Вярнуцца: Свидетель надежды Иоанн Павел II. Кн. 1

СЫН СВОБОДЫ


Аўтар: Вейгел Д.,
Дадана: 14-05-2012,
Крыніца: Свидетель надежды Иоанн Павел II. Кн. 1, Москва, 2001.



Польша «Semper Fidelis» [1]

18 мая 1920 - в Вадовице родился Кароль Юзеф Войтыла; крещен 20 мая.

16-17 августа 1920 - вторжение Красной Армии в Европу оканчивается неудачей из-за «чуда на Висле».

15 сентября 1926 - Кароль Войтыла, Лолек, поступает в начальную школу.

13 апреля 1929 - умирает Эмилия Качоровская-Войтыла, мать Лолека.

Май 1929 - первое святое причастие.

Сентябрь 1930 - Лолек поступает в среднюю школу.

5 декабря 1932 - умирает Эдмунд Войтыла, старший брат Лолека.

Осень 1934 - Лолек начинает играть в местном театре.

Февраль 1936 - Кароль Войтыла начинает активно работать с режиссером авангардного театра Мечиславом Котларчиком.

3 мая 1938 - Кароль Войтыла конфирмован.

27 мая 1938 - Войтыла оканчивает среднюю школу, и ему поручают выступить с прощальной речью от имени выпускников.

Август 1938 - Лолек и его отец переезжают в Краков, где молодой Войтыла начинает активную студенческую жизнь в Ягеллонском университете.

Весна 1939 - Войтыла завершает неопубликованный сборник поэзии «Псалтырь эпохи Возрождения».

Июнь 1939 - Лолек успешно сдает вступительные экзамены для дальнейшего изучения польской филологии.

Июль 1939 - Кароль Войтыла завершает военную подготовку в «Академическом легионе».

Марна, Танненберг и Верден, «Битва за Британию» и Мидуэй, Сталинград и пляж «Омаха» для высадки в Нормандии - именно эти сражения принято считать решающими битвами двадцатого столетия. Только поляки и профессиональные историки помнят битву на Висле в августе 1920-го, которую набожные поляки называют «чудом на Висле». Однако это сражение изменило очень многое в судьбах людей, в том числе и в судьбе трехмесячного ребенка по имени Кароль Юзеф Войтыла, родившегося в маленьком провинциальном городке Вадо- вице 18 мая того же года.

Летом 1920 г. чуть было не повторилась самая трагическая страница польской истории - потеря независимости. Первое с 1795 г. независимое польское государство могло быть задушено в колыбели - из Украины, сметая все на своем пути, двигалась на запад красная кавалерия под командованием Семена Буденного. В памяти поляков это наступление вызывало воспоминания о других вторжениях из степей на их землю, которые всегда являлись предшественниками национальных бедствий. Для Ленина, который хотел «прощупать Европу штыком Красной Армии», молодая Польская республика не имела какого-либо исторического или культурного значения. Она была лишь дорогой, по которой легионы «Красной Армии Троцкого» могли пройти маршем на Германию, вызывая революционные восстания по всей Европе. Для того чтобы в корне пресечь любые попытки сопротивления, был создан марионеточный Польский временный революционный комитет, который должен был взять в свои руки власть после, казалось, неминуемой победы Красной Армии. Комитет возглавлял Феликс Дзержинский, глава советской тайной полиции ЧК; этого человека в России боялись как никого другого.

Но маршал Юзеф Пилсудский, во многом определявший жизнь во Второй Польской республике с самого момента ее провозглашения и до своей смерти в 1935 г., не пожелал признать поражение своей страны. Разведывательная служба Пилсудского обнаружила большой разрыв между двумя корпусами армии Троцкого. Не медля, Пилсудский направил в этот разрыв лучшие дивизии, сняв их с фронта, где польские части были заняты в боях, чтобы тайно разместить их между советскими войсками. 16 августа поляки перешли в атаку, и к вечеру 17-го Красная Армия, начавшая 14 августа наступление на Варшаву, превратилась в толпу бегущих людей. Победа досталась полякам малой кровью: меньше чем 200 человек убитых.

В Европе в тот год боролись со страшной эпидемией гриппа и залечивали раны после Первой мировой войны. Мало кому тогда приходило в голову, что Красная Армия могла с такой же легкостью, как она бежала назад в Великороссию2, дойти до Па-де- Кале. Ленин, однако, относился к тем немногим, кто понимал, что история сделала решительный поворот. В своей яростной речи на закрытом собрании коммунистических лидеров, состоявшемся 20 сентября, он погрузился в диалектические дебри, стараясь разъяснить, почему «польская война [была] самой важной поворотной точкой не только в политике Советской России, но также и в мировой политике». Германия, утверждал он, «бурлила». И «английский пролетариат поднялся на совершенно новый революционный уровень». Все было готово, созрело для того, чтобы просто прийти и взять. Но Пилсудский со своими поляками нанес «гигантское, неслыханное поражение» мировой революции. В конце своей речи Ленин поклялся: «...мы будем переходить с оборонительной тактики на наступательную снова и снова, пока не победим их окончательно». Но пока что натиск большевиков на запад был отбит.

Помимо всего прочего, победа Пилсудского означала, что Каролю Войтыле предстояло вырасти свободным человеком в независимой Польше, стать частицей первого за 150 лет поколения поляков, рожденных в свободном государстве. Опыт своего поколения Войтыла не сможет забыть никогда, этот опыт станет основой, на которой и он сам сумеет изменить историю XX века.

МЕСТО ПЕРЕСЕЧЕНИЯ

Народ, к которому принадлежал Карсль Войтыла, некогда создал крупнейшую державу в Восточной Европе. Польско-литовский династический союз, возникший в 1386 г. при браке польской королевы Ядвиги и литовского герцога Владислава Ягайло [2], привел к возникновению огромного государства. После разгрома в 1410 г. в Грюнвальдской битве тевтонских рыцарей, самой крупной военной силы той эпохи, Польское государство в течение двухсот лет непрерывно расширяло свои границы. В годы, когда Колумб открывал земли Нового Света, Польское государство простиралось от Черного моря на юге до Балтийского на севере, от германских границ на Западе почти что до ворот Москвы на востоке. В те времена среди наций Европы одна лишь Франция по числу населения превосходила Польшу. Польские военные силы, и особенно знаменитая на весь мир тяжелая кавалерия, «крылатые гусары» играли важную роль в мировой истории. В 1683 г. польские войска [3] под командованием короля Яна III Собеского остановили турецкое наступление на Европу в эпической «Битве за Вену». Собеский подарил Папе Иннокентию XI зеленое знамя пророка, отнятое у главного визиря турецкой армии, сопроводив свой подарок словами: «Veni, vidi, Deus vicit» [«Пришел, увидел, Бог победил»].

Последующая польская история была уже не столь блистательна если рассматривать лишь те события, которыми у историков обычно принято определять достижения народов. Но память о былых славе и величии продолжала гореть в сердце каждого поляка. Оставалась в этом сердце и убежденность, что Польша принадлежит к Европе.

Со времен сталинизма бытует мнение, широко распространенное и на Западе, что Польша принадлежит к Восточной Европе. Но поляки никогда не говорят так о своей стране. Польша для них является Центральной Европой, и по любой карте Европы можно легко убедиться в справедливости этих утверждений. Однако поляки считают, что они центр Европы, не только в географическом, но и в культурном, и даже историческом смысле.

Конечно, Польша славянская страна и говорит на славянском языке. Но тот факт, что поляки используют латинский алфавит, а не кириллицу, это больше, чем орфографический курьез. Это указывает на то, к какой части Европы принадлежит польская культура.

На протяжении всей своей ранней истории Польша находилась в постоянном контакте с западноевропейскими цивилизациями. Более чем за сто лет до Ягеллонов [4], во время правления Пястов [5], на Западе можно было найти много польских ученых. Историк Мартин Поляк работал в Париже, а силезский философ Вителло был коллегой Фомы Аквинского [6]. Такие польские гуманисты, как Николай Коперник, Ян Косяновский и Ян Замойский [7], окончили университет Падуи, тогда ведущее учебное заведение Европы; в 1563 г. Замойский работал в Падуе ректором. Постоянное взаимодействие Польши с Западом происходило не только на интеллектуальном уровне. Краковский Главный рынок, самая большая рыночная площадь на континенте размером 650 на 650 футов, был местом пересечения маршрутов европейских торговцев и деятелей культуры. Здесь можно было купить практически любой товар, услышать речь почти на любом европейском языке, встретиться с жителем почти любой страны. Это не была жизнь на окраине Европы. Это была жизнь в самой гуще европейской цивилизации.

Но пребывание в центре Европы означало, что Польша находилась и в центре европейских конфликтов, в том числе религиозных, которые временами доходили до кровопролития. Польша не имела какого-то особого иммунитета к религиозным конфликтам, но нельзя не отметить, что она явила миру примеры удивительной веротерпимости. Ни один из европейских правителей периода религиозных войн не решился на заявление, подобное тому, что сделал глава Польши 28 января 1573 г.: ...мы, кто расходится между собой в вопросах религии, никогда не будем проливать кровь по поводу различий в нашей вере, по поводу принадлежности к церковным конфессиям, не будем карать друг друга путем конфискации имущества, публичного лишения чести, заключения в тюрьму или высылки...» Жизнь, конечно, оказалась сложнее. Выдающийся историк Польши Норман Дэвис утверждает, что, хотя формально в государстве и была провозглашена веротерпимость, у простых людей ее часто недоставало. Но все же, считает Дэвис, дух терпимости к другим религиям по большей части превалировал в Польше. Польша была «страной без костров». Здесь не проводилось кампаний по насильственному окатоличиванию, не было религиозных войн, аутодафе, Варфоломеевской ночи, Томаса и Оливера Кромвелей [8]. Учитывая то, что Польша была мировой державой, существовали пределы религиозной свободы, которые сейчас можно трактовать и как нарушения принципа терпимости, но эти «нарушения... были малы по сравнению с теми ужасами, которые происходили в других европейских странах».

КАТОЛИЧЕСТВО КАК ВЫБОР

Ни интеллектуальные, ни культурные, ни торговые, ни градостроительные и политические контакты не связали жизнь Польши с цивилизацией латинской Европы так, как это сделала католическая Церковь.

Начало польской истории обычно связывают с крещением в 966 г. князя Мешко I [9] из династии Пястов. То, что Мешко выбрал не восточное христианство, духовное руководство которого находилось в Константинополе, а христианство латинское, самым решительным образом определило судьбу Польши на многие столетия. Мотивы, которыми руководствовался Мешко, нельзя назвать свободными от корысти. Принимая христианство латинского образца, он получал возможность для политических маневров против устремлений Священной Римской империи [10]. Какими бы сложными ни были мотивы Мешко, принятое им христианство латинского образца крепко связало формирующуюся нацию с культурой Запада. Со временем полякам суждено было стать даже, возможно, самой католической нацией в мире.

Благодаря выбору Мешко население части славянских земель оказалось ориентировано на латинский Запад. Позднее выяснилось, что этот выбор сыграл уникальную роль в мировой истории. Поляки стали мостом между двумя частями европейской культуры, они могли «говорить на языке двух духовных миров». Польское католичество в сочетании с географическим местоположением страны придало польскому национальному характеру определенную широту [11].

Через всю историю Польши проходит ярая приверженность этой страны выбранной вере, преданность Риму, в которой, однако, нет ни капли угодничества, несмотря на то что сам Рим на протяжении многих столетий относился к полякам весьма неровно. Поляки считают, что часто их не понимали и даже предавали, отказывая в поддержке. Самым ярким примером может служить восстание польских патриотов после последнего раздела Польши в 1795 г., когда эта страна исчезла с карты Европы. Патриоты, боровшиеся против ига оккупации, поддержки Рима не получили. Однако Рим мог и защищать. После третьего, последнего раздела Польши представитель Папы отказался покинуть свой пост, а много позднее, в 1920 г., архиепископ Ратти не оставил страну перед лицом приближения Красной Армии.

В Величке сохранилась соляная шахта удивительное свидетельство связи польского католицизма с национальной польской историей. В этой шахте, расположенной неподалеку от Кракова, добывали соль со времен неолита, на протяжении примерно тридцати пяти столетий. На самом глубоком участке шахты, почти в 600 футах под землей, находится удивительнейший комплекс часовен, вырубленных в соли набожными шахтерами, церковь Благословенной Кинги, жены Болеслава Бесстыдника, одного из краковских князей XIII в. При создании внутренних помещений церкви пришлось выбрать шесть тысяч кубических ярдов соли. С церковного свода спускаются пять огромных соляных канделябров. Когда на них зажигают свечи, создается впечатление, что вы находитесь внутри освещенного солнечными лучами бриллианта. Земли в районе Велички равнинные, открытые для вторжений с запада и востока; на протяжении многих столетий завоеватели совершали в этих местах опустошительные набеги. Стены шахты отражают свет фонарей, и этот блеск поражает тех, кто ожидает увидеть здесь лишь тьму. Шахта, уходящая в глубь польской земли, к церкви, воспринимается словно сердце великой духовной культуры.

СОСЕДИ

Однако не все признавали величие Польши. Наоборот, широко распространено мнение, что поляки сами по разным причинам заслужили свою несчастную судьбу. Но это не так. Бедствия Польше приносили не ее народ и не звезды. Бедствия приносили соседи.

На протяжении более чем тысячи лет поляки жили на гигантской равнине, соседствуя с многочисленными, агрессивными, обладающими значительным перевесом в вооружении народами. На западе это были немцы. Независимо от того, каким было их государство тевтонский орден, вассал Священной Римской империи, Пруссия или «Тысячелетний рейх» Гитлера, немцы почти всегда были агрессивными. Германо-польская вражда достигла своего пика во время Второй мировой войны, когда нацисты решили вообще вычеркнуть польский народ из истории.

Однако настоящая, длящаяся долгое время антипатия поляков направлена на восток на Россию и русских. На протяжении сотен лет поляки считали русских «экзотическими дикарями, живущими за границами христианского мира». Разделы Польши восемнадцатого века усилили взаимную ненависть тем более что российские власти стремились «обрусить» поляков, а поляки внесли свой вклад в исповедующие насилие тайные организации, которые в конечном счете и сокрушили царскую империю.

Исторические проблемы Польши, вызванные ее географическим положением, часто усугубляли бездарные политики. В концепции свободы, глубоко проникшей в Польшу через краковский Ягеллонский университет, чувствуется влияние философии Уильяма Оккама. Она гласила: свобода это возможность человека утверждать свои желания над желаниями других. Эта концепция сделала поляков «великими борцами за свободу», которые утверждали свою свободу над противником. Однако свобода «над» преобладала над свободой «во имя». Это привело, в частности, к тому, что, используя свое liberum veto, один-единственный дворянин мог заблокировать принятие какой-либо части обсуждаемого закона. Между 1652 и 1764 гг., когда сильное центральное правительство пыталось предпринять меры для защиты Польши от ее хищных соседей, сорок восемь из пятидесяти пяти сессий польского парламента, сейма, были распущены из-за того, что кто-либо провозглашал: «Nie pozwalam» [«Не согласен»].

Все же польская «дворянская демократия», демократическое правление многочисленного мелкопоместного дворянства, позволила Польше избежать крайностей королевского абсолютизма, хотя это и обернулось определенной анархией в польском варианте демократии. Желание мелкопоместного дворянства участвовать в управлении Польшей хорошо выражено в знаменитой фразе: «Nieо nas bez nas» [«Ничто о нас без нас»]. Этот девиз давал моральную санкцию на безответственное использование liberum veto в Польше восемнадцатого столетия. Однако в 1980-м лозунг «Ничто о нас без нас» стал одним из лозунгов «Солидарности» профсоюза и политической оппозиции.

ДРУГАЯ ТРАКТОВКА «ИСТОРИИ»

Расположение Польши на пересечении путей из католической Европы в православную, ее география, повторяющиеся вторжения, оккупации, сопротивление и восстановление независимости сформировали у поляков общий взгляд на свою историю. Беспрецедентны были разделы Польши в 1773, 1793 и 1795 гг. Имеющее большое историческое значение государство умерщвляли «в холодной крови... увеча его, ампутируя его части и в конце концов разделив его полностью». Тем не менее польская нация пережила разрушение Польского государства, поскольку поляки верили, что мощь духа со временем возьмет верх над грубой силой. Нация, лишенная политического самоуправления, может сохраниться как народ через родной язык, литературу, музыку, религию короче, через культуру. Культура, а не политика или экономика является движущей силой истории.

Хотя поляки и были романтиками, романтике «реальной политики» «крови и железа», что проложила путь фашизму и коммунизму и превратила Европу в кладбище, поддались немногие. Даже польский национализм с его патриотическим пылом никогда не превращался в узколобую ксенофобию. Тадеуш Костюшко сражался за независимость Польши от России под лозунгом «За вашу и нашу свободу». Поляки, погибшие под Монте-Кассино в 1944-м, думали так же. На их могиле в Италии написано: «Мы польские солдаты / За вашу и нашу свободу / Отдали свои тела земле Италии, / Наши души Богу, / Но наши сердца принадлежат Польше».

Поляки весьма скептически относились к сторонникам революционного насилия, которое вошло в моду после 1789 г. В их политической ситуации постоянной борьбе за выживание не оставалось места для утопических мечтаний, а уж тем более для попыток претворить их в жизнь. Относительный иммунитет поляков к этому вирусу характеризует их как нацию реалистов. Однако эти реалисты утверждали: реальность состоит не только в том, что в данный момент кажется реальным, к примеру, отсутствие независимого польского государства. Это была чисто польская оговорка, проявление непокорного польского характера. Эта непокорность сослужила полякам хорошую службу между 1795 и 1919 гг., в период «Вавилонского плена» или их «времени на кресте». Без этой непокорности польское государство могло бы больше никогда не появиться на политической карте Европы.

Вторая Польская республика та Польша, в которой вырос Кароль Войтыла, появилась в конце Первой мировой войны в тяжких родовых муках. У нового государства не было международно признанных границ. На территории, которая стала именовать себя Польшей, в обращении находилось семь разных валют. Суды решали дела по четырем различным юридическим системам. Промышленность была разрушена; половина подвижного состава, мостов и прочей транспортной инфраструктуры сгинула в пламени Первой мировой войны. К 1918 г. половина посевных площадей не возделывалась, а треть скота была конфискована армиями, которые воевали друг с другом в бассейне Вислы. Грипп косил людей направо и налево, голод охватывал город за городом пока не стали приходить суда с продовольствием из Соединенных Штатов. Совсем мало поляков имели опыт государственного управления. Приверженность поляков к верховенству человеческого духа над всеми прочими определяющими историю составляющими подверглась в первые месяцы независимости новой страны жестокому испытанию.

Но, невзирая на все трудности, Польша стала реальностью, и поляки изменили ход мировой истории, сорвав поход Красной Армии на запад. Благодаря этому Кароль Войтыла, родившийся 18 мая 1920 г., появился на свет в свободной стране, с надеждой смотрящей в будущее.

ДОМ

Вадовице, в котором провел свое детство Кароль Войтыла, древний город, основанный в середине XIII в. Город расположен на реке Скаве у подножия Бескид. Церковный приход в Вадовице появился в 1325 г., в 1564-м, к концу династии Ягеллонов, Вадовице отошел к Польскому королевству, вместе с остальными городами герцогства Освенцим.

В 1819 г. Вадовице становится центром административного района Галиция и местопребыванием австро-венгерского гарнизона. В конце девятнадцатого и начале двадцатого века город прославился своей литературной и театральной деятельностью. Подобно большинству других галицийских поляков горожане Вадовице не держали в своем сердце какой-то особой нелюбви к империи Габсбургов, но они все же являлись польскими патриотами и потому приветствовали восстановление независимости Польши после Первой мировой войны. Люди старшего возраста, узнав об этом, решили, что страдания прошлого подошли к концу. Польша перестала быть «нацией в изгнании», мечущейся на перекрестках истории.

В большинстве своем горожане Вадовице были мелкими предпринимателями, юристами, торговцами, крестьянами, а также чиновниками местной администрации. В городе были лесопилка с паровым двигателем, два кирпичных завода и завод, где из костей животных, обработанных соляной кислотой, производили удобрение. После того как Польша вновь обрела независимость, бывшие казармы австрийцев заняли солдаты 12-го пехотного полка только что созданной Польской армии. Старшие офицеры новой армии сразу же стали столпами местного общества. На другом конце социальной лестницы Вадовице находились крестьяне их одежды обычно выглядели весьма живописно на фоне скромных нарядов горожан. Тяжелая судьба тех, кто пытался заработать на жизнь, обрабатывая небогатые земли, служила неизменным источником вдохновения местных поэтов. Но при всей разнице социального положения имелось в городе и нечто, объединявшее всех: к примеру, Вавро крестьянин, который был и философом, и скульптором. В его произведениях каменных птицах, скорбных фигурах Христа, раках, что устанавливались у дорог, чувствовались и глубокая вера, и влияние местной культурной традиции, и крестьянское происхождение автора. Это бесхитростное художественное выражение души пользовалось популярностью у куда более образованных горожан, поскольку скульптор относился к своим работам очень серьезно. Пренебрежением, с которым современные художники и интеллектуалы относятся к выражениям религиозных чувств простого народа, Вадовице не отличался.

Вторая Польская республика была многонациональным государством; поляки составляли в ней шестьдесят пять процентов населения. В Вадовице это выражалось в первую очередь в том, что в городе проживало довольно большое число евреев, примерно две тысячи человек. По словам друга детства Кароля Войтылы, Ежи Клюгера, евреи Вадовице считали себя поляками. Через семьдесят лет после знакомства Иоанн Павел II вспоминал отца Клюгера, юриста и главу еврейской общины Вадовице, как польского патриота. Вадовице не испытывал каких-либо религиозных или национальных конфликтов это было такое место, где к словам Адама Мицкевича о евреях как о старших братьях христиан католики относились вполне серьезно. Позднее Кароль Войтыла напишет, что он «живо [вспоминает] евреев, которые собирались каждую субботу в синагоге за нашей школой. Обе религиозные группы, католиков и евреев, объединяла... мысль, что они молятся одному и тому же Богу». Евреи Вадовице имели весьма весомые основания считать себя полноправными поляками. Некоторые из них воевали в Польском легионе Пилсудского, в котором отец Клюгера служил офицером, многие служили офицерами в новой Польской армии.

Военные вносили свой вклад в общую атмосферу терпимости в городе. На ежегодном полковом балу полковник, возглавлявший местный гарнизон, всегда начинал первую мазурку с матерью Ежи Клюгера. Местные священники также были приверженцами религиозной терпимости. Отца Леонарда Проховника, который служил в Вадовице с 1915 г. и в 1929 г. стал городским ксендзом, многие до сих пор вспоминают как человека, чья веротерпимость немало способствовала отсутствию в городе проявлений антисемитизма. Бабка Клюгера водила дружбу с некоторыми из священников местного прихода. Городовой отгонял прохожих, чтобы они не мешали, когда польский ксендз и эта почтенная матрона, оба туговатые на ухо, прогуливались вместе в тени берез и елей по городской площади, ведя долгий, обстоятельный разговор.

И географически, и в культурном смысле центром Вадовице был костел Святой Марии (официально называвшийся костелом Явления Благословенной Девы Марии). Он находился на главной городской площади и на протяжении более шестисот пятидесяти лет был частью городской жизни. Каждое воскресенье горожане и сельские жители, одетые в самые лучшие свои наряды, приходили сюда на мессу. Главка костела напоминала луковицу, а его внутренняя отделка была выполнена в стиле барокко. Высокий, тщательно выполненный центральный алтарь дополняли шесть маленьких алтарей, каждый из которых посвящался одной определенной молитве. В часовне для крещения, в которой на протяжении прошедших столетий были крещены многие тысячи младенцев, находилась одна из самых почитаемых польских икон Черная Мадонна. Считалось, что эта икона была написана святым Лукой на столе, некогда принадлежавшем Святому семейству. На кафельном полу церкви стояли потемневшие от времени деревянные скамьи, на которых могли разместиться около двухсот прихожан. В церкви было много места и для тех, кто мог стоять, и обычно эти места не пустовали.

Приходу повезло со священниками это были набожные и весьма ученые люди. Ассистент отца Проховника, отец Эдвард Захер, был посвящен в духовный сан в 1927 г., после чего его послали в Рим для изучения теологии. Вернувшись в Польшу в 1929 г., он провел два года в Закопане в Татрах, а затем получил назначение в Вадовице, где преподавал катехизис и работал учителем Закона Божьего в двух местных средних школах. Неподалеку от города, на расстоянии небольшой пешеходной прогулки, располагался монастырь кармелитов, прибежище монахов одного из самых суровых религиозных орденов. Наиболее заметной фигурой в монастыре был монах Рафаил Калиновский. За участие в освободительном восстании 1863 г. он был приговорен к смертной казни, но впоследствии казнь ему заменили восемью годами сибирской каторги. Вернувшись из Сибири, Калиновский несколько лет провел в Париже, где в возрасте сорока лет вступил в орден нищенствующих кармелитов. В 1907 г. он скончался в этом «монастыре на холме», как называли обитель кармелитов в Вадовице.

Примерно в шести милях от города по дороге на Краков находилось одно из самых крупных в Польше мест паломничества Кальварья Зебжидовска, которой доведется сыграть большую роль в духовной жизни Кароля Войтылы. Кальварью как большой церковный приход под открытым небом начал воздвигать правитель Кракова, Михолай Зебжидовский. В 1600 г. он основал церковь Святого Креста на горе Зарек согласно легенде после того, как его жене было видение Христа. Когда в октябре 1601 г. новая церковь была освящена, Зебжидовский решил построить рядом еще один храм копию церкви Гроба Господня в Иерусалиме. Для этой цели он пригласил отца-францисканца и его братьев во Христе, которые, как предполагалось, должны были служить в храме. Замысел строительства возник после того, как, посетив Святую землю, этот дворянин обнаружил, что она удивительно напоминает его владения. Это навело его на мысль воздвигнуть на своих землях несколько церквей в память о страданиях, смерти и воскресении Христа. К 1617 г. было построено двадцать четыре церкви. Их связывал многокилометровый «путь Креста» пешая дорожка через холмистую местность, воспроизводившая путь Христа на Голгофу.

«Голгофа Зебжидовского» скоро стала местом паломничества для католиков со всей Польши, особенно в Святую неделю, когда под открытым небом здесь разыгрывалось целое представление, на котором изображались страдания Христа. Представление порой собирало в Кальварью Зебжидовску до сотни тысяч паломников. Действие представления переходило от церкви к церкви и вызывало столь сильные эмоции, что многие из паломников чувствовали себя участниками драмы страданий и смерти Христа. Продолжавшийся несколько дней спектакль, изображавший страдания Христовы, игрался как местными актерами-любителями, так и профессиональными актерами, добровольно приезжавшими из различных городов, чтобы принять участие в действе, которое со временем стало главным национальным религиозным ритуалом [12]. Кальварья была расширена сыном Михолая Зебжидовского Яном, который после смерти отца в 1620 г. начал строить второй комплекс церквей, посвященный событиям из жизни Марии, Матери Христа. Празднование 15 августа дня вознесения Пресвятой Девы на небеса скоро стало еще одной датой, вызывающей наплыв паломников в Кальварью со всей южной Польши.

В начале двадцатого столетия в Кальварье Зебжидовской насчитывалось сорок пять церквей, двадцать четыре из которых составляли «путь Христа» и двадцать одна отмечала «путь Богородицы». Десять церквей, общих для обоих «путей», символизировали пересечение жизней Иисуса и Марии. Архитектура каждой церкви была очень тщательно продумана с той целью, чтобы ее внешний вид вызывал в памяти то событие, которому данный храм посвящен. Церковь, посвященная самому Христу, была создана в форме креста, а та, что посвящалась встрече Иисуса со своей Матерью на его пути к Голгофе, имела форму сердца. Это служило паломникам напоминанием, что отправляющийся на смерть Христос вручил попечение о своей Матери любимому апостолу, Иоанну, а значит, Он вручил заботы о Матери всем своим ученикам, которые отныне всегда могли найти место в сердце Марии. Но самым выразительным символом Кальварьи было то, что на пересечении пути, посвященного Христу, и пути, посвященного Его Матери, находился храм Вознесения Марии на Небеса. Такое расположение предвосхитило принятое на Втором Ватиканском Соборе решение, что Мария, первая последовательница учения Христа, стала и первой спасенной благодаря Христу, принесшему Себя в жертву.

КОРНИ

Кароль Войтыла-старший, сержант 56-го пехотного полка австро-венгерской армии, и его жена Эмилия обвенчались в 1904 г. в Вадовице. В этом городе, где они растили своих детей, у них не было ни единого родственника.

Кароль Войтыла-старший происходил из деревеньки Чанец, находившейся на месте нынешнего пригорода Бельско-Бяла, расположенного примерно в сорока милях к юго-западу от Кракова. В церковных записях крещений и венчаний Войтылы обычно записывались как «хортулани», мелкие крестьяне, хотя в церковных записях городка Бяла встречаются и Войтылы-торговцы, и даже Войтыла-бродяга и Войтыла-попрошайка. Однако родственные связи Войтыл городка Бялы с Иоанном Павлом II не установлены. Мацей Войтыла, дед Папы Римского, покинул Чанец и переехал в деревеньку Липник, где он был главой цеха портных, а затем простым крестьянином. Кароль Войтыла, отец Папы, появился на свет в Липнике 18 августа 1879 г. Его матерью была Анна (урожденная Пжечек), дочь пекаря. Анна скончалась, когда Кароль был еще ребенком. Сестра Кароля, Стефания, родилась в 1891 г., во втором браке Мацея с Марией Залевской, дочерью портного. Мацей Войтыла скончался в Липнике 23 сентября 1923 г., когда его внуку, будущему Папе Римскому, не было и трех с половиной лет.

Самые ранние записи относительно семьи Эмилии Качоровской-Войтылы также относятся к району Бельско-Бялы. Отец Эмилии, Феликс Качоровский, родился в Бяле 26 июня 1849 г. На хлеб он зарабатывал изготовлением седел. В 1875 г. он женился на Марии Шольц, третьей дочери сапожника. Эмилия, их пятый ребенок, родилась 26 марта 1884 г. Годом позже вся семья переехала в Краков, где родились еще четверо детей (один из них умер в младенчестве). Мария Шольц-Качоровская скончалась в 1897 г.; Феликс женился снова, усыновив четверых детей своей второй жены, Иоанны. Скончался он в 1908 г. Проживали Качоровские в доме 15 на Смоленской улице Кракова; Феликс занимался обивкой карет. Полагают, что Эмилия окончила восемь классов в школе, которой руководили сестры милосердия. Обладая слабым здоровьем, она все же нянчилась со своими младшими братишками и сестренками и помогала в домашних делах до самой своей свадьбы с Каролем Войтылой.

Старший сын Кароля и Эмилии, Эдмунд, которого в семье звали Мундек, родился 27 августа 1906 г. Видный молодой человек, запомнившийся многим своим редким обаянием, он легко схватывал знания и был прекрасным спортсменом. С 1924 по 1929 г. Эдмунд Войтыла учился в Ягеллонском университете в Кракове, где 28 мая 1930 г. получил степень доктора медицинских наук. После этого он занялся врачебной практикой в больнице Бельско.

Через несколько лет после рождения Эдмунда Эмилия родила дочь. Не сохранилось записей ни о ее рождении, ни о крещении, ни о смерти. Как вспоминают в Вадовице, девочка прожила всего несколько недель. Возможно, ее крестили в доме родители, что в особых случаях Церковь разрешает. По всей видимости, похоронена она была на местном кладбище, без надгробного камня, как было принято в то время.

С 1919 г. Кароль, Эмилия и Эдмунд жили в квартире на втором этаже дома, принадлежавшего Хаиму Бламуту. Тогда этот дом имел адрес: Рынок, дом 2, сейчас это Косцелна, 7. Напротив через улицу находился костел Святой Марии. В этом костеле военным капелланом, отцом Францишеком Заком, 20 июня 1920 г. был крещен Лолек так называли Войтылу-младшего близкие и друзья. Полное его имя звучало как Кароль Юзеф, что было данью уважения Габсбургской монархии, которой служил его отец.

На детских фотографиях Лолек предстает полнощеким крепышом с широким славянским лицом. Фотография, на которой он снят с матерью, свидетельствует об их явном сходстве. В наше время можно услышать великое множество историй о молодом Кароле Войтыле, но совершено невозможно определить, где в них правда, а где благочестивые приукрашивания или просто вымысел. Утверждение, что, гуляя с коляской по Вадовице, Эмилия говорила соседям: «Знаете, мой Лолек однажды станет великим человеком», повторяется столь чагто, что его, по-видимому, можно считать истинным.

Кароль Войтыла-старший служил в Польской армии до самого ухода на пенсию в чине капитана. Произошло это приблизительно в 1927 г. Пока Лолек рос, Эмилия, искусная рукодельница, шила на заказ, внося свой вклад в семейный бюджет. Квартира Войтыл была довольно скромной, но ее обстановка ясно говорила, что в квартире живут горожане из среднего класса. Дом представлял собой оштукатуренное бревенчатое здание одно из нескольких, окружавших дворик, в котором Эмилия любила болтать с соседями, пока маленький Кароль играл в свои игры. Квартира состояла из кухни и нескольких комнат. Сохранившиеся по сей день мебель, фарфоровая посуда, ножи и украшения создают впечатление, что обитатели этого дома были основательными, набожными людьми, ведшими простой образ жизни, однако совсем не бедными. Пока в 1924 г. Эдмунд не уехал в Краков поступать в университет, квартира, по-видимому, была несколько тесновата. Но последовавшая за его отъездом смерть Эмилии сделала ее даже чересчур просторной.

Друг детства Кароля, Ежи Клюгер, вспоминал, как они с молодым Войтыл ой играли на городской площади, расположенной в одном квартале от их дома, когда им было «шесть или семь лет». Как-то раз они почему-то решили, что в ножнах городского полицейского Цьвенка деревянная сабля. Улучив момент, когда Цьвенк мирно подремывал на своем посту на площади, ребята решили проверить истинность своего предположения и попытались незаметно вытащить саблю. Но один из них потерял равновесие и упал прямо на перепуганного блюстителя порядка. Скорее всего служитель закона был гораздо сильнее раздосадован тем, что его разбудили, чем фактом покушения на символ своей власти. Когда друзьям надоедало играть во дворе или дома, они шли купаться на Скаву, а зимой катались на коньках и играли в хоккей на льду реки. Любили они ходить в походы. Но больше всего им нравилось играть в футбол. Паломники в Вадовице и по сей день могут видеть поле, на котором Лолек-вратарь демонстрировал свое мастерство, часто играя за команду, состоящую в основном из еврейских мальчиков.

15 сентября 1926 г. Кароль Войтыла поступил в первый класс местной начальной школы. Школа находилась на втором этаже здания ратуши, стоявшего на рыночной площади. От дома родителей до школы Лолеку была всего минута ходьбы. Классы были большими, в классной комнате сидели до шестидесяти учеников. Расписание включало в себя такие предметы, как польский язык, Закон Божий, арифметика, рисование, пение и, согласно таблице успеваемости, «игры и упражнения» и «рукоделие». Лолек показал себя одаренным учеником с самого начала. Однако беззаботная жизнь, с которой обычно ассоциируется начальная школа, длилась недолго. 13 апреля 1929 г., когда Лолек заканчивал третий класс, его мать, здоровье которой было слабым, скончалась от болезни почек и врожденного порока сердца. Эмилия Качоровская-Войтыла, прожившая сорок пять лет, была похоронена 16 апреля на церковном кладбище после погребальной церемонии, проведенной ксендзом, отцом Проховником.

Много написано о том, как подействовала на маленького Войтылу смерть матери. К примеру, его приверженность образу Марии часто приписывают тому, что он был лишен материнской заботы. Некоторые даже высказывают мысль, что учение Папы о женщинах и Божественном Посвящении начало складываться после смерти Эмилии. Подобного рода предположения, частенько выдвигаемые психоаналитиками-любителями, не знакомыми с самим Папой, не имеют ничего общего с серьезными исследованиями жизни Войтылы. Увидевшие недавно свет автобиографические заметки Иоанна Павла II умалчивают о матери, за исключением замечания, что он «не может ясно оценить ее вклад» в развитие его религиозных чувств, «который, должно быть, был очень велик».

Хотя молчание Войтылы относительно матери, без сомнения, отражает его стремление оградить от других свою личную жизнь, оно может свидетельствовать и о том, что взрослый Кароль Войтыла сохранил о ней не очень много воспоминаний, ведь она умерла, когда ему было всего девять лет. В мире, где столь модно учение Фрейда, такое объяснение может показаться чересчур простым. Но если мы обратимся к образу Девы Марии в работе Микеланджело «Пьета»(«Оплакивание Христа»), то сразу бросится в глаза, что Мария не смотрит на своего умершего сына. Одним из объяснений подобного замысла скульптора принято считать, что Микеланджело не помнил, как выглядит взгляд матери, поскольку его собственная мать умерла, когда ему не было еще и шести. Но молчание Иоанна Павла II, как утверждал один из его помощников, говорит не только о довольно малочисленных воспоминаниях о матери. На столе в своей спальне, в Ватикане и в летней резиденции Кастель-Гандольфо Папа Иоанн Павел II держит маленькие фотографии родителей, снятые после их венчания. Именно такой он и помнит свою мать.

У Кароля Войтылы было много учителей в юности и в зрелые годы. Но самое большое влияние оказал на него отец.

Кароль Войтыла-старший, которого в Вадовице обычно именовали капитаном, был джентльменом старой школы, человеком, в котором в неразрывный сплав сливались ум, трудолюбие, надежность и самая важная его черта честность. По словам Ежи Клюгера, Войтыла был справедливым человеком. Клюгер полагает, что свое чувство справедливости Кароль Войтыла-старший передал и сыну.

Проработав некоторое время портным, Войтыла на протяжении двадцать семи лет служил в армии Габсбургской империи, которая являлась, возможно, первым крупным многонациональным общественным институтом в современном мире. Поскольку офицерам приходилось иметь дело с людьми разных национальностей, они должны были свободно говорить на нескольких языках. Офицерский корпус, замкнутая некогда каста, к тому времени как Кароль Войтыла поступил на службу, принял в свои ряды много простых людей. Тогда как в остальной Европе царил антисемитизм, ярким выражением которого стало дело Дрейфуса, в составе офицерского корпуса Австро-Венгерской монархии было большое количество евреев. Судя по рапортам, сохранившимся в папках начальников Кароля Войтылы, Австро-Венгерская монархия отмечала и ценила личные свойства характера, чувство ответственности и честность.

Капитан не вел разгульный образ жизни, но и отшельником назвать его было нельзя. Ежи Клюгер считает, что он не был фамильярен, но не был и замкнут, скорее его манеру держаться можно назвать открытостью. Постороннему он мог показаться чересчур строгим воспитателем, однако на самом деле это была справедливая требовательность. Поскольку капитан окончил только среднюю школу, свои знания он приобрел самостоятельно. Владея немецким так же свободно, как польским, он дома учил Лолека немецкому языку позднее Папа Римский будет говорить понемецки с легким австрийским акцентом. Кароль Войтыла-старший был патриотом, совершенно свободным от ксенофобии; он прекрасно знал польскую литературу, с которой познакомил и сына. Капитан также давал Лолеку и Ежи Клюгеру частные уроки польской истории, иллюстрируя их чтением отрывков из поэтов, таких, как Циприан Норвид.

Кароль Войтыла вспоминает, что отец «часто молился». И вечерами, и ранним утром молодой Войтыла мог видеть отца коленопреклоненным, беззвучно повторяющим слова молитвы. Отец часто читал Библию вместе с сыном. Они регулярно молились с четками. Но как, помимо молитв, просвещал капитан сына в вопросах веры?

Следуя примеру тех, кто старается учить Слову Божьему, давая советы и наставления, капитан Войтыла говорил сыну, что Церковь это больше, чем то, что человек видит своими глазами. «Тайна Церкви» имеет «невидимое измерение», она «больше, чем ее структура и организация», которые лишь «служат этой тайне». По свидетельству Кароля, именно отец внушил ему мысль, что религиозная жизнь человека связана в первую очередь с внутренним преображением.

Папа Иоанн Павел И писал, что в юности на него оказали большое впечатление слова Христа, обращенные к ученикам: «Не бойся, малое стадо! ибо Отец ваш благоволил дать вам Царство» (Лк. 12.32). Этот совет призывает не бояться того, что может вызвать страх, наказание, ожесточение сердца. «Он не готовил их для легких успехов», однажды сказал Иоанн Павел II. Здесь, по его мнению, и заключается суть Евангелия: «Евангелие не обещает легких успехов. Оно не предлагает каждому удобную жизнь. Оно требует от человека и в то же время является большим обещанием, обещанием вечной жизни тому, кто обречен на смерть, обещанием посредством веры победы человеку, подвергающемуся множеству испытаний и неудач».

Требование и обещание; крест распятия перед обретением короны, искупление страданием именно так Иоанн Павел II с юных лет понимает суть Евангелия. И в этом понимании сохранился неизгладимый отпечаток взглядов самого авторитетного его учителя в вопросах веры отца, человека, с которым он совершил свое первое паломничество в Кальварью Зебжидовску год спустя после смерти матери.

В той части автобиографических воспоминаний, которая касается формирования его религиозного мировоззрения, Иоанн Павел II писал, что он «больше всех прочих» благодарен своему отцу. «Мы никогда не говорили о призвании священника, но его пример стал для меня примером учителя, учителя домашней семинарии». Этот отзыв тем более ценен, что его произнес человек, отмечающий пятидесятилетний юбилей своего посвящения в духовный сан.

ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ

Окончив начальную школу, осенью 1930 г. Кароль Войтыла поступил в Вадовицкую государственную среднюю школу Марцина, расположенную на улице Мицкевича. Поскольку капитан Войтыла после кончины Эмилии прожил в Вадовице год вдвоем с младшим сыном Эдмунд заканчивал в Кракове изучение медицины, у них выработался определенный распорядок, повторявшийся изо дня в день. Так как занятия в школе начинались в 8 утра, они рано вставали, потом молились и завтракали. Когда Кароль начал прислуживать в церкви, они часто присутствовали на проводимом в 7 часов утра богослужении в костеле Святой Марии. Утро Кароль проводил в школе, днем вместе с отцом обедал в расположенном около их дома баре, хозяйкой которого была пани Мария Банас; ее сын Богуслав был школьным другом Лолека, а муж другом капитана. После обеда Кароль два часа играл, затем готовил уроки, вечером отец кормил его приготовленным им самим ужином. Иногда они прогуливались перед сном. Дружба с семейством Банас делала жизнь вдовца и его сына немного веселее, но ее омрачил один ужасный случай. Как-то, когда Каролю Войтыле было пятнадцать, местный полицейский сильно перебрал в баре Банасов после дежурства и решил безопасности ради отправиться домой, оставив свой пистолет в кассе бара. Но Богуслав Банас, решив поиграть, вытащил спрятанное оружие и направил на Кароля Войтылу со словами:

- Руки вверх или я стреляю!

По какой-то причине пистолет выстрелил. Пуля разбила окно, чудом не задев Лолека. Очнувшись от дремы, господин Банас ворвался в комнату, отнял у сына пистолет и вернул его в кассу. Никто не вспоминал потом об этом случае, но все знали: пуля прошла совсем близко.

В 1930 г. в Вадовице прибыл отец Казимеж Фиглевич, молодой священник, который должен был преподавать катехизис в начальной и средней школах. Его назначили ответственным за прислуживающих у алтаря мальчиков, помогавших священнику во время богослужений. Он помнит молодого Войтылу как «довольно высокого, но несколько неестественно прямого», «очень живого мальчика, очень одаренного, очень проницательного и очень хорошего», который прекрасно ладил как со своими друзьями, так и с учителями. Отец Фиглевич стал исповедником Лолека именно ему молодой Войтыла признавался во всех своих прегрешениях и от него получал отпущение грехов. Они часто выходили побеседовать за стены церкви. Не прерывалась эта связь и после того, как отец Фиглевич был переведен в кафедральный собор Кракова. Когда Кароль учился в старших классах, отец Фиглевич приглашал его в Краков на торжественные службы Страстной недели. Эти службы, как позднее писал Иоанн Павел II, производили на него «огромное впечатление». Отец Казимеж Судер, познакомившийся с Каролем Войтылой в краковской семинарии уже после Второй мировой войны, считал, что отец Фиглевич был кумиром для будущего Папы. Он определенно повлиял на то, что впоследствии Кароль Войтыла выбрал именно стезю священника.

Заканчивая начальную школу, Лолек сблизился со своим братом, Эдмундом. Поскольку Эдмунд учился в Кракове, они редко виделись, но после того, как брат поступил на работу в больницу Бяльско, его визиты домой участились. Мундек часто брал младшего брата на футбольные матчи, иногда сажая его на плечи, чтобы тот мог лучше видеть. Лолек, со своей стороны, приезжал в больницу Бяльско и устраивал там «театр одного актера» для пациентов Мундека. Однако начавшаяся между братьями дружба длилась недолго, поскольку 5 декабря 1932 г. доктор Эдмунд Войтыла скончался, заразившись скарлатиной от одного из своих пациентов. Ему не было еще и двадцати семи. По всей видимости, для его отца и брата это был ошеломляющий удар. Отец Казимеж Судер считает, что Лолек был потрясен неожиданной смертью брата даже сильнее, чем смертью матери. Надпись на могильном камне краковского кладбища именует Эдмунда «жертвой его профессии, человеком, который отдал свою жизнь, служа человечеству». Соседи пытались утешить двенадцатилетнего Лолека, но тот решил, что брат принес себя в жертву Божьей воле.

Средняя школа, которую посещал Лолек, давала великолепное классическое образование. Главными предметами были латынь и греческий, в школе преподавали также польские язык и литературу, историю и математику. Войтыла начал изучать латынь, когда ему было тринадцать, любовь к этому языку он пронес через всю жизнь. Изучать греческий он начал годом позже. На протяжении всех лет, проведенных в школе, Кароль Войтыла получал высшие отметки, хотя внеурочная деятельность занимала у него все больше времени. Он стал членом «Общества Марии», содружества молодых людей, решивших посвятить себя воспитанию у собратьев по вере благоговейного отношения к Матери Христа. Там он познакомился с одним из священников этого общества, отцом Захером. Два последних года в средней школе Кароль был председателем «Общества Марии» по решению большинства его членов. Летом 1937 г. он прошел обязательный курс военной подготовки в национальном кадетском лагере. Последний школьный год пришелся на подготовку к таинству конфирмации, которое Кароль Войтыла принял 3 мая 1938 г.

Вскоре после этого Вадовицкую среднюю школу Марцина посетил архиепископ Краковский, Адам Стефан Сапега. Войтыла, как первый ученик, должен был выступить с приветственным словом. Он произвел на Сапегу столь сильное впечатление, что спросил отца Захера, не думал ли тот, что стоит сделать молодого человека священником. Захер ответил, что вряд ли это возможно, Войтыла хотел поступать в Ягеллонский университет, где надеялся посвятить себя литературе и театральному творчеству. «Жаль», как утверждают, произнес архиепископ.

Однако эта встреча с архиепископом была не последней, Адам Стефан Сапега и отец Кароля оказали решающее влияние на выбор молодого человека, на формирование его личности и на дальнейшую судьбу.

ЖИВОЕ СЛОВО

Кароль, чьи тогдашние жизненные планы разочаровали архиепископа Сапегу, по его собственному признанию, в то время мало интересовался религией. Он был «всецело поглощен страстью к театру и литературе, особенно к драматическим произведениям». Эта страсть сформировалась благодаря домашнему чтению, школьным урокам да, собственно, всему укладу жизни города, где любили польскую романтическую литературу и драматургию. Всем этим Войтыла горячо интересовался и впоследствии.

Европу девятнадцатого столетия заполонила революционная литература. Но революционные произведения, написанные поляками, радикально отличались от других творений этого жанра. Можно сказать, что польские авторы стихов, повестей, драматических произведений и даже памфлетисты имели свой собственный взгляд на само понятие «революция». Для многих творцов политических теорий девятнадцатого века континентальной Европы «революция» означала полный разрыв со старым, с традиционным укладом, который включал в себя христианство как институт, стоящий на страже существующего порядка вещей. Польский же романтизм, напротив, рассматривал революцию как возвращение утраченных ценностей и это было принципиально важной идеей для формирования мировоззрения нации. Прошлое не должно быть отброшено наоборот, его следует извлечь и использовать как инструмент национального обновления. Польский романтизм сравнивал католицизм с дрожжами, на которых вырос польский национальный характер. Быть революционером с этой точки зрения означало активно интересоваться христианской доктриной и ее моральным учением.

Интерес Кароля Войтылы к польскому романтизму, по всей видимости, зародился тогда, когда отец читал ему знаменитую трилогию Генрика Сенкевича, в которой храбрые рыцари скачут по степям старого Польско-Литовского государства в поисках славы, во имя защиты Веры и Отечества. Сенкевич не претендовал на звание литературного мастера, но он был превосходным рассказчиком, а придуманные им истории, относящиеся к эпохе былого польского величия, укрепляли в поляках дух в тяжкие времена раздела Польши, когда нация не видела для себя будущего. Почти с полной уверенностью можно сказать, что именно благодаря Сенкевичу Кароль Войтыла впервые узнал об исторической речи приора Августина Кордецкого, которую тот произнес перед защитниками монастыря на Ясной Гуре в Ченстохове, местопребывании иконы Черной Мадонны. Героическая оборона монастыря позволила отразить шведскую интервенцию 1655 г. тяжелейшее испытание, которое вошло в польскую историческую память под названием «Потоп».

«Должно быть, Бог и Его Святая Мать по своему умыслу пожелали ослепить врага... чтобы он зашел безрассудно далеко в своем беззаконии и алчности. Иначе мы бы никогда не осмелились поднять саблю в этом святом месте...

Враг насмехается над нами и хочет унизить нас, спрашивая, осталось ли у нас хоть что-нибудь из наших былых доблестей. Я отвечу на это так: мы потеряли все, кроме двух вещей, и это наши Вера и честь, которые мы готовы показать пред лицом Богоматери а этого достаточно, чтобы восстановить все остальное... [Наши враги] понимают, кто здесь имеет преимущество... [И] если Бог не ослепил их умышленно, они никогда не осмелятся напасть на Ясную Гуру. Поскольку этот день станет началом конца их превосходства и началом нашего пробуждения».

Великий популяризатор, Сенкевич сумел донести до массовой аудитории несколько ключевых идей польского романтизма, касающихся национальной истории: история имеет духовную основу; политический коллапс Польши вызван забвением национальных ценностей; восстановление польской независимости требует восстановления этих ценностей как фундамента нового польского государства. Приняв такое своеобразное видение истории, Кароль Войтыла мог углубить его в размышлениях над произведениями других великих писателей и поэтов польского романтизма, таких, к примеру, как Адам Мицкевич, Юлиуш Словацкий и Циприан Камиль Норвид.

Мицкевич (1789-1855) поэт, драматург и политический деятель являлся величайшей фигурой в польской литературе. Именно он стал основоположником польского романтизма. Родившись в Литве, он никогда не бывал ни в Варшаве, ни в Кракове. Скончался он в Константинополе. Но Мицкевича можно считать «посмертным ребенком» былого польско-литовского содружества. Бесспорный мастер именно польской литературы, он оставался для поляков непревзойденным большую часть девятнадцатого века. Интеллектуальная жизнь и литературная работа Мицкевича были полны страсти, в частности страсти в борьбе за независимость Польши. Он выразил свою страсть в виде ряда идей, выработанных на основе рационализма эпохи Просвещения и его антагониста церковной проповеди покорности и смирения; на основе интуиции («правды сердца») приверженцев романтизма, с одной стороны, и присущего ортодоксальному христианству стремления к поиску объективной правды с другой.

В эпических поэмах типа «Пан Тадеуш», фантастических поэтических драмах, подобных «Кануну Дня предков» (произведения, имевшего столь сильное воздействие на аудиторию, что царские цензоры время от времени запрещали его исполнение), и дидактических работах, подобных «Книге о польской нации и польских паломниках», Адам Мицкевич утверждал, что история имеет в своей основе духовное измерение, в котором страдание подготавливает душу к последующей славе. Такой мотив характерен для христианства искупительное страдание как путь духовного воспитания; однако для Мицкевича искупительное страдание распространялось не на отдельного человека, а на нацию в целом. Расчлененная Польша являлась для него мессией среди прочих наций, страдание страны на Голгофе должно было обновить весь мир и указать путь, отличный от западного материализма, путь в новую, духовную свободу.

Мицкевич считал себя сторонником политического прогресса и с симпатией относился к евреям. Лозунг Французской революции «Свобода, равенство, братство» он трактовал в духе своего понимания христианства. Мицкевич считал, что Христос, «второй Адам», сделал всех людей равными независимо от того, как они относятся к Христу. В новом, преобразованном революцией мире путь к правде будут искать с помощью основанной на вере интуиции, а не путем интеллектуальных размышлений и не поисками изречений «мудрецов», коих объявляет по своей воле «мир силы».

Юлиуш Словацкий (1809-1849) соперничал с Мицкевичем за роль духовного лидера поляков, живших за пределами страны. Его драма «Кордиан», совершенно определенно направленная против «Кануна Дня предков» Мицкевича, является эпическим произведением на тему истории. Взгляд Словацкого на историю передается автором в ряде сцен, рисующих духовную эволюцию своего героя. Предлагая себя Богу во искупление грехов своей страны, герой «Кордиана» взбирается на вершину Альп, готовый погибнуть ради того, чтобы Бог изменил ход польской истории.

Словацкого очень интересовал вопрос каким мир казался Адаму, первому человеку на Земле? Литературные работы Словацкого в какой-то мере служили попыткой представить себе, как возник мир и каким будет дальнейшая его судьба. Подобно другим деятелям польского романтизма, Словацкий верил в то, что разделенная, страдающая Польша играет уникальную роль в драме мировой истории. Взгляды Словацкого отличало убеждение, что «дух», некогда создавший мир и оказывавший влияние на каждую из сменяющих друг друга фаз истории, теперь находится в Польше для того чтобы способствовать рождению человека, который поведет человечество из царства страдания к новому и лучшему будущему. В последний, мистический, период своей жизни Словацкий написал поэму о «Папе-славянине», который станет «братом для всего человечества». Но главной работой этого периода была незаконченная эпическая поэма «Король-Дух», «показывающая блуждания духа, который говорит с... вождями, королями и святыми на протяжении многих столетий европейской цивилизации». В этой работе Словацкий наиболее сильно продемонстрировал мистическую сторону своих произведений. По словам Нобелевского лауреата Чеслава Милоша, «он придал историческим событиям космическое измерение и сумел увидеть в истории сверхчеловеческие, мистические силы, которые влияют на судьбы человечества». Созидательно провозглашенное «Слово» может повести историю в том направлении, в котором хочет устремить ее Дух [13].

Кароль Войтыла выучил наизусть «Пана Тадеуша» и участвовал в постановке «Кордиана», но наиболее сильное из всех польских поэтов влияние на него оказал Циприан Камиль Норвид (1821-1883), который, согласно Милошу, «вдохновляет стать Дон-Кихотом, рыцарем правды». «Человек рождается на этой планете для того, чтобы дать свидетельство истине», пишет Норвид, повторяя слова Евангелия от Иоанна [14], и величайшей правдой, для которой каждый свидетель должен быть рожден, является, что «Христос вывел человечество из царства необходимости в царство свободы». Поэзия Норвида стала попыткой найти правду вещей посредством искусства. В своем творчестве Норвид сознательно отвергал принцип «искусства ради искусства».

Поэт много писал о добродетели физического труда и о необходимости ценить рабочих и их работу. Труд, считал Норвид, это последствие первородного греха, человеческого падения, но «работа, производимая с любовью, является высочайшей формой проявления человеческой свободы» и служит искуплению за первородный грех. Вместе с тем Норвид критиковал грубый материализм в странах Запада, и особенно в Соединенных Штатах. Сам по себе технический прогресс не несет духовности; на этой основе не может возникнуть подлинная цивилизация, не может твориться подлинная история.

Традиции своей страны Кароль Войтыла постигал не только путем углубленного изучения литературной классики, но и в школе, и дома. Увлечение театром позволило ему еще глубже погрузиться в атмосферу польского романтизма.

Вадовице очень гордился как своей репутацией центра литературной культуры, так и тем, что в городе были профессиональный и любительский театры. Традиция, возникшая в период раздела Польши, чтение поэтических произведений Мицкевича и Словацкого в частных домах и небольших театриках при школах и церквах, созданных специально для постановок классических польских пьес, буквально расцвела в короткий период существования Второй Польской республики. Во время учебы в школе Кароль Войтыла с головой погрузился в эту деятельность. В содружестве со средней школой для девочек Мосцицкой школа Войтылы осенью 1935-го поставила древнегреческую трагедию «Антигона». Войтыле довелось играть в паре с ведущей актрисой школы Мосцицкой Галиной Круликевич, дочерью Яна Круликевича, директора его школы с 1934 по 1938 г. Как-то раз Галина и Лолек попросили знаменитую актрису Казимежу Рыхтерову быть судьей на ежегодно проводившемся между школами поэтическом конкурсе чтецов, в котором оба они были главными претендентами на первый приз. Войтыла подготовил к конкурсу «Promethidion», прочитанный им в манере, призванной передать сдержанный характер и могучий интеллект автора. Галина же выбрала драматическую поэму. Победила Галина. (В бесконечных спорах, бывали ли у молодого Войтылы романтические увлечения, чаще всего упоминается имя Галины Круликевич. Галина, однако, отрицала серьезность их отношений вплоть до самой своей свадьбы, которая состоялась годом позже. Иоанн Павел II писал в 1996 г., что, хотя у него было много знакомых среди девушек, с которыми он ходил в школу и играл в театре, особой дружбы он не завязывал, поскольку это могло стать эмоциональным препятствием для его поступления в семинарию.)

В 1937 г. две школы совместными усилиями поставили спектакль «Балладына», дивертисмент на тему польских легенд и пьес Шекспира «Сон в летнюю ночь», «Макбет», «Король Лир» и прочих. В одном спектакле Войтыле пришлось играть две роли, спешно заучив вторую за ночь, поскольку исполнитель роли был наказан за озорство и явиться на представление не мог. О том, насколько хорошо был поставлен спектакль а также три последующих, созданных в 1937-1938 гг., свидетельствует тот факт, что школьный театр Вадовице отправился в гастрольное турне, играя в любительских театрах региона и в Кальварье Зебжидовской.

Церковный приход выступил спонсором этих представлений. Под режиссерским руководством отца Захера Кароль Войтыла играл графа Генрика одного из двух героев написанной в традициях польского романтизма мистической драмы Зыгмунта Красиньского «Небожественная комедия», которую Сенкевич называл «высшим достижением славянского театра». В этой апокалиптической пьесе Красиньский выразил свою горечь по поводу того, каким путем пошла история, путем рационалистической революции с резким акцентом на грубый материализм. По мысли Красиньского, грех, который совершило человечество, осуществив материалистическую революцию, может быть искуплен только Христом. То, что в Вадовице (при поддержке церковного прихода города) ставили пьесы, столь глубокие по мысли и использующие сложный символизм, само по себе свидетельствует о культурном климате города в те времена. То, что подросток мог играть роль графа Генрика, также дает пищу для размышлений.

В период своего увлечения театром Кароль Войтыла встретил Мечислава Котларчика.

Когда они познакомились, Котларчик преподавал историю в средней школе для девочек в Вадовице в этом городе он проживал с самого рождения. Его отец был «фанатиком театра», способным «разбудить ночью всю семью, чтобы рассказать о пришедшей ему в голову театральной идее». Котларчик-старший руководил одним из вадсвицких театров, в котором играл и его сын. Мечислав изучал в Ягеллонском университете особенности польской поэзии и писал докторскую диссертацию по театральной критике девятнадцатого века. У него был тайный замысел использовать семейный театр как средство претворения в жизнь своих особых, порой радикальных, взглядов на театральные пьесы и их влияние на жизнь.

Хотя впоследствии эти взгляды подверглись определенному пересмотру, основные идеи Котларчика остались неизменными и они возникли у него в основном еще во время пребывания в Вадовице. Как говорил много лет спустя один из студентов Котларчика, он «глубоко верил в Христа» и «был человеком, для которого существовал лишь театр». Драматические спектакли были самым важным в его жизни, поскольку они являлись «дорогой к совершенству», средством «донести слово Божие», правду о жизни. Он верил в силу слова, но считал, что слово призвано не только донести идею, но и вызвать эмоцию, которая была бы как всецело субъективна, так и всецело объективна или истинна. В такой трактовке речь становится понимаемой, только когда существует единство между тем, кто говорит, и тем, кто слушает. Задачей актера является достижение этого единства путем уменьшения в глазах зрителя роли своего личного «я» настолько, чтобы правда произносимого слова могла дойти до зрителя и вызвать у него эмоциональные переживания. Котларчик пытался создать «театр внутреннего слова», в котором сценарий, костюмы, игра актеров и прочие непременные составляющие театрального действа играли бы минимальную роль. Главное, что должно оказывать воздействие на зрителей, по мысли Котларчика, это умение актеров отказываться от своего «я».

Актер, по Котларчику, должен выполнять функцию, подобную функции священника, открывать людям средствами материального мира мир трансцендентной правды. Его «театр внутреннего слова» должен был показывать всеобщие истины и абсолютные моральные ценности, их применение к проблемам сегодняшнего дня, показывать неприкрашенную правду. Отправившись на Моцартовский фестиваль в Зальцбурге, этот «упрямый и фанатичный радикал», нашел, что создатели спектаклей слишком много внимания уделяют зрелищности и внешним деталям. Только когда абсолютный приоритет в театральном действе имеет «слово», этот театр можно считать близким к совершенству.

В 1936 г. Котларчик взял шестнадцатилетнего Кароля Войтылу, бывшего на двенадцать лет моложе его, под свою опеку. Лолек стал часто посещать его дом, где он и Галина Круликевич прошли уникальный курс обучения декламации стихов и чтения лекций. По словам сестры Котларчика, Мечислав часто разгуливал по комнате, цитируя стихотворения, Лолек же ходил следом, пытаясь, и часто не без успеха, читать стихи так, как это делал Котларчик. Иногда Котларчик устраивал представления, в которых участвовали Лолек и Галина.

К концу своей недолгой актерской карьеры (в которой ему доводилось временами быть директором любительского театра) Кароля Войтылу стали интересовать вещи, лежащие далеко за эстетическими и интеллектуальными устремлениями обычного местного театра. Теории Котларчика и увлечение польским романтизмом самого Кароля Войтылы зародили в нем интерес к проблеме взаимоотношений между эмоциями и интеллектом, между восприятием действительности человеком и реальной сутью вещей. Молодой Кароль Войтыла стал размышлять и о том, как слово способно изменить историю даже несмотря на колоссальные материальные этому препятствия.

Театр для Войтылы стал, помимо всего прочего, хорошим опытом жизни в коллективе, в группе, где каждый в чем-то ограничивал себя ради других. Здесь Войтыла мог увидеть, что коллектив талантливых людей является не просто арифметической суммой слагаемых. Интенсивные занятия театром, отчасти благодаря Мечиславу Котларчику, стали, возможно, первым шагом к пробуждению у Кароля Войтылы особого рода интуиции. Если драматическое произведение способно более полно выявить суть вещей, то, может быть, драматичность жизни человека способствует более глубокому пониманию жизни в целом? И всей окружающей реальности?

ALMA MATER: ЯГЕЛЛОНСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

После смерти в 1935 г. Юзефа Пилсудского, главной общественной фигуры Второй Польской республики, антисемитизм стал проявляться более открыто. По всей стране начался экономический бойкот еврейских предприятий, который получил поддержку газет, а также политиков, стремящихся держать нос по ветру. Одна из актрис любительского театра Вадовице, Гинка Беер, вынуждена была уехать в Палестину после ряда выходок, которые заставили ее бросить медицинское учебное заведение в Кракове. Перед ее отъездом Лолек Войтыла и Ежи Клюгер нанесли ей визит.

Разве вы не видите, что происходит с евреями в Германии? спросила она. Что-то вроде этого скоро будет и здесь. А я не могу больше терпеть все это... у меня такое чувство, что мне трудно дышать. Поэтому я решила уехать.

Они проводили Гинку до вокзала. Много лет спустя она вспоминала, что, когда она покидала Вадовице, Кароль Войтыла-старший сказал:

Не все поляки антисемиты. Ты знаешь, что я к ним не принадлежу!

Восемнадцатилетний Лолек был так расстроен, что не произнес ни слова.

В 1938 г. Ежи Клюгер заметил, что его отец добавил свою еврейскую фамилию к той, что была написана на табличке его кабинета. Это ему пришлось сделать из-за нового дискриминационного закона, добавлявшего тягот еврейскому населению. Во второй свой год пребывания в средней школе [15] Лолек и Ежи увидели, что некоторые из их знакомых школьников присоединились к участию в антисемитских сборищах. В школе стали вспыхивать драки с мальчиками-евреями. Лолек защищал своих друзей, а во время горячих споров цитировал отца Проховника, который утверждал, что антисемиты это антихристиане. Однажды вечером группа хулиганов устроила на рыночной площади шествие, выкрикивая: «Экономический бойкот это акт патриотизма!» и разбивая витрины магазинов.

На следующий день Гебхардт, учитель истории, строго следивший за дисциплиной, вошел в класс в необычайно скорбном расположении духа. В конце бестолково прошедшего урока, на протяжении которого он по большей части молчал, Гебхардт обратился к учащимся:

Я надеюсь, никого из моих учеников не было среди хулиганов вчера вечером. Я обращаюсь к вам не как учитель истории, а как поляк. То, что случилось, не имеет ничего общего с традициями нашего Отечества. Затем он зачитал манифест Адама Мицкевича от 1848 г., в котором говорилось об обете относительно еврейского старшего брата в вере Авраамовой и об обещании Польши дать равные права всем своим гражданам. В тот день капитан пришел встречать Лолека после школы. Хлопнув Ежи Клюгера по плечу, он сказал:

Как себя чувствует твой отец? Пожалуйста, передай ему привет от меня. Ты ведь не забудешь, верно?

Кароль Войтыла, Ежи Клюгер и их школьные товарищи окончили среднюю школу 27 мая 1938 г. Именно Каролю Войтыле поручили выступить с прощальной речью от имени выпускников. Затем состоялся выпускной бал, в котором приняли участие и Кароль Войтыла, и Галина Круликевич. Прощаясь, выпускники не могли скрыть друг от друга плохих предчувствий. Летом Лолек отправился на «национальную службу» в Зубжыцу Горну, где он должен был принимать участие в строительстве железной дороги. Но позднее он вспоминал, что большую часть времени ему приходилось заниматься чисткой картошки.

Тем же летом Кароль Войтыла и его отец покинули Вадовице и переехали в Краков, поскольку осенью Лолек намеревался поступить в Ягеллонский университет. Они жили в полуподвальном помещении дома, построенного братом Эмилии в конце Первой мировой войны; на двух верхних этажах жили две сестры Эмилии. Этот домик, располагавшийся в районе Денбники по адресу Тынецкая, 10, стоял на берегу Вислы, и с берега открывался прекрасный вид на Вавельский замок и собор. Вздымавшиеся к небу шпили собора казались растущими прямо из сердца Кракова Старого города. После короткой прогулки можно было попасть на рыночную площадь Денбников. Поблизости от нее располагался костел Святого Станислава Костки, аскетическое, без особых украшений здание единственный в Денбниках архитектурный эксперимент в стиле готики. Университет находился в двадцати минутах ходьбы через мост, Денбники и Старый город.

Но, несмотря на удобное месторасположение, квартиру Лолека его друзья часто называли «катакомбами». Вход располагался в торце дома и вел в коридор, разделявший квартиру пополам. Слева находилась комната Лолека, дальше шла комната его отца; направо была кухня, затем ванная комната. В квартире было темно и душно, зимой же старая, топившаяся углем плита давала тепла так мало, что комнаты не обогревались.

Кароль Войтыла, казалось, не обращал внимания на недостаток комфорта, поскольку привык к спартанской обстановке, к тому же все его помыслы были заняты интересной студенческой жизнью Ягеллонского университета. Основанный в 1364 г., университет был одним из признанных центров европейского образования. В 1413 г. ректор университета, Павел Влодковиц, отправился из Кракова в городской совет Констанце, чтобы выразить свои возражения по поводу насильственного окатоличивания язычников-литовцев. Именно в этом университете учился Коперник, сокрушивший космологию древнего мира. Университет выпустил несколько десятков поколений ученых, каждый из которых читал надпись над входом в большой зал «Plus ratio quam vis» [«Разум прежде силы»]. На протяжении шести столетий университет был местом пересечения дорог, которыми шли просветители, гуманисты и пропагандисты христианского учения. Как напишет много лет спустя Кароль Войтыла, здание университета вызывало у него с трудом сдерживаемые эмоции, даже по дорожкам он не мог ходить «без чувства благоговения».

В первый год в университете Лолек должен был изучать этимологию польского языка, фонетику, искусство выразительного чтения, а также художественный перевод. Он прослушал обзоры средневековой и современной польской поэзии, прошел вводный курс русского языка и обзор грамматики церковного старославянского языка, исторической основы современных славянских языков. Чтобы продолжить обучение, студентам-филологам, к которым принадлежал и Кароль Войтыла, в конце первого года надлежало сдать два трудных экзамена по польской грамматике и старославянскому языку.

Как много позже писал Кароль Войтыла, во время подготовки к экзаменам он начал понимать «более полно... что такое язык». До этого его восхищали польская литература и беллетристика. Сейчас же он начал улавливать что-то из «тайны самого языка», понял, что «без языка не может быть литературы»: то, что человек обладает языком, позволило ему создать свой мир, в том числе литературу. Начав путь к тому, чтобы впоследствии стать полиглотом, юный Войтыла поначалу был ошеломлен тем, как разнятся языки мира. Но это понимание воодушевило его на интенсивный поиск общего в структуре языков. Много лет спустя Войтыла скажет, что начинающий филолог «должен изучать лингвистику» как ученый.

Но Войтыла продолжал заниматься и театральной деятельностью. В конце 1938/39 академического года он играл Сагиттариуса в фантастической пьесе «Всадник лунного света», поставленной труппой экспериментального театра, которая впоследствии получит известность как «Студия 39». Пьеса, в которой участвовали персонажи знаков Зодиака, содержала сатиру на некоторых университетских деятелей, а также затрагивала местные темы; она была сыграна под открытым небом в одном из внутренних двориков. Среди зрителей представления был и ведущий польский актер Юлиуш Остерва. На него пьеса оказала столь сильное впечатление, что он пригласил игравших в спектакле студентов к себе домой и попросил их поддерживать с ним связь.

На протяжении этого года Лолек также несколько раз участвовал в поэтических чтениях. Он стал членом «Ученого кружка изучения Польши», студенческой организации, которая устраивала литературные чтения, обсуждала реформу образования, а также боролась за отмену ограничений для евреев на обучение в Ягеллонском университете. Он начал брать частные уроки французского; его друг Юлиуш Кыдрыньский, который вместе с Каролем принимал участие в театральной постановке, познакомил его с семьей Шкоцких, у которых снимала комнату пани Ядвига Левай, учительница французского того языка, что жаждал изучить Лолек для продолжения своих литературных изысканий. Несмотря на столь напряженную жизнь, Кароль Войтыла продолжал писать стихи и стал работать библиотекарем на общественных началах.

В конце сентября 1938 г., перед самым началом занятий в Ягеллонском университете, Кароль Войтыла прошел шестидневную обязательную военную подготовку в Академическом легионе. 28 ноября, с усилением приготовлений Польши к предстоящим испытаниям, он получил письмо от супрефекта округа Вадовице, согласно которому Войтыла как студент университета освобождался от военного призыва. Но с февраля 1939 г. все кадеты Академического легиона были обязаны по вторникам и пятницам, с 8 до 9 часов вечера, заниматься в местном гимнастическом зале.

А положение во Второй Польской республике становилось все тревожнее. Еще осенью 1938 г. Ежи Клюгер, проучившись всего месяц, вынужден был оставить изучение технических дисциплин. Вспышка насилия против евреев вынудила его вернуться обратно в Вадовице; семья надеялась послать его на учебу в Англию. Лолек и его друзья, которых время и так заставило рано повзрослеть, стали еще серьезнее. В апреле 1939 г., на Святой четверг, он пришел в Вавельский собор для того, чтобы наблюдать, как архиепископ Сапега осуществляет древний ритуал омовения ног в память о том, как Иисус прислуживал своим ученикам на Тайной Вечере. В мае он отправился в паломничество в Ченстохову, к месту поклонения Черной Мадонне, где ему довелось услышать немало тревожных слов о том, что растущая нацистская угроза очень напоминает шведский «потоп» 1655 г.

В середине июня Лолек успешно сдал два экзамена, что позволило ему продолжить изучение польской филологии. 24 июня 1939 г. он вместе с друзьями отпраздновал успешное завершение первого года обучения в доме своей университетской приятельницы Анны Навроцкой. Вечеринка прошла под музыку граммофона, с танцами и вином, но для Лолека и всех собравшихся гораздо важнее была возможность поговорить. Ученая карьера молодых людей началась успешно, но существовало опасение, что в силу внешних обстоятельств она оборвется. И потому Войтыле пришлось еще раз пройти курс подготовки в Академическом легионе (фотография этого периода запечатлела его с ружьем, взятым на плечо, однако Кароль выглядит совсем не молодцевато). Немецкая армия усилила подготовку плана «Вайс». А в Москве начались немыслимые до того переговоры между двумя крупнейшими тоталитарными державами Европы.

СЫН СВОБОДНОЙ ПОЛЬШИ

Когда изучаешь молодые годы людей, которые впоследствии становятся великими, неизменно оказывается, что воспоминанияо них друзей и знакомых проходят определенный отбор. Похоже, никто не может противостоять искушению увидеть черты характера, которые привели этих людей к славе, возникшие в самом юном возрасте, и там же отыскать причины их последующего успеха. Но внимательное изучение воспоминаний о Кароле Войтыле убеждает в том, что он и в самом деле был идеальным сыном, другом и студентом.

Его интеллектуальная одаренность признавалась всеми; буквально через несколько часов общения люди понимали, что встретились с необычным человеком. Однако Кароль не кичился своими талантами. Не сохранилось свидетельств о том, что он вызывал у других зависть, возможно, потому, что всегда был рад помочь тем, кто испытывал трудности. Кароль вырос в среде, где благочестие считалось нормой жизни, и если в чем-то его религиозные чувства были глубже, чем у его сверстников, то это считали не странностью, а достоинством.

Но Лолека нельзя было назвать и книжным червем. Он вел жизнь, свойственную всем молодым людям того времени, и имел множество друзей как среди юношей, так и среди девушек. Заядлый спортсмен, он был способен проходить многие мили в поисках хороших лыжных маршрутов. Несмотря на ярко выраженную индивидуальность, он легко находил друзей, даже во время прогулок по городу. Обладая непревзойденным талантом подражательства, Кароль Войтыла передразнивал учителей, и его друзья находили это очень смешным. Он хорошо вписался в среду крупного университета и большого, имеющего давние культурные традиции города.

Уважение и привязанность к отцу, тяжело переживавшему смерть жены и сына, были главным, что определило его моральные ориентиры. Многие считали капитана человеком, который стоически переносит выпавшие на его долю испытания, однако для Кароля отец был примером не стоика, а христианина человека, чьи страдания подверглись преобразующему воздействию веры. Позднее Кароль вспоминал, что отец вел аскетичный образ жизни, но эта аскетичность не означала скупости, которой требовала жизнь на скромную пенсию. Это был христианский аскетизм, исходивший из того, что ценность человека определяется не его благосостоянием, а добродетелями, которые он сам выработал.

Общение с отцом сформировало у Лолека еще одно убеждение: глубокая набожность не является лишь женской чертой. Возможно, именно от отца Кароль перенял и свойственное ему стремление постоянно опекать кого-нибудь. Позднее эти черты получили у него теологическое обоснование: покровительство, отцовские чувства являются одним из способов проявления Божественной сути и отношений Бога с миром. Проявление отцовских чувств означает отказ от эгоизма: отцовство свидетельствуето том, что человек «побеждаем любовью». Любовь побуждает человека «дать рождение» в акте бескорыстного дарения самого себя, как напишет Войтыла в своей последней пьесе.

Кароль Войтыла был сыном своего времени, сыном той страны, в которой появился на свет. Те, кто учил его любить родину, ее историю, литературу, учили этому без узости националистического взгляда на мир. Наоборот, полученный будущим Папой Римским в Польше опыт оказался полезен ему впоследствии для понимания места всех людей Земли в двадцатом столетии. И наиглавнейшим в этом опыте стало стремление к свободе, причем самым верным средством к достижению свободы, как решил будущий Папа Римский, является правда, а не сила официальных властей, как считают многие в мире. Человеческий дух, посвятивший себя правде, является самой несокрушимой силой. Для того чтобы понять это, надо было вырасти именно в свободной Польше.

Многие считали, что Кароля Войтылу ожидает большое будущее. Сам Кароль еще не был уверен, какой он выберет путь языки, литературу или театр. Однако история или, как считает он сам, Провидение выбрала дорогу за него.



[1] Всегда верна (лат.); имеется в виду преданность католической Польши Риму.

[2] Владислав Ягайло (ок. 1350-1434) великий князь Литовский в 1377-1392, король Польский с 1386 г.

[3] Точнее войска Речи Посполитой, объединенного польсколитовского государства, существовавшего с 1569 по 1795 г.

[4] Королевская династия, в Польше правила в 1386-1572.

[5] Пясты династия князей (ок. 960-1025) и королей (в Польше правила с перерывами в 1025-1370).

[6] Фома Аквинский (1225 или 1226-1274), философ и теолог.

[7] Замойский, Ян (1542-1605) великий коронный гетман с 1581 г. Основатель научного общества Академии Замойской.

[8] Кромвель Томас (1485-1540) лорд главный правитель Англии при Генрихе VII, Кромвель Оливер (1599-1658) деятель Английской буржуазной революции XVII в., в 1653 г. установил режим единоличной военной диктатуры. Оба отличались нетерпимостью к другим религиям. Оливер Кромвель, подавляя освободительное восстание ирландцев, уничтожил около пятой части населения Ирландии, исповедовавшей католичество.

[9] Мешко I (? 992) первый исторически достоверный польский князь, в правление которого начало складываться Польское государство.

[10] Священная Римская империя государство, основанное в 962 г. германским королем Оттоном I, подчинившим часть Италии с Римом.

[11] Игра слов: Catholicity католичество и catholicity широта.

[12] Разыгрывавшееся в Кальварье представление о страданиях Христа воспроизведено в кинокартине Кшиштофа Занусси «Из далекой страны». Сценарий был разработан по мотивам биографии Папы Иоанна Павла И. В начале фильма маленький мальчик, будущий Папа Римский, смотрит пьесу, изображающую путь Христа на Голгофу, которая разворачивается на заснеженных холмах Кальварьи Зебжидовской. Однажды вечером отец теряет его и отправляется искать, переходя от одной палатки к другой. Он находит сына в прокуренной палатке, где отдыхают актеры; человек, игравший утром Иисуса, пьет пиво. Мальчик смотрит на это широко раскрытыми от удивления глазами. Однажды Иоанна Павла II спросили, имело ли место такое событие в его жизни. Но прежде чем Папа успел ответить, его секретарь со смехом произнес: «Да, был piccolo Carlo (Маленький Карло (um.), изумленный тем, что Иисус пьет пиво...» Святой отец улыбнулся, возможно, слегка печально, и сказал, что режиссер Занусси, его друг, допустил некоторые вольности относительно его биографии. Примеч. авт.

[13] Здесь: намек на начальные строки Евангелия от Иоанна «В начале было Слово» (Ин. 1.1).

[14] По всей видимости, имеются в виду слова: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Ин. 8.32).

[15] Срок обучения в начальной и средней школе здесь считается отдельно.

 
Top
[Home] [Library] [Maps] [Collections] [Memoirs] [Genealogy] [Ziemia lidzka] [Наша Cлова] [Лідскі летапісец]
Web-master: Leon
© Pawet 1999-2009
PaWetCMS® by NOX