новооткрытой цивилизации и величием морской державы Миноса. Для него это был, несомненно, прообраз Великобритании у начала европейской цивилизации. Подыскивая археологическое подтверждение морскому владычеству Миноса, он прямо сравнивал Кносс с Лондоном: "Почему Париж сильно укреплен, тогда как Лондон - практически открытый город? Град Миноса, надо напомнить, был центром великой морской державы…" (Evans 1901 in Daniel 1967: 168). Подчеркивая влиятельность микенской культуры и размах микенских завоеваний в Средиземноморье - от Кипра и Палестины до Италии и Испании, от Причерноморья до Египта, - Эванс напоминал, что в этой картине, установленной открытиями Шлимана и других, не хватало центральной фигуры (Ibid., 163). Ведь античные источники единогласно указывали на Крит как на колыбель греческой цивилизации: Минос дал законы, Дедал заложил начала искусств и ремесел, повсюду основывались колонии (Минои), и могущество империи покоилось на победоносном морском флоте. А теперь мы видим, что эта культура имела дворцы, превосходившие по размеру микенские, письменность, стоявшую головой выше египетской и восточной, ибо она была уже не только иероглифической, но и слоговой, то есть почти алфавитной - за 500 лет до финикийцев! - Ibid., 175)

Эванс и его ученики и последователи (Джон Пендлбери, Питер Уоррен, Джералд Кэдогэн) идеализировали теократическое минойское общество, рисуя жизнь в нем как безоблачную и гармоничную.

Сравнив минойские древности с не столь совершенными микенскими по уровню и датировке, Эванс полагал, что теперь ясно, откуда микенские ахейцы получили импульсы для развития, откуда они заимствовали основные блага цивилизации! Он был убежден, что почти все произведения микенского искусства сделаны критскими мастерами. Микенскую культуру он считал составной частью минойской и отвергал любые попытки ввести для нее отдельную классификацию. Местные особенности микенской культуры (мегарон как основу зданий, купольные гробницы, золотые маски в могилах, бороды микенцев и проч.) он просто игнорировал. В 1907 г. он по образцу минойской составил периодизацию для всех Кикладских островов - ранне-, средне- и поздне-кикладский, тоже с делениями на I, II и III, а в 1920-е годы англичанин Аллан Дж. Б. Уэйс (Allan B. Wace, 1879) и американец Карл У. Блеген (Carl W. Blegen, 1887 - 1971), копавшие в материковой Греции, разработали и для нее периодизацию по этому образцу: ранне-, средне- и поздне-элладские периоды I, II, III.

Обобщая эти соображения и интерпретируя их в историческом плане, Эванс считал, что микенские города долго находились в колониальной зависимости от минойского морского властелина, испытывая сильнейшее влияние минойской культуры. Что же касается самого Крита, то его никто и никогда не завоевывал. Все разрушения и бедствия на Крите Эванс объяснял землетрясениями и другими стихийными бедствиями. В 1926 г. он сам пережил большое землетрясение на Крите: "Всё скрипело и стонало, всё перекатывалось со стороны в сторону, как если бы всё рушилось. Маленькие вещицы опрокинулись, а кадка, полная воды, оказалась пустой… Тупой звук рос из-под земли, будто заглушенный рык разъяренного быка…". И Эванс добавлял:

"Археологические следствия этого очень важны. Когда в большом Кносском дворце мы находим свидетельства серий переворотов, некоторые из них того масштаба, что они вряд ли могут быть делом человека, видимо, есть резон прослеживать причины тех же сейсмических факторов, которые наверняка действовали в случае описанном выше. Можно даже зафиксировать примерно даты семи землетрясений, четыре из них - большой серьезности, между третьим тысячелетием и началом XIV века до н. э." (Evans 1943: 381 - 382).

В лекции 1912 года "Минойский мир" он утверждал, что в материалах "нет места для иностранного поселения на Крите". В критской культуре, считал он,

"мы имеем историю подъемов и упадков островной жизни и междоусобиц как те, что разрушили позднейшие города Крита, но без общей линии раскола - такой, какая могла бы произойти от иностранного вторжения. Нет разрыва… Единство цивилизации такое, что почти навязывает заключение, что тут преемственность расы" (цит. по Palmer 1961: 158).

Как и у некоторых других миграционистов (в частности, Косинны), у него был двойной стандарт: те разрушения и переломы, которые происходили в окружающих областях, он объяснял вторжением, а те, что на Крите, - стихийными бедствиями; тут он был не диффузионистом, а автохтонистом. Занимаясь Критом, я был вынужден признать, что предание сообщает минимум о семи вторжениях на Крит за два тысячелетия - II и III до н. э., и о том же говорят археологические данные (Клейн 1971, 2000).

Эванс и его последователи допускали, что лишь в самом конце параллельного существования двух цивилизаций, основной и зависимой, империя ослабла из-за стихийных бедствий, и, воспользовавшись этим, жители материка свергли минойское иго. Но даже после этого несколько столетий остров-то оставался минойским - не пришельцы владели Критом, а обедневшие местные жители, обитавшие на руинах дворцов, пользовались "упадочной" керамикой микенского типа, прежде чем микенско-ахейская цивилизация ушла со сцены и наступили Темные века. Как выражался о "кноссоцентрических взглядах Эванса" Леонард Памер (у нас чаще пишут: Палмер),

"Дух места вселился в Эванса; он как бы надел маску царя-жреца и воссел сам на гипсовом троне в Тронном Зале. Великая Микенская культура Шлимана превратилась в "материковую ветвь минойской культуры в Микенах"; микенцы стали всего лишь провинциальным вариантом той же минойской цивилизации, и он упоминает расу подвластных эллинского корня" (Palmer 1961: 158).

Любые сомнения в длительной власти минойцев и их господстве над микенскими ахейцами вызывали страшное раздражение у Эванса, и там, где он мог, он препятствовал высказыванию таких взглядов (а он был чрезвычайно влиятелен - от него зависели назначения, печатание и т. п.). Так, в начале 20-х годов Аллан Уэйс пришел к выводу что микенская цивилизация не является побочным ответвлением минойской культуры, а должна рассматриваться как скрещение континентальной и островной. Он даже заявил, что с началом Поздне-Минойского II Крит был захвачен материковыми силами (ахейцами), а разрушение дворцов в конце ПМ II было связано с восстанием островитян против пришельцев. Уэйса поддержал американец Карл Блеген. Эванс был в ярости, так что в 1923 г. Уэйсу пришлось уйти в отставку с поста директора Британской школы в Афинах, и на какое-то время он вообще был вытеснен из полевой археологии.

Уэйс вообще был против увлечения миграциями. Он ехидничал:

"Одно дело сидеть сегодня в комфортабельном кабинете в Гёттингене или Оксфорде и двигать неолитический народ из Малатии в Фарсал. Совершено другое дело было для неолитического народа переселяться со всеми манатками (lock, stock and barrel) несколько тысячелетий тому назад" (Wace 1958: 31).

Интерпретация Эванса открытой им минойской цивилизации и ее соотношений с другими выглядит как отъявленный диффузионизм, а осуществление диффузии мыслилось в основном как завоевания, вторжения, миграции. Между тем, хотя о пристрастной позиции Эванса писали много, почти никто из историографов не трактует его как диффузиониста и миграциониста. Даже Триггер, посвятивший целые главы "имперскому синтезу" и "культурно-исторической археологии" и пишущий в рамках этой главы о диффузионизме, упоминает лишь ранние работы Эванса ("«Восточный вопрос» в антропологии" 1896 г., мог бы упомянуть и "Греческие и итальянские влияния в доримской Британии" 1893 г., перепечатка в 1904), а не интерпретацию его основных открытий на Крите (скажем, лекция 1912 г. "Минойский мир" и "Шахтные и купольные гробницы Микен и их взаимоотношения" 1929 г.). Так же поступил и Даниел, воевавший против "гипердиффузионизма". Вызвано ли это избеганием нанести ущерб культовой фигуре британской археологии, связанной с одним из великих археологических открытий, трудно сказать.


7. Эгоцентризм и первая европейская письменность. Реставрацию дворца Эванс осуществлял один - так, как он ее видел, на деньги, полученные от отца и свои собственные, с большим неудовольствием принимая вклады из других источников. Отцу он писал о раскопках Кносса в самом начале раскопок, в 1900:

"Кносский дворец - это была моя идея и мой труд, и это оказывается такой находкой, которую никто не может надеяться найти за всю жизнь или за много жизней. Что Фонд хочет помочь мне - это другое дело. Вот если ты согласен дать мне деньги лично - это было бы вполне приемлемо. Но мы должны сохранить также нечто от Кносса в семье. Я вполне решился не допускать, чтобы это всё растворилось в общем котле, решился по многим причинам, но особенно потому, что я должен иметь полный контроль над тем, чтó я лично предпринимаю. С другими людьми это может быть иначе, но я знаю, что это так у меня; мой способ, быть может, не лучший, но это единственный способ, которым я могу работать" (цит. по Evans 1943: 335).

Как у Шлимана: "разделенная работа - не работа".

Хотя общая характеристика минойской культуры надолго оттеснила с первого места у Эванса его основное увлечение - печати с иероглифами, идею ранней европейской письменности, но не вытеснила совсем. Он тщательно собирал все печати, их оттиски и таблички, надеясь их расшифровать - собрал около трех тысяч надписей. Но у него ничего не получалось. Верный своей идее догреческой критской культуры как создательнице письменности и отсутствию ахейцев на Крите, он считал язык этой культуры и письменности негреческим, ища ключ к расшифровке в языках Египта и Ливии. И тщетно. А чтобы кто-нибудь другой не расшифровал эту письменность до него, он не публиковал массу табличек десятилетиями, сохранял монополию. Имея около трех тысяч надписей, он обнародовал в 1909 г. в томе "Scripta Minoa" ("Минойские надписи") всего около 14 штук, а в 1935 г. издал около сотни (рис. 8). Тем самым задержал расшифровку.

В 1939 г. тот же американец Блеген с греком Курониотисом, раскапывая на материке гомеровский Пилос, резиденцию Нестора, обнаружили большой дворец, а в нем около 600 табличек с линейным письмом Б. Исследователи немедленно опубликовали находки, предоставив их в распоряжение всех ученых. Война прервала всякие филологические исследования, но после войны они пошли быстрым темпом. Расшифровку сделал к 1952 г. совершенно неожиданный человек - молодой английский архитектор Майкл Вентрис. Оказалось, что таблички написаны на очень архаичном диалекте древнегреческого языка. В 1956 г. совместно с привлеченным на помощь специалистом по древнегреческому Чэдуиком он издал монографию "Документы на микенском греческом". Вентрис и Чэдуик сурово осудили Эванса за его эгоизм: "Два поколения ученых были умышленно лишены возможности конструктивно работать над проблемой" (Ventris and Chadwick 1956).

Эванс не дожил до этого времени. Он умер в 90-летнем возрасте в 1941 г. за десятилетие до расшифровки и так и не узнал, что же написано на той тысяче табличек, которые он ревниво держал при себе. Мы-то теперь это знаем. Это был архив хозяйственной отчетности Кносского дворца. Такие же архивы хранились и в других дворцах - Пилоса, Микен и т. д. Они обрисовали нам экономику микенской культуры и ее религию. Конечно, это касается только письменности Б. Это она использовалась древнейшими греками-ахейцами, владевшими Пилосом, Микенами и захватившими Кносс. Таблички более ранней письменности А написаны тем же алфавитом, но язык негреческий и непонятен до сих пор. Исследователи предполагают его близость к языкам Малой Азии.

В Кноссе все таблички датируются примерно 1400 или 1380 гг., в Пилосе и других местах материка - 1200. Это вроде бы подтверждает тезис Эванса об опережении минойцами микенцев. Но в июле 1960 г. англичанин Леонард Р. Памер (Leonard R. Palmer) выступил в журнале "Обзервер" со скандальной статьей, в которой опровергал стратиграфию и хронологию кносских табличек Эванса. Анализируя дневники Эванса, он доказывал, что Эванс, прославленный как основатель лучшей полевой методики (введение послойно-квадратного метода), не разобрался в слоях многоэтажного здания: упавший пол второго этажа переместил лежавшие на нем таблички в нижний слой; в других местах стратиграфическое положение табличек было правильно помечено в дневниках Маккензи и записях Эванса, но при публикации через много лет переделано! Эванс исправлял полевые данные, подстраивая их под свою концепцию, а кое-где данные вообще не были записаны во время. Таблички Кносса, уверял Памер, относятся к тому же времени гибели дворцов, что и на материке - ко времени ок. 1200 г. Разгорелась жаркая дискуссия. Большинство английских археологов выступило против Памера, на защиту культовой фигуры сэра Артура Эванса. Памер издал в 1961 г. монографию "Микенцы и Минойцы" о главном пункте столкновения и в 1963 г. совместно с Дж. Бордменом в Оксфорде монографию "О Кносских табличках" (Palmer 1961; Palmer and Boardman 1963).

Более того, в 1982 г. американец К. Д. Хентшел из Йельского университета выступил с заявлением, что Эванс намеренно фальсифицировал данные, разделив СМ IIIb и ПМ IIIb, чтобы подтвердить свою периодизацию и свою концепцию, а по дневникам эти отложения не разделены горизонтом разрушения и одновременны друг с другом! Так пристрастность даже очень талантливых и методичных исследователей рождает подозрение об их нечаянной или даже намеренной необъективности, и этот шлейф тянется за Эвансом после его смерти.


8. Драматический конец. В 1939 - 40 гг., когда Эванс был уже болен, Вторая мировая война пришла, как пишет Джоан Эванс,

"в каждую часть Европы, которую он любил. Албания стала базой для итальянских рейдов на Грецию; Югославия храбро рассталась со всякой надеждой на процветание и счастье, противостоя Германии одна; Греция подверглась нашествию и потерпела поражение. Каждый этап продвижения каждой армии был для него знакомой почвой; каждый отданный городок был знаком и любим. 20 мая немцы вторглись на Крит; десять дней спустя англичане оставили остров в их руках. В последний раз Эванс был повержен в настоящий ужас. Британское отступление казалось ему предательством не только Греции, но и исторического прошлого" (Evans 1943: 395).

Эти строки писались еще в годы войны, когда исход ее был неясен. Эванс, да и его сестра вполне могли представить, что дальнейшее развитие пойдет по уже испробованному сценарию коллапса минойской цивилизации. Его описывает сам Эванс в публикации и по раскопкам Эванса повторяет его последователь Джон Пендлбери в обобщающей книге, вышедшей в год начала войны - 1939. Пендлбери:

"И вот в один весенний день середины XV века до н. э., когда дул сильный южный ветер, относивший почти горизонтально к северу языки пламени от горевших стропил, Кносс пал. Заключительная сцена разыгралась в помещении, которое воссоздает перед нами наиболее драматическую обстановку из всех раскопанных строений - в тронном зале".

Эванс:

"Люди были захвачены врасплох. Судя по следам, всё произошло чрезвычайно быстро. Вот, к примеру, тронный зал кносского владыки. Он был найден в состоянии полнейшего беспорядка. В одном углу лежал опрокинутый большой сосуд от масла; рядом находились какие-то культовые сосуды. Вероятно, царь поспешил сюда, чтобы в последний раз совершить какую-то религиозную церемонию…"

Пендлбери:

"…культовые сосуды, казалось, были в употреблении в момент наступления катастрофы. Всё имело такой вид, будто царь в смятении поспешил сюда, желая в последний раз совершить какую-то религиозную церемонию, чтобы спасти свой народ" (Evans 1921; Пендлбери 1960: 250).

Эванс умер в своем доме близ Оксфорда в июле 1941, когда Гитлер, собрав силы для броска через Ламанш, отсрочил высадку и приближался к Москве, и было еще неясно, не постигнет ли Лондон судьба Кносса.


9. Судьба и суд. Даже сводная сестра Эванса назвала свою книгу о нем "Время и случайность" ("Time and chance"). То есть и она отводит ведущую роль в колоссальном успехе и трагических незадачах Эванса судьбе и удаче. Велика ли роль случайности в результатах Эванса? Да, он родился в рубашке - богатство и ученость были ему обеспечены от рождения. Но он мог так и просидеть всю жизнь в Оксфорде, оставаясь маститым и заурядным профессором. Нет, его неуемная страстная натура, английская предприимчивость, жажда приключений и славы, смелость и энергия вели его в Боснию и на Крит, к боснийским партизанам, в австрийский тыл и турецкий плен. "Эванс прибыл на остров в надежде найти оттиск печати и глиняную табличку, а Время и Случайность привели его к открытию цивилизации", - заявляла его сестра (Evans 1943: 338). Да нет же, он ведь еще в книге 1894 г. "Критские пиктографы" писал, что, исходя из наличия письменности, на Крите нужно искать высокую цивилизацию! Это был целенаправленный поиск.

Отпрыск островного народа, создавшего современную мировую империю и лидировавшего в Европе и мире, он не мог проигнорировать следы островной империи, начинавшей европейскую цивилизацию, и не мог иначе воспринять доставшиеся ему остатки. Морская экспансия минойской культуры, ее диффузия на всё Средиземноморье, ее доминирование в Южной Европе представлялись ему закономерным отражением мирового порядка - так было и так есть. Живя в эпоху развала британской империи, он с особым трагизмом переживал следы коллапса минойской цивилизации.

Но в его трагических неудачах сказались и личные факторы. Он так и не осуществил свою мечту - не расшифровал первую европейскую письменность, потому что искал не там и не так, и потому, что хотел добывать новую славу не в открытом соревновании с другими, а обеспечив себе привилегии, монополию. Он был сыном своего века и своего класса.

Эванс получил при жизни множество наград и немало критики, а после смерти вечную славу первооткрывателя и жестокие нарекания. Есть основания и для того, и для другого. Но, строго судя Эванса за его прегрешения перед наукой, вдумаемся: ведь мы судим его за то, что он открыл первую европейскую цивилизацию не так, как нам бы это больше нравилось. Чуть было не сказал: как мы бы ее открыли. Но всё-таки открыли не мы, а он. Будь меньше открытие, было бы и меньше сетований. На деле грандиозностью масштаба открытия должны измеряться заслуги, а вины надо измерять самим размером прегрешений, а не открытий. Но с этой точки зрения гораздо более жестоко надо судить тех археологов, которые совершали те же и еще худшие прегрешения, не делая таких огромных открытий или делая их случайно, не по своим заслугам. С этой точки зрения какому же суровому суду последующих поколений подвергнется каждый из нас…


10. Сравнение фигур. Откровенно говоря, я испытывал затруднение, продумывая, в какую узкую группу (или школу) включить Артура Эванса, с кем из археологов-единомышленников его логичнее объединить. Общая направленность ясна - культурно-историческая археология, но внутри нее есть много подразделений.

В популярных изданиях и ряде историографических трудов он помещается рядом со Шлиманом. На то есть свои основания: оба открыли неизвестные ранее культуры, важные для протоисторической Европы и предшествовавшие античной цивилизации, но на этом сходство кончается. Шлиман получил университетское образование поздно, Эванс рожден в ученой среде; Шлиман нажил огромное состояние и копал на свои деньги, Эванс принадлежал к состоятельному слою общества, но на раскопки должен был искать средства, и т. д.

Несколько больше сходств у Эванса с другим археологом, причем английским, - Флиндерсом Питри. Питри и Эванс - почти сверстники и имели научные контакты друг с другом, да и в археологию Эванс (ненамного старший) вошел на несколько лет раньше Питри, хотя систематические раскопки начал на несколько десятков лет позже. Оба они - сыновья и внуки маститых ученых. Оба открыли неизвестные ранее цивилизации - и в этом смысле совершили великие археологические открытия; цивилизации, открытые ими, были связаны одна с другой. Оба создали схемы периодизации, работающие до сих пор; оба в этом плане напоминают эволюционистов, но таковыми не являются - их схемы заведомо создавались как локальные. Оба рассматриваются в числе создателей методики археологических раскопок, хотя к обоим предъявлялись и предъявляются нарекания именно по поводу методики. Обоих можно рассматривать как представителей одного обширного научного направления - диффузионизма, культурно-исторической археологии, но в этих рамках они представляют весьма различные варианты. Питри придерживался полицентрического миграционизма, инвазионизма; Эванс рассматривал Крит как исходный центр влияний и завоеваний (диффузионизм моноцентрический и центробежный), а на этой базе отстаивал позиции державной идеологии, так сказать, имперского мифотворения.

Найти аналогичные позиции в ученом мире вообще-то нетрудно. Немало есть ученых, которые не устояли перед искушением обнаружить центр мироздания (или, по крайней мере, Европы) в своем раскопе. Еще больше тех, кто, ориентируясь на локальный национализм, рисует в своей стране исходный центр миграций индоевропейцев (как Косинна или Брюсов) или, по крайней мере, славян (Костшевский). Но Крит не был родиной Эванса, а его минойская великодержавность была больше, чем просто ученым эгоцентризмом.

Я решил, что наиболее логичным будет увязать Эванса с теми, кто подобно ему исследовал сенсационным образом некую раннеписьменную культуру, способную претендовать на то, что из нее родилась влиятельная историческая цивилизация - как из минойской эллинская, и, подобно ему, идеализировал эту культуру и уверовал в ее исключительную роль. Такой раннеписьменной культурой в Месопотамии была шумерская, предшествовавшая вавилонской, а археологом, ее исследовавшим, идеализировавшим и увидевшим в ней не меньшую влиятельность, чем Эванс в минойской, был английский же ученый Леонард Вулли. Правда, он не имел таких авторитарных амбиций, как Эванс, и такого имперского куража, но это была фигура подстать Эвансу.


11.Леонард Вулли. Русской образованной публике Вулли известен почти исключительно как открыватель "Ура халдеев" - упоминаемого под этим именем в Библии древнего города Месопотамии (халдеи - семитское племя, захватившее к библейскому времени Вавилонию, так что, начиная с Набопаласара, цари Вавилона - халдеи). Город упоминается в Библии как родина праотца евреев Авраама. Известен Вулли благодаря сокровищам, раскопанным им в царских гробницах Ура (книга его "Ур халдеев" переведена на русский язык). Но Вулли - исследователь гораздо более широкого плана.

Чарлз Леонард Вулли (Charles Leonard Woolley, 1880 - 1960; см. Woolley 1953, 1962; Winstone 1990) почти на три десятилетия младше Эванса и Флиндерса Питри, на десять - двенадцать лет старше Уилера и Чайлда. Он родился в Лондоне и получил образование, как и Эванс, в Оксфорде, изучая теологию и гуманитарные науки. Окончив университет в 1904 г. он путешествовал по Германии, чтобы хорошо освоить немецкий. В следующем году был принят помощником хранителя Эшмолеанского музея в Оксфорде, а хранителем этим был Артур Эванс, уже ведший в это время раскопки на Крите.

В 1907 г. Вулли отправился на Ближний Восток вести раскопки в экспедицию Д. МакАйвера, исследовавшую богатое мероитское кладбище в Караноге в Нубии. Там он получил хорошую школу полевой работы и руководства раскопками. В 1911 г. он отправился с экспедицией Британского музея раскапывать Кархемиш в Сирии. Экспедицию возглавил Хогарт, к этому времени хранитель Эшмолеанского музея, уже успевший раскопать знаменитый храм Артемиды Эфесской.

В 1912 г. 32-летний Вулли (рис. 9) перенял от Хогарта руководство экспедицией, а его помощником стал привезенный Хогартом его знакомец по Оксфорду молодой Нед Лоренс (рис. 10 - 11), полное имя Томас Эдвард Лоренс (Th. E. Lawrence, 1988 - 1935) - впоследствии знаменитый разведчик Первой мировой войны, "делатель королей" и классический мазохист полковник Лоренс Аравийский (рис. 12). Раскопаны были новохеттские храмы, дворцы и укрепления. Впоследствии научные отчеты о раскопках Кархемиша они делали совместно, так и опубликовано в соавторстве - Вулли и Лоренс (1914, 1923 и 1952). Оканчивая сезоны раскопок, они делали совместные археологические разведки по Северной Палестине к южному побережью Мертвого моря, отмечая не только археологические памятники, но и современные турецкие укрепления и их слабые места. Приближалась Первая мировая война, которая и прервала раскопки. Не только Лоренс, но и его старший друг Вулли стали офицерами английской разведки. Два года Вулли провел в турецком плену.

В 1919 г. Вулли смог вернуться в Кархемиш, но раскопки там были невозможны, потому что на Востоке шел передел территорий и сфер влияния на месте развалившейся Турецкой империи, а памятник помещался как раз между позициями французской и курдской армий. Оставленные на месте рельефы постигла скверная участь: многие были разбиты вдребезги, остальные использованы для укрепления железнодорожного полотна, часть украдена и продана. Вулли отправился в Египет и раскапывал жилой квартал в Эль Амарне, когда появилась возможность копать совсем в другом месте - на самом юге Месопотамии.

В 1922 г. 42-летний Вулли возглавил совместную американо-английскую экспедицию Британского музея и Пенсильванского университета, получившую изрядные средства на раскопки Ура. Место города было идентифицировано еще Ролинсоном по табличке с клинописной надписью. Затем тут вели небольшие раскопки Д. Е. Тэйлор (в середине XIX века), потом Г. Р. Холл (в самом начале Первой мировой войны). Приступив к раскопкам города, Вулли затем копал здесь тринадцать лет, нанимая до 400 рабочих. Но город оказался столь большим, а культурный слой столь глубоким, что экспедиция смогла за это время раскопать лишь незначительную часть холма, а к нижним слоям добрались на крохотном участке. Раскопки представляли собой глубоченный сужающийся книзу котлован, и это не выглядело эффектным раскрытием построек (рис. 13). Но самые эффектные находки были не в самом низу: царские могилы со знаменитыми арфой, штандартом и другими сокровищами и с множеством умерщвленных и погребенных с царями слуг.

Из Пенсильванского музея Вулли получил предупреждение относительно его кадровой политики. Директор музея Джордж Байрон Гордон писал: "Это личное и конфиденциальное…Вы упомянули миссис Килинг, которая … вызвалась быть добровольным помощником". Директор давал понять, что присутствие одинокой женщины в лагере с четырьмя мужчинами может вызвать больше сенсационного изумления, чем очертания зиккурата. Вулли успокоил директора: "Миссис Килинг близка к 40 и уже 7 лет как вдова, и все ее друзья уверяют, что она не имеет намерения выходить замуж снова". Директор изъявил согласие, а через год миссис Килинг была уже миссис Вулли (Moorey 1992: 93).

Она трудилась с Вулли все оставшиеся годы, а половину из этих тринадцати лет с ним работала еще одна интересная пара - молодой выпускник Оксфорда Макс Мэллоуэн (Max Edgar Lusien Mallowan, 1904 - 1978; см. Mallowan 1977) и понравившаяся ему в этой экспедиции сотрудница Кларисса урожд. Миллер, в разводе с прежним мужем-полковником. Мэллоуэн был сыном австрийца со славянской фамилией Малован и парижанки и попал в экспедицию через Хогарта. Кларисса же, как и некоторые другие археологи (от Даниела и Борда до Аниковича), увлекалась писанием романов. Она вскружила голову Максу Мэллоуэну, и в 1930 г. они поженились. Мэллоуэн в ее сопровождении и с ее помощью раскопал впоследствии Нимруд. За свои археологические заслуги Мэллоуэн, также как и Вулли, получил дворянское звание и титул сэра, а его супруга и постоянная помощница в поле (рис. 14) не только оказалась леди Мэллоуэн, но и сама получила от короля дворянский титул Дамы уже как писательница Агата Кристи (Agatha Christie, 1890 - 1976); это не псевдоним, Агата - одно из ее личных имен, а Кристи - ее фамилия по первому замужеству, когда она и начала писать.

Вулли копал и после Ура - Аль Мину (древний порт Антиоха) и тель-Атчану (древний Алалах), служил подполковником во Второй мировой войне, но в историю он вошел главным образом своими раскопками Ура, о котором он написал много книг - о широком контексте его культуры: "Шумеры" (1928), "Развитие шумерского искусства" (1935), "Авраам" (1936), непосредственно о его раскопках: "Царский могильник" (1934), "Зиккурат и окружение" (1939), и популярные бестселлеры "Ур халдеев" (1929), "Раскапывая прошлое" (1930), "Раскопки Ура" (1954 - именно эта книга переведена на русский под названием другой: "Ур халдеев"). Сэр Леонард был, конечно, классиком археологии (рис. 15).


12. Вулли и его инвазии. В Уре он вскрыл слои вавилонского времени, под ними залегали слои шумерской культуры, соответствующей ранним полумифическим династиям древних городов Двуречья (III тыс. до н. э.), а в самой глубине были исследованы еще три культуры. Верхняя из них была позже названа культурой джемдет-наср (по отдельному памятнику, где она представлена наиболее ярко), ниже шла культура, позже названная урукской (по городу Урук), а самая нижняя представлена лучше всего в раскопанном Вулли поселении неподалеку от Ура - Эль-Убейд. Следом за Вулли ее стали называть убейдской или обейдской. Слои убеидского времени датируются V тыс. до н. э. Это культура земледельческая с расписной керамикой, сделанной вручную, относящаяся, по Вулли, к позднему неолиту, по Чайлду - к халколиту. Следующая за ней урукская культура с монохромной гончарной керамикой совершенствует храмовое строительство и знаменует начало городской традиции. Культура джемдет-наср закладывает начало письменности. Вулли относит ее ко времени первой династии Ура. Только после этих трех культур появляется культура раннединастическая, наверняка шумерская.

Но кому принадлежали все эти культуры? Вулли достоверными шумерами считает только народ раннединастического периода, который возник в Уре в результате насильственного захвата власти, а все предшествующие культуры Вулли отводит другим этносам. Более того, каждую из трех предшествующих культур он приводит в район Ура отдельной миграцией. Даже такой диффузионист, как Чайлд, зная выводы Вулли, согласился с трактовкой Фрэнкфорта, рассматривающего все четыре культуры как четыре стадии развития одной культуры - шумерской. Только появление первой, обейдской культуры Чайлд в согласии с Вулли трактует как вторжение откуда-то извне (Чайлд 1956: 187 - 188).

В этом свете Вулли выглядит как отъявленный инвазионист, в духе Флиндерса Питри, и резко отличается от Эванса, у которого все смены культуры на Крите трактовались как землетрясения. Но присмотримся к доводам Вулли.

Появление обейдской культуры: "Глиняная посуда Эль-Обейда свидетельствет о том, что керамическое искусство - не местного происхождения и принесено сюда уже в полном расцвете откуда-то извне" (Вулли 1961: 23). По сходству с посудой Элама Вулли решает, что они должны были спуститься в долину с Эламских гор.

Появление урукской культуры:

"Техника изготовления посуды двух периодов совершенно различна: посуда Эль-Обейда вылеплена руками, а Урука - на гончарном круге; одна расписана многоцветными узорами, другая просто обожжена в особых печах с тонкой регулировкой пламени, позволяющей получать нужный цвет. Поэтому мы решили, что произошло вторжение нового народа; подобные изменения вряд ли были результатом развития местного ремесла. Но это только предположение, не больше".

Но чуть дальше об урукском периоде в соседней области: "Характер его культуры говорит о том, что она была принесена извне, скорее всего с севера" (Вулли 1961: 37).

Появление культуры джемдет-наср:

"Своеобразные трехцветные гончарные изделия не могли появиться в результате простой эволюции ремесла в долине. Гораздо вероятнее, что они были занесены сюда с востока, т. е. из той части, которая сейчас известна как Персия, или Иран. При этом совершенно необязательно предполагать нашествие и завоевание. Наоборот, факты говорят о постоянном проникновении. …Однако каким бы ни было переселение народа Джемдет Насра, пришельцы со временем подчинили себе коренных жителей. Зиккурат, центр поклонения богу-покровителю города, был перестроен в новом, пышном стиле, о котором мы можем судить по сохранившимся деталям мозаичного дворца в Уруке. Отсюда естественный вывод: власть над городом перешла в руки представителя народа Джемдет Насра" (Вулли 1961: 48).

Появление культуры раннединастического периода: "Период Джемдет Насра обрывается внезапно". Трехцветная керамика исчезла "сразу".

"В напластованиях раннединастического периода уже невозможно найти ни черепка. Даже типичные для периода Джемдет Насра формы сосудов исчезают бесследно. Все здания эпохи Джемдет Насра были, как видно, беспощадно разрушены, а на их месте появляются совершенно непохожие по типу строения".

Удобный плоский прямоугольный кирпич сменяется неудобным плоско-выпуклым - с верхней частью, как у каравая (Вулли 1961: 48 - 50).

На сей раз Вулли говорит не об инвазии, а о восстании старого местного населения (стало быть, урукцев) против народа культуры джемдет-наср. А поскольку культуры всё-таки смешались, шумеров он считает результатом этого слияния, в котором как-то участвовали даже носители обейдской культуры (тут некий элемент комбинационизма).

В самом поселении Эль Обейд в храме периода джемдет-наср была найдена табличка с именем одного из царей первой династии Ура, считавшейся мифической. Она оказалась историчной и относящейся к периоду джемдет-наср. Современные ориенталисты склоняются к отождествлению ранних шумеров с джемдет-насром, урукскую культуру отводят первой инфильтрации семитов, а обейд - какому-то не-шумерскому и не-семитскому народу, но нас здесь занимает не современное состояние вопроса, а взгляды и способ рассуждения Вулли.

Вулли не забыл свое теологическое образование и порассуждал об Аврааме, о халдеях Ура (как в Библии), о потопе. Когда его рабочие копали обейдские слои, они наткнулись на чистый ил и приняли его за материк. Но Вулли измерил глубины и нашел, что до настоящего материка (как вокруг холма) еще далеко, велел копать дальше. Через два с половиной метра опять пошли находки. Вулли рассказывает, что сразу пришел к определенному выводу, но решил опросить других участников. Те "стали в тупик. Подошла моя жена, и я обратился к ней с тем же вопросом.

- Ну, конечно, здесь был потоп! - ответила она, не задумываясь. И это был правильный ответ" (Вулли 1961: 27).

Упоминания легендарного потопа есть в шумерских документах, и Вулли тотчас отождествил его с библейским всемирным потопом. "В Библии говорится, что вода поднялась на восемь метров. По-видимому, так оно и было". Более того, в Библии говорится, что предупрежденный о потопе Ной построил свой ковчег из легкого дерева, просмолив его битумом. "Как раз в самом верхнем слое наносов потопа мы нашли большой ком битума, со следами корзины, в которой он хранился" (Вулли 1961: 35 - 36). Но отождествление потопа с Библейским говорит не в пользу библейских догм, а против них: ведь это значит, что Библия повторяет шумерскую легенду, узнав ее от вавилонян, а, следовательно, текст Библии обязан странствующему фольклорному сюжету, а не божественному откровению. Протестанта Вулли это мало волновало, его больше занимало то, что потоп происходил в обейдское время, а рассказ о нем есть в шумерских документах. Значит, всё-таки какая-то преемственная связь от обейда до шумеров, пусть только контактная, существовала.

Впечатление об отъявленном инвазионизме Вулли ослабляется также тем обстоятельством, что, хотя доводы миграций у Вулли несколько скудноваты (даже не обсуждается возможность резких смен стиля и техники керамики), всё же очень похоже, что тут действительно были миграции. А в этом случае можно ли назвать предположение о них миграционизмом? Пожалуй можно лишь сказать, что в обстановке господства миграционных и вообще диффузионных объяснений в той среде, с которой больше всего считался Вулли (Флиндерс Питри, Рейснер, ранний Эванс и Эванс в объяснении минойских успехов), он с большей готовностью шел на миграционные объяснения смен культуры, чем на какие-либо другие. Но и состояние фактического материала сбрасывать со счетов нельзя.

Отличие от Эванса тут тоже не так уж значительно: ведь тот в своих ранних работах тоже был инвазионистом - когда дело касалось Британии, а не Крита, не его боготворимых минойцев. И так же, как Эванс, Вулли сменяет свой набор объяснений, как только речь заходит о его центральном и самом сенсационном (для публики) объекте - шумерах.


13. Вулли и первенство шумеров. К шумерской культуре принадлежали раскопанные Вулли царские могилы первой половины III тыс. до н. э., битком набитые сокровищами древнего искусства. О шумерах никто ничего не знал до середины XIX века, когда в клинописных документах Вавилонии Г. Ролинсоном и Эдв. Хинксом был открыт неизвестный язык, который вавилоняне называли шумерским. Поскольку были двуязычные надписи, к началу ХХ века его стали понимать. Выяснилось, что в вавилонское время это был уже только литературный язык, на котором никто не говорил, и был это язык культурного народа, жившего в Вавилонии до вавилонян - в третьем тысячелетии до н. э. Вавилоняне семитизировали древнее население этой страны, но переняли от него многие достижения культуры, в том числе клиновидную письменность, мифы, города.

Вулли обнаружил зиккурат. Идея зиккурата тоже наследие обейдцев (что укрепляло мнение Вулли об их приходе из горной местности). Зиккурат Ура - предок вавилонского, который тоже раскопан - в слое времен Набонида. Такой же зиккурат в самом Вавилоне был прообразом Вавилонской башни Библии. Но самые сенсационные находки ожидали Вулли в царском могильнике. Там были открыты богатейшие погребения шумерских царей, в частности царя Мес-калам-дуга, А-калам-дуга, царицы Шубад и ее супруга, со многими прислужниками, очевидно умерщвленными заживо, в том числе музыканты с лирами (или арфами). Все снабжены золотыми украшениями и оружием. Много произведений тончайшего искусства. Вулли завершает описание находок этого периода следующим пассажем:

"Шумерийцы обладали достаточными познаниями в металлургии и столь высоким мастерством в обработке металлических изделий, что в этом с ними вряд ли сравнится хоть один народ древности. … Шумерийские купцы вели торговлю с самыми отделанными странами; шумерийские поля отличались плодородием; шумерийская армия была превосходно организована, и почти все мужчины умели писать и считать. Во всех отношениях Шумер раннединастического периода ушел намного вперед от Египта, который в ту эпоху лишь выбирался из состояния варварства. И когда Египет действительно пробудился в дни правления Менеса, первого фараона Нильской долины, наступление новой эры ознаменовалось для него освоением идей и образцов более древней и высшей цивилизации, достигшей расцвета в низовьях Евфрата. Шумер был прародиной западной культуры, и именно у шумерийцев следует искать истоки искусства и мировоззрения египтян, вавилонян, ассирийцев, финикийцев, древних евреев, и, наконец, даже греков" (Вулли 1961: 96).

Вот это уже очень напоминает аналогичные высказывания Эванса о превосходстве минойской культуры над ахейской, египетской и финикийской и о ее господстве над Средиземноморьем.

Уже в 1939 г. открытия и заключения Вулли использовал лорд Раглан, приписавший шумерам происхождение мировой цивилизации. За ним роль шумеров в распространении культурных явлений по всему миру повторяет австрийский археолог Р. Гейне-Гельдерн (R. Heine-Geldern). В 1959 г. в работе "Das Megalithproblem" он выводит все мегалиты из Шумера. И даже самый авторитетный шумеролог американец Сэмьюел Н. Крамер (Samuel N. Cramer) в книге "История начинается в Шумере" (тоже 1959 г., русск. перев. 1965) всё шумерское считает первым в мире. Подзаголовки глав книги так и возглашают: "Первые школы", "Первый двухпалатный парламент", "Первые защитные насаждения", "Первый рыбный заповедник", "Первые погребальные песни", "Первый золотой век" и даже "Первый св. Георгий" (он имеет в виду драконоборца).

Здесь естественное увлечение серьёзных исследователей своим предметом очень близко подходит (возможно, даже сливаясь с ней) к той полудилетантской трактовке различий в исторической роли и способностях разных народов, которая получила название гипердиффузионизма. Ему будет далее отведена отдельная глава.


14. Архаическая гипотеза Спиндена. Есть еще одно место на земном шаре, где возникло несколько ранних цивилизаций, подобных месопотамской и египетской, и где они также появились в готовом виде, что вызывало вопрос о том, на какой основе они сформировались. Это Центральная Америка и север Южной Америки с инками, ацтеками и майя. Теократическую цивилизацию майя и ее идеализацию исследователями вплоть до середины ХХ века Бинтлиф (Bintliff 1984: 36 - 37) сравнивает с идеализацией минойского Крита Эвансом. Для набожной Америки древняя и успешная теократия на близкой территории была привлекательной как идеальное общество. Ареал майя охватывает южную часть Мексики, Гватемалу и часть Сальвадора и Гондураса. Ацтеки находились к северо-западу от них, занимая южную и центральную Мексику. Империя инков располагалась значительно южнее, охватывая северную часть западного побережья Южной Америки - Перу, часть Чили и Боливии. Эти доколумбовы государства погибли в результате завоевательных походов конкистадоров. Были и более ранние сильные этнокультурные образования - тольтеки, ольмеки. Но есть ли какая-то местная основа у них у всех или надо искать объяснение в приходе культуртрегеров из-за океана?

В качестве ответа на этот вопрос Герберт Джозеф Спинден (Herbert Joseph Spinden, 1879 - 1967), сверстник Вулли, выдвинул свою 'Archaic Hypothesis' - гипотезу об "архаической культуре". Уилли (Willey 1981: 35) расценивает ее как первую "серьёзную" концепцию, выдвинутую на смену дилетантским домыслам типа "утраченных племен Израилевых", "странствующих тольтеков" и т. п.

Спинден учился в штате Вашингтон, на западном побережье США, диплом бакалавра получил в Гарварде в 1906 г... Первые его работы были по этнологии индейцев, но в Гарварде он попал под влияние Элфрида Тоззера, специалиста по майя, и поэтому диссертация его, защищенная в 1909 г. и опубликованная в 1913, была посвящена майя и называлась "Исследование искусства майя: его предмет и историческое развитие". С этих пор он занимался, прежде всего, майя, хотя и искал аналогии их культуре по всей Америке.

На конгрессе в Вашингтоне в 1915 г. он сделал доклад, опубликованный в 1917, "Происхождение и распространение земледелия в Америке". Здесь была впервые четко сформулирована его гипотеза, впоследствии развернутая в книге 1928 г. "Древние цивилизации Мексики и Центральной Америки". В ряде мест он обнаружил в нижних слоях памятников под культурами ацтеков и майя одну и ту же поздненеолитическую земледельческую культуру с женскими статуэтками, которую он назвал "архаической" и которую счел исходной для всех основных цивилизаций Америки (рис. 16). От нее, из одного района Мексики, он вывел в них оседлость, статуэтки, керамику (рис. 17) и земледелие (рис. 18) с маисом, бобами, тыквенными и перцем.

Его гипотеза вызвала возражения видных специалистов - Сэмъюела К. Лотропа, Джорджа К. Вайяна (Вэйланта). Они отрицали возможность так просто вывести все эти культуры из одного центра, указывая на то, архаическая культура не принадлежала одному народу, что это одна стадия в разных традициях, что и культурные растения явно не все из Центральной Мексики. Да это и не самая древняя земледельческая культура. Спинден учел критику: на представленной им в 1928 г. схеме пространственно-хронологической диаграмме (рис. 29) распространение разбито на несколько этапов, но все они начинаются в Мексике, а цивилизация майя намного опережает остальные. Этой концепции он придерживался и в книге 1957 г. "Искусство и цивилизация майя", а схожую схему Джеймс Форд предложил в книге 1969 г., только он называл эти культуры уже не "архаическими", а "формативными", термином Р. Уокопа, - архаическими стали другие, более древние. Книга называлась "Сравнение формативных культур в Америках"

С тех пор материалы чрезвычайно возросли, вся картина усложнилась, расшифровка письменности майя лишила их ореола гармоничной цивилизации, конфигурации изменились ("архаическая культура" Спиндена соответствует поздним этапам нынешних "формативных" культур), и схема Спиндена утратила авторитет. Но для своего времени это было важное обобщение материала, основанное на диффузионной методологии, значение территории Центральной Америки для зарождения американских цивилизаций было, в общем, декларировано основательно (хотя исключительность майя и преувеличена), а хронология его схемы странным образом совпадает с той, которая получена потом радиоуглеродным методом. Верным оказалось и долго оспариваемое утверждение Спиндена, что многие местонахождения майя - настоящие города, а вовсе не церемониальные центры.

Вообще в Америке не переводились сторонники возведения какой-то одной цивилизации в ранг первой, из которой происходят все остальные американские цивилизации. В 60-е годы известный археолог Майкл Коу (Michael D. Coe) выдвинул на эту роль ольмеков (в книгах 1962 г. "Первая цивилизация Америки: открывая ольмеков" и 1968 г. "Мексика").


15. Заключение и некоторые уроки. Мы рассмотрели троих археологов, классных профессионалов, сильно идеализировавших изучаемые ими ранние культуры, каждый свою, - культуры, из которых можно было предположить происхождение основных цивилизаций мира. Преемственность от этих ранних культур к цивилизациям, сменившим их, действительно налицо, и действительно влияние этих культур выходит за пределы тех цивилизаций, которые их непосредственно сменили, просто эта влиятельность сильно преувеличена.

Но за этим стояло убеждение в правильности всей той идеологии, которая подпирала диффузионистскую методологию, - убеждение в неравенстве народов, в исключительности их способностей к творчеству и самостоятельному развитию, в даровании одним (очень немногим) исторически активных ролей и извечном осуждении всех остальных на стагнацию и пассивность. В случае Эванса к этому добавлялась авторитарность и тяга к имперской великодержавности (перенесенной с Британской империи на Минойскую). Вулли ограничился технической и культурной гегемонией шумеров, напоминающей роль британцев (в их самосознании) после Первой мировой войны. Спинден думал только о первенстве в хозяйственном развитии, аналогичном первенству США в межвоенной Америке.

Сопряженный с профессионализмом и смягченный им, этот уклон не очень сильно сказывался на всей научной деятельности означенных археологов, проявляясь лишь в декларациях и частных эпизодах. К чему он может привести в сопряжении с дилетантизмом или недостаточной профессиональностью, увидим в главе о гипердиффузионизме.

Из всего сказанного же можно для себя извлечь некоторые частные уроки. Во первых, увлекаться своим предметом, безусловно, полезно, это придает силы, но всегда стоит помнить: очень мала вероятность того, что центр мироздания окажется в твоем раскопе.

Во-вторых, сколь бы ни было велико искушение сохранить для себя обнаруженные тобою загадки истории, чтобы разгадать их самому и увеличить свою славу, не поддавайся этому искушению: то, что не понято сразу, не откроется и потом. Только зря протянешь время и задержишь открытие. Опубликуй, поделись обнаруженными материалами со всеми, дай всем возможность испробовать свои силы - кто-то взломает тайну, а может быть, и тебе подскажет.

В какой-то мере это относится ко всякому результату раскопок и разведок. Сколь бы ограничено ни было твое открытие, чем больше оно влечет за собой других открытий, сделанных другими, тем больше чести тебе. Сколь бы ни было твое открытие большим, всегда больше ценится то, которое повлекло за собой другие, пусть и не твои, и оказалось началом цепной реакции открытий. Это закон истории науки.


Вопросы для продумывания:

  1. Есть ли что-либо общее у Шлимана и Эванса, что могло способствовать их открытиям?
  2. Как мог балканский опыт Эванса сказаться на его взглядах по преистории?
  3. Совершенно ясно, что либерал Эванс считал себя объективным ученым, но не был таковым. Каких данных характера ему не хватало, понятно, но какими мерами методики это можно было бы компенсировать?
  4. Основательна ли склонность английских археологов считать Эванса одним из основателей научной методики раскопок?
  5. Хотя о пристрастной позиции Эванса писали много, почти никто из историографов не трактует его как диффузиониста. Почему бы это?
  6. Являлись ли Питри и Эванс в равной мере миграционистами?
  7. Согласны ли Вы с предложенным сравнением фигур и их объединением или рациональнее группировать каждого из них с кем-то другим? С кем?
  8. Диффузионистом Вулли, несомненно, был (об этом говорит его апологетика шумерам). А как по-Вашему, в какой мере можно считать Вулли инвазионистом?
  9. Многовато видных английских археологов на Востоке оказались агентами и офицерами разведки: Хогарт, Лоренс, Вулли, в какой-то мере также Эванс, друг Эванса Майрс, есть также и другие (далее мы увидим, что с разведавиацией были связаны Крофорд, Даниел и Пиготт). Можно ли уловить какое-то влияние этого обстоятельства на научные взгляды и вообще на научную деятельность этих археологов?
  10. Спиндена никогда не сравнивают ни с Эвансом, ни с Вулли - и естественно: они несоизмеримы по масштабу открытий и научной продукции. В чем они сопоставимы и есть ли какие-то характеристики творчества Спиндена, по которым он превосходит своих маститых коллег?
  11. Что является спецификой диффузионизма всех трех фигур - Эванса, Вулли и Спиндена, - выделяя их из массы деятелей археологии и связывая воедино: центробежность их диффузионизма, идеализация избранных ими культур и соответствующая апологетика, ориентированность на истоки и корни цивилизаций, профессиональность или что-либо еще или их объединение вообще нелогично?

Литература:

Клейн Л. С. 1971. Феномен СМ III и вопрос о языке линейного письма А. - Вестник Ленинградского Университета, № 8: 110 - 113.

Клейн Л. С. 1973. Кипр и Крит в «Археологии мира». - Вестник древней истории, 2: 155 - 163.

Клейн Л. С. 1997. "Человек дождя": коллекционирование и природа человека. - Музей в современной культуре. Сборник научных трудов. Санкт-Петербургская гос. академия культуры. Санкт-Петербург: 10 - 21.

Клейн Л. С. 2000. Инвазия с севера на Среднеминойский Крит: оценка достоверности гипотезы. Памяти Юрия Викторовича Андреева. Санкт-Петербург, Алетейя: 98 - 104.

Пендлбери Дж. 1950. Археология Крита. Пер. с англ. Москва, Иностранная литература.

Чайлд Г. 1956. Древнейший Восток в свете новых раскопок. Москва, изд. Иностранной Литературы (Пер. с англ. изд. 1952 г.).

Bintliff J. L. 1984. Structuralism and myth in Minoan studies. - Antiquity, 58 (222): 33 - 38.

Brown A. C. 1983. Arthur Evans and the palace of Minos. Oxford, Ashmolean Museum.

Clark J. G. D. 1966. The invasion hypothesis in British archaeology. - Antiquity, 40 (159): 172 - 189.

Evans A. 1901. Palace of Minos. - The Monthly Review, II: 115 - 132 (reprinted in: Daniel G. E. 1967. The origins and growth of archaeology. Baltimore, Maryland, Penguin Books: 162 - 177).

Evans J. 1949. Ninety years ago. - Antiquity, 23 (91): 115 - 125.

Evans J. 1943. Time and chance: The story of Arthur Evans and his forebears. London et al., Longmans, Green & Co.

Horowitz S. L. 1981. The find of a lifetime: Sir Athur Evans and the discovery of Knossos. London, Weidenfeld & Nicolson; New York, Viking Press.

Lock P. 1990. Hogarth D. G.: '… a specialist in the science of archaeology. - The Annual of the Bnritish School at Athens, 85: 175 - 200.

Mallowan M. E. L. 1977. Mallowan's memoirs. London, New York, Dodd, Mead & Co.

Moorey P. R. S. 1992. British women in Near eastern archaeology: Kathleen Kenyon and the pioneers. - Palestinian Exploration Quarterly, July - December: 91 - 100.

Murray T. 1999. Sir Arthur Evans 1851 - 1941. - Murray T. (ed.). Encyclopedia of archaeology. The great archaeologists. Vol. I. Santa Barbara et al., ABC-Clio: 211 - 219.

Myres J. L. 1941. Sir Arthur Evans. - Proceedings of the British Academy, 27: 323 - 355.

Palmer L. R. 1961. Mycenaeans and Minoans: Aegean prehistory in the light of the Linear B tablets. London, Faber and Faber.

Palmer L. R. and Boardman J. 1963. On the Knossos tablets. Oxford, Clarendon Press.

Ventris M. and Chadwick J. 1956. Documents in Mycenaean Greek. Cambridge, Cambridge University Press.

(или: Ventris M. and Chadwick J. 1953. Evidence for Greek dialect in the Mycenaean archives. - Journal of Hellenic Studies, 73: .)

Wace A. J. B. 1958. . - Antiquity, : .

Willey G. R. 1981. Spinden's Archaic hypothesis. - Evans J. D., Cunliffe B. and Renfrew C. (eds.). Antiquity and man. Essays in honour of Glyn Daniel. London, Thames and Hudson: 35 - 42.

Winstone H. V. F. 1990. Woolley of Ur: The life of Sir Leonard Wolley. London, Secker & Warburg.

Woolley L. 1953. Spadework. London and New York, .

Woolley L. 1962. As I seem to remember. London, Allen & Unwinn.


Иллюстрации:

  1. Фотопортрет Артура Эванса-журналиста, 1878 г. (Evans 1943: после стр. 164, обор. вкл.)
  2. Дэвид Джордж Хогарт (Murray 2001: 640).
  3. План Кносского дворца - "лабиринта" (Majewski 1963: 116, ryc. 3).
  4. Тронный зал в Кносском дворце, фото Г. Бертина (Platon 1968, tabl. 9) (или Palmer 1961: после 160, tabl. 11).
  5. Кносский дворец, колонный зал большой лестницы, реконструкция Эванса, фото Г. Бертина (Platon 1968, tabl. 8). (Platon N. 1968. Kreta. München et al., Nagel).
  6. Портрет Артура Эванса работы сэра Уильяма Ричмонда, 1907 г., Ашмолеанский музей (Bahn 1996: 146) (лучше: Evans 1943: frontispice или Ceram 1958: 67).
  7. Фотопортрет Артура Эванса с критской скульптурой быка на выставке кносских древностей в Лондоне в королевской Академии (Murray 2001, 2: 492).
  8. Портрет Артура Эванса 1935 г. работы Фрэнсиса Додда (Evans 1943, после стр. 352, обор. вкл.).
  9. Леонард Вулли времени своей экспедиций в Кархемиш (Монгайт 1966: 69).
  10. Нед Лоренс (слева) с братьями в Оксфорде (ксерокс).
  11. Л. Вулли и Т. Д. Э. Лоренс на раскопках в Кархемише с обнаруженным рельефом в 1912 г. (ксерокс или Bahn 1996: 161).
  12. Лоренс Аравийский - "делатель королей" (ксерокс).
  13. Раскопки кладбища Ура, где Леонардом Вулли были найдены золотые вещи (Ceram 1958: 260 - 261).
  14. Макс Мэллоуэн и его жена отправляются из своего дома в Лондоне в экспедицию в Ирак (Murray 2001: 848).
  15. Сэр Леонард Вулли (Murray 2001: 1327).
  16. Ареал архаической культуры в Новом Свете по Спиндену, 1917 г.: сплошная заливка - достоверные участки, пунктация - менее достоверные (Willey 1981: 37б fig. 1).
  17. Распространение аборигенной керамики в Новом Свете по Спиндену, 1917 (Willey 1981: 38, fig. 2).
  18. Распространение местного земледелия в Новом Свете по Спиндену, 1917; сплошной заливкой - горные и засушливые районы, пунктацией - влажные долины, штриховкой - умеренные районы (Willey 1981: 39, fig. 3).
  19. Пространственно-хронологическая диаграмма распространения культур в новом Свете - как бы продольный разрез через обе Америки, по Спиндену, 1928 г. (Willey 1981: 40, fig. 4).

ПРИЛОЖЕНИЕ: Стихотворение Агаты Кристи "Сидящий на телле" (подражание Люису Кэрролу), посвященное Максу Мэллоуэну. Перев. с англ. Л. С. Клейна.

Поняв, что за мною никто не следит,

Я покинула номер в отеле,

И попался мне молодой эрудит,

Сидящий один на телле.


"А кто Вы, сэр - вопросила я, -

И куда устремлен Ваш взгляд"

Ответ его поразил меня,

Как пятна крови и яд.


Сказал он: "Ищу я прежних веков

Распавшиеся горшки,

Потом измеряю диаметр горшков

И склеиваю черепки.


А затем, как Вы, берусь за перо.

Но вдвое длинней, чем у вас,

Мои слова - что contra, что pro -

И ученее в несколько раз".


Но я-то думала о другом -

Как лучше пришить богача

И подбросить труп в соседний дом,

По газону его волоча.


Не зная, что выдать ему в ответ,

Покраснев от смущенья, как рак,

Я вякнула: "А скажите-ка, мой свет,

Чем живете Вы, зачем и как"


Была его речь тиха и мудра:

"Пять тысяч лет назад -

Вот изумительная пора,

Где вместе и рай и ад.


Коль чужд Вам истории бег дурной -

Нашей эры веков череда,

Тогда вы пойдете копать со мной

И останетесь в до н. э. навсегда.


Но я-то думала лишь о том,

Как в чай подсыпать мышьяк,

И не могла осмыслить потом,

Зачем мне до н. э. - ну, никак.


Взглянув на него и вздох затая,

Я не смела поднять головы.

"Ну, как Вы живете - продолжила я, -

И чем так заняты Вы"


Сказал он: "Я в поиске древних вещиц,

Сработанных ad hoc и впрок.

Снимаю с них фото для таблиц

И заношу в каталог.


Я их и за золото не продам

И уж никак не за медь!

Я их классифицирую по родам

В музее - куда же их деть!


Иногда я выкопаю амулет

непристойный - ну, стыд и срам, -

Ибо тогда, у начала лет,

Народ был груб и прям.


Такой вот у нас, археологов, труд.

Богатство нам не с руки.

Зато археологи долго живут

И здоровые, как быки".


Ему я внимала, интригу творя

И коварный план мусоля,

Как труп обезличить втихаря,

Прокипятив в рассоле.


Благоговея, а втайне кляня

За всю его эрудицию,

Я сказала твердо, что с этого дня

Поступаю в экспедицию.


Теперь ну разве что ненароком

Я запачкаю пальцы ядом,

Или, вопреки всем его урокам,

Раздавлю черепок своим задом.


А только увижу курящийся дым

И птиц неслышный полет,

Вздыхаю невольно: пред взором моим

Молодой эрудит встает,


Чья столь благородна цель,

Чей нежен был взгляд, разговор толков,

Чья мысль всегда была без оков

И не отрывалась от древних веков,

Кто насквозь видел землю и без очков,

Кого не прельщал домашний альков,

Чьи руки саднит от лопат и совков,

В чьих пыльных карманах полно черепков,

Чьи лекции вабили учеников,

Кто хотел показать мне, кто он таков,

И внушил мне без лишних тычков и пинков,

Что мне надо собраться без дураков

И копать с ним этот телль!

 
Top
[Home] [Library] [Maps] [Collections] [Memoirs] [Genealogy] [Ziemia lidzka] [Наша Cлова] [Лідскі летапісец]
Web-master: Leon
© Pawet 1999-2009
PaWetCMS® by NOX