Вярнуцца: Свидетель надежды Иоанн Павел II. Кн. 1

"НАЗЫВАЙТЕ МЕНЯ ВУЕК"


Аўтар: Вейгел Д.,
Дадана: 15-05-2012,
Крыніца: Свидетель надежды Иоанн Павел II. Кн. 1, Москва, 2001.



Быть священником

15 июня 1948 - отец Кароль Войтыла возвращается в Польшу после завершения курса обучения в Риме.

28 июля 1948 - Войтыла переезжает в Негович, куда его назначают священником прихода.

26 декабря 1948 - факультет теологии Ягеллонского университета присуждает Войтыле докторскую степень.

6 марта 1949 - Кароль Войтыла публикует свое первое, посвященное французским священникам-рабочим эссе в «Тыгод- нике повшехны».

17 марта 1949 - отец Войтыла переводится в церковный приход Святого Флориана в Кракове на должность университетского священника.

Зима 1949-1950 - Войтыла организует курсы для супружеских пар и завершает пьесу «Брат Господа нашего».

7 мая 1950 - поэтический цикл Войтылы «Песнь о блеске воды» публикуется под псевдонимом в «Тыгоднике повшехны».

2 февраля 1951 - начинает создаваться «Родзинка» - «маленькая семья» студентов.

4 мая 1951 - «маленький хор» Войтылы, состоящий из студентов университета, впервые исполняет григорианскую «Missa de Angelis».

Апрель 1952 - отец Кароль Войтыла получает от своих молодых друзей прозвище Вуек [Дядя].

Август - сентябрь 1953 - «Шродовиско» [«окружение»] отца Войтылы в первый раз предпринимает поход в горы и в первый раз совершает поход на байдарках.

Ноябрь 1957 - поэтический цикл Войтылы «Каменоломня» публикуется под псевдонимом в журнале «Знак».

23 марта 1958 - поэтический цикл Войтылы «Профили ки- ринийцев» публикуется под псевдонимом в «Тыгоднике повшех- ны».

Декабрь 1960 - пьеса Войтылы «Ювелирная лавка» публикуется под псевдонимом в журнале «Знак».

«Назаретские сестры», заведовавшие расположенным на Варшавской улице Кракова общежитием женщин-католичек, всегда запирали общежитие на ночь. Однажды субботним вечером 1952 г., пришедшимся на канун Пасхи, ответственная за жилье сестра открыла дверь, чтобы выпустить пятерых воспитанниц - Дануту Скрабянку, Олу Кобак, Дануту Мотовскую, Ванду Щпак и Эльжбету Яцуньскую в темноту улицы. Их подруга, Тереза Скавинская, пригласила девушек в Закопане, расположенный к югу от Кракова город в Татрах, чтобы показать поля цветущих диких крокусов. Это незабываемое красочное зрелище могло внести хоть какое-то разнообразие в тусклую серость городской жизни сталинистской Польши.

Предполагалось, что воспитанницы незаметно проскользнут через город на вокзал, где их встретят студенты Краковского политехникума, с которыми девушки познакомились во время своей христианской деятельности. Вместе с университетским священником они должны были отправиться ночным поездом в Закопане, чтобы провести следующий день, любуясь усыпанными крокусами полями. Но когда девушки появились на станции, студентов нигде видно не было. На платформе стоял лишь какойто молодой человек; они узнали его только тогда, когда он подошел ближе. Это был священник их прихода, которого они впервые увидели в потрепанной старой одежде. Спустя какое-то время наконец прибежал один из молодых людей и сообщил, что остальные не придут. Им перенесли время экзамена, и к нему приходится готовиться.

Девушки оказались в затруднительном положении. Общежитие было заперто, и потому вернуться обратно они не могли. А ночная поездка со священником для пяти незамужних девушек казалась совершенно невозможной. Помимо вопроса о приличиях, мешал этому и введенный коммунистическим режимом порядок, запрещавший священникам работать с группами молодежи. Но когда к перрону подошел поезд, священник просто произнес:

Входим.

В поезде до Закопане никто не проронил ни слова. Поезд был переполнен. Если бы они обратились к человеку в обычной одежде со словом «отец», это вызвало бы общее удивление и могло заинтересовать шнырявших повсюду работников секретных служб. Прибыв на горный курорт, путешественники первым делом отправились на службу в местную часовенку, а затем прошли к дому Терезы Скавинской, чтобы ее отец, художник, проводил их полюбоваться крокусами.

Зрелище оказалось очень живописным, оправдав все ожидания. Однако, возвращаясь назад, Данута Скрабянская задумалась, как им следует обращаться к священнику на обратном пути, чтобы не выдать или не скомпрометировать его. Собравшись с духом, она высказала свои мысли вслух и смущенно спросила, не согласился бы он временно назваться каким-нибудь вымышленным именем. Священник не колебался ни секунды. Вспомнив самый знаменитый роман трилогии Генрика Сенкевича, отец Кароль Войтыла ответил своим спутницам:

Зовите меня дядя.

ТЯЖЕЛЫЕ ВРЕМЕНА

Кароль Войтыла принял сан и начал служение в исторической обстановке, беспрецедентной даже для столь древнего учреждения, каким была епархия Кракова. В истории епископского престола со времен святого Станислава не было ничего подобного тому, что происходило в сталинский период в послевоенной коммунистической Польше.

Каждый день служителям Церкви приходилось вспоминать насмешливый вопрос Сталина на Потсдамской конференции: «Сколько у Папы дивизий?» Коммунистическому режиму было недостаточно контролировать все стороны политической и экономической жизни Польши. Имелась еще и программа преобразований в области культуры, включавшая внедрение атеистической идеологии и переписывание польской истории заново. Все это немало способствовало усилению националистических чувств среди католиков.

Находясь в Риме, отец Войтыла пропустил хаос, сопровождавший приход к власти коммунистов, прибывших сразу вслед за наступавшей Красной Армией. Пока новые власти вводили новый порядок по советскому образцу (путем, помимо прочего, ложного обвинения польских патриотов в сотрудничестве с нацистами), польскому народу приходилось возрождать свою страну из руин. За исключением Кракова, в руинах лежали все города. Требовалось разобрать завалы, похоронить десятки тысяч мертвецов, построить заново здания, замостить дороги, восстановить водоснабжение, канализацию, подачу электроэнергии. Произошло грандиозное переселение, поскольку полтора миллиона поляков с территорий предвоенной Польши, оказавшихся в СССР, были переселены на «исконные территории» на западе, с которых выселили множество немцев. Еще 2,2 миллиона поляков вернулись в страну из концентрационных и трудовых лагерей бывшего рейха. В Кельце в 1946 г. произошел еврейский погром, по всей видимости, подстрекавшийся коммунистами. Кроме этого, в лесах и горах на протяжении двух лет шла яростная партизанская война, ведущаяся различными группами сопротивления, отказывавшимися сдаться контролируемому Советами режиму. Вторая мировая война продолжалась в Польше примерно до середины 1947 г. Вскоре после этого были организованы «выборы» в сталинском духе, призванные продемонстрировать поддержку народом нового режима.

К июлю 1948 г., когда Войтыла вернулся в Краков, где он должен был ожидать назначения в приход, в Польше уже наступила некоторая стабильность хотя и в сталинистском духе. Двадцативосьмилетний священник вернулся туда, «где все еще напряженно ждали утреннего стука в дверь, где тюрьмы были набиты битком и многих узников избивали, где за всеми следила секретная полиция и где Великим Учителем были не Христос или Будда, а одержимый манией величия сын грузинского сапожника, уничтоживший миллионы людей». Именно таким был тот мир, в котором отец Кароль Войтыла начинал свою священническую службу.

И именно в этом мире Церковь более тридцати лет оказывала сопротивление. Борьбой руководил бывший священник-подпольщик Стефан Вышыньский, действовавший в годы войны под псевдонимом Сестра Цецилия. Отец Вышыньский вернулся в семинарию во Влоцлавеке в 1945 г. в надежде продолжить карьеру преподавателя, однако папский престол имел на него другие планы. В марте 1946 г. Папа Пий XII назначил Вышыньского епископом Люблинским. Он покинул семинарию во Влоцлавеке в тот самый день, когда пятеро его коллег-священников вернулись из Дахау. В епископский сан он был посвящен в монастыре на Ясной Гуре в Ченстохове 12 мая 1946 г. Но его пребывание в Люблине оказалось недолгим. Через два года, 12 ноября 1948 г., Пий XII назначил епископа Вышыньского, которому в то время исполнилось сорок семь лет, архиепископом Гнезнинским и Варшавским и Примасом Польши.

Новый Примас первым делом внимательно изучил положение, в котором находилась Польская Церковь, и ее отношения с паствой. Во время Второй мировой войны, считал он, Польская Церковь показала, что она знает, что такое страдания и смерть. Теперь ей предстояло убедить паству, что она знает, как следует жить. Потери, понесенные Церковью во время оккупации, означали, что она не способна выстоять в прямой конфронтации с новыми коммунистическими властями. Столкновение было неизбежным, но противоборство следовало вести искусно, в твердой уверенности, что Церковь, а не партия, является истинным защитником польского национального духа. Но первостепенной своей задачей Вышыньский считал восстановление церковной организации и духовное обновление страны в целом, в котором большую надежду он возлагал на традиционный для Польши культ Девы Марии. У Вышыньского вызывало сомнение, что интеллектуалы особенно те, кто находился под воздействием западноевропейской интеллектуальной мысли, могут оказать существенный вклад в это духовное обновление. Но при всей своей подозрительности к людям, живущим в мире абстрактных теорий, Вышыньский, детально изучивший и долгое время пропагандировавший католическую социальную доктрину, являлся выдающимся социальным и экономическим реформатором. К тому же он был польским патриотом; его глубокие исторические исследования имели целью воспрепятствовать поглощению своей страны гигантским соседом на востоке.

Польский католицизм к концу 1940-х имел почти тысячелетнюю национальную и религиозную историю. Церковь прекрасно знала преходящую природу всех политических режимов. А в конце 1940-х в ней к тому же стало расти осознание того, что ее мировоззренческие противники Гитлер и Сталин сами способствовали упрочению позиций Церкви. Жертвы и героизм духовенства во время нацистской оккупации придали Церкви авторитет в глазах общества. «Передвинув» Польшу на запад на карте Европы, Сталин тем самым создал самое польское и самое католическое государство за всю польскую историю. В первые же годы коммунистического режима Церковь и ее лидеры пришли к пониманию, что самой насущной целью является сохранение самой Церкви и оживление ее деятельности, сопротивление попыткам коммунистических властей вмешиваться в церковную жизнь в тех формах, которые не были бы официально одобрены обеими сторонами. Решительный же вызов режиму должен быть отложен на более поздний срок.

Все это, как считал отец Кароль Войтыла, требовало новой системы отношений между польским католическим духовенством и мирянами. Польские священники должны были выполнять определенные обязанности перед Церковью, но Церковь сама по себе не должна была быть их исключительным предназначением. Для того чтобы сохраниться, ожить, утвердить себя как независимая сила в новой Польше, Церковь должна была доказать, что благочестие и профессиональный долг священников нужны им не для самих себя, а для верующих.

СЕЛЬСКИЙ ВИКАРИЙ

Первым назначением Войтылы стал в 1948 г. пост викария (второго священника прихода) в костеле Успения Девы Марии в Неговиче, деревне у подножия Карпат, расположенной в пятнадцати милях на восток от Кракова, по дороге мимо соляной шахты в Величке. Хотя кардинал Сапега обычно всегда посылал вернувшихся после учебы священников в небольшие приходы, чтобы дать им возможность немедленно погрузиться в работу, похоже на то, что выбор Неговича был не случаен; кардинал Сапега очень уважал ксендза Казимежа Бузалу. Возможно также, что князькардинал думал подкормить на деревенской пище свежеиспеченного доктора теологии, который в Риме совсем исхудал.

Так или иначе, но отец Войтыла отправился к месту назначения. Доехав до Гдува на автобусе, он на тряской телеге добрался до деревни Маршовице, а там возница показал ему короткую дорогу в Негович через поля. Наступало время жатвы, и новый викарий «брел по полям, на которых урожай был наполовину сжат, наполовину все еще колыхался под ветром». Дойдя до прихода, Войтыла встал на колени и поцеловал землю об этом обычае он вычитал из книг про кюре из Арса. Посетив деревянный костел и поклонившись его святыням, отец Войтыла вошел в здание церковного прихода и представился ксендзу. Ксендз дружески приветствовал Кароля и показал ему предназначавшиеся для него апартаменты.

По сравнению с ними спартанская обстановка Бельгийского коллежа казалась почти роскошью. В деревне не было ни электричества, ни водопровода, ни канализации. Недавнее наводнение нанесло серьезный ущерб окружающим полям и дорогам; Между лип бродили коровы и куры. Отец Войтыла распаковал свои небогатые пожитки, познакомился с другим помощником ксендза, отцом Казимежем Киубой, и приступил к работе.

Главной его обязанностью стало религиозное образование. Путешествуя на телеге по пяти близлежащим сельским школам, он преподавал Слово Божие детям, которые по возрасту должны были посещать начальную школу. Его бывшие прихожане обычно вспоминают Кароля Войтылу читающим книги в телеге по дороге на очередной урок. Ученики в деревенских школах ему попадались разные. Как он писал позднее, «некоторые вели себя хорошо и не шумели, другие были очень живыми». Но принимали его неизменно доброжелательно, и то, что люди в страду предлагали священнику гужевой транспорт, красноречиво свидетельствует об отношении крестьян к религиозному образованию своих детей. Симпатию небогатых прихожан вызвало и то, что новый викарий прибыл почти без пожитков. Во время Рождества Кароль пробирался сквозь сугробы от дома к дому, чтобы распевать рождественские гимны, облаченный в сутану и изрядно потрепанное пальто.

Отец Войтыла еще в Арсе дал себе зарок не ограничиваться проведением служб, а добиваться того, чтобы к нему шли исповедоваться. Именно в исповеди, говорил он приехавшему к нему Мечиславу Малиньскому, священник и мирянин достигают глубин своего человеколюбия. Во время исповеди священник может помочь человеку за ширмой более глубоко постичь христианский смысл его неповторимой жизни. Священник, не выслушивающий исповеди, это что-то вроде канцелярского служащего или бюрократа. (Вскоре после прибытия в Негович молодого викария попросили рассказать группе местных священников о том, что он видел во Франции и Бельгии. Отец Войтыла опоздал, поскольку задержался на исповеди. Священники по возрасту старше Войтылы были недовольны этой непунктуальностью. Но их настроение быстро переменилось, когда Войтыла раздал им продукты, которые вручили ему прихожане. Продукты были обычной платой за службы.)

Скоро все убедились в милосердии нового викария. Решив жить скромно, отец Войтыла отдавал все, в чем сам не нуждался. Когда одна пожилая женщина пожаловалась на то, что ее ограбили, он отдал ей подушку и одеяло, которые только что подарили ему прихожане, несмотря на недовольство последних. Сам же отец Войтыла продолжал спать на незастеленной кровати.

Неговичские прихожане вскоре убедились, что новый помощник их ксендза человек большого размаха. Весной, когда прихожане принялись обсуждать, как следует отметить пятидесятилетнюю годовщину посвящения отца Бузала в духовный сан, самые смелые высказывали мысль покрасить ограду вокруг костела, убрать мусор в округе и тому подобное. Отец Войтыла же заметил, что самым лучшим подарком для ксендза стала бы постройка нового костела; прихожане могли бы собрать деньги на материалы и воздвигнуть костел общими усилиями. Ошеломленные поначалу предложением, прихожане в конце концов согласились. Этот кирпичный костел сохранился до сегодняшнего дня первая из церквей, что были построены по инициативе Кароля Войтылы.

Молодой викарий также стал проводить венчания и крестины. За несколько месяцев своей службы в Неговиче он обвенчал тринадцать пар и окрестил сорок восемь человек. Хотя неговичские жители были простыми крестьянами, новый священник не допускал по отношению к ним никакого высокомерия. Он создал театральный клуб и поставил в нем пьесу «Долгожданный гость», где сам сыграл главную роль бродяги, который оказывается Христом. Верный памяти Яна Тырановского, он организовал в своем приходе группу «Живого розария», уделяя много времени воспитанию в этой группе хороших лидеров. Однако на дворе был сорок восьмой год, и не все удавалось так просто. Работа викария с молодежью, включая песнопения в поле, создание дискуссионных групп, участие священника в спортивных мероприятиях, привлекла внимание местных коммунистических ищеек. Когда они попытались запугать одного из молодых прихожан, Войтыла посоветовал ему ничего не бояться «они рано или поздно отвяжутся».

Негович, как впоследствии вспоминал Кароль, был «удивительной общиной», но пост сельского священника был не той должностью, на которую кардинал Сапега столь долго готовил отца Войтылу. В марте 1949 г., через восемь месяцев после своего прибытия, викарий Неговича был переведен в Краков, в приход Святого Флориана. Этот приход был совершенно иным. Именно здесь Кароль Войтыла разработает свои методы работы и завяжет дружеские связи, которые не прервутся на протяжении более полувека.

УНИВЕРСИТЕТСКИЙ СВЯЩЕННИК

Костел Святого Флориана был расположен в пяти минутах ходьбы от краковского Старого города. Путь к нему проходил мимо Флоряньских ворот сооружения XIII в., представляющего собой навесную башню со 130 бойницами (последний остаток городских укреплений), и площади Яна Матейки, где располагалась Краковская академия гуманитарных и математических наук. Любой приехавший в город в 1949 г. сразу замечал, что исчез величественный монумент, посвященный победе короля Владислава Ягелло над тевтонскими рыцарями, воздвигнутый в 1910 г. на средства пианиста, композитора и большого патриота своей страны Игнация Яна Падеревского. Нацисты, которых оскорбляла сама мысль, что славяне могли победить немцев, во время оккупации разрушили этот монумент. В ста ярдах или около того за местом бывшего памятника располагался костел Святого Флориана. Это большое здание в стиле барокко было возведено дворянской семьей Потоцких. Костел сильно пострадал во время войны, но сразу же после окончания военных действий его восстановили.

В сорок девятом этот церковный приход был одним из самых оживленных в городе. Сюда приходили преуспевающие горожане и ведущие представители краковской католической интеллигенции. Среди тех, с кем предстояло работать отцу Войтыле, были священник, монсеньор Тадеуш Куровский, и три его помощника, отцы Чеслав Обтулович, Юзеф Розвадовский и Мариан Яворский, который вскоре стал для новоприбывшего близким другом.

Войтыла прибыл в костел Святого Флориана во времена, когда коммунистический режим пытался установить контроль над Церковью. В 1947 г. коммунисты создали движение «Мир», чтобы объединить в едином блоке католических священников, лояльных государству. В августе 1949 г. правительство приняло постановление, посвященное охране свободы совести, однако на самом деле контроль над деятельностью Церкви лишь усилился. В следующем году католические школы, движение за социальные реформы «Католическое действие» и многие другие католические организации были объявлены вне закона, и государство забрало себе несколько сотен католических образовательных и благотворительных учреждений.

В апреле 1950 г. Церковь подписала с властями соглашение, состоящее из девятнадцати пунктов. В Риме его восприняли с сожалением, считая, что были сделаны слишком большие уступки. Подписанный документ признавал верховенство Папы в ведении церковных дел таких, как назначение епископов и разрешение массовых церковных мероприятий (к примеру, паломничества) за пределами церковных зданий. Разрешались и монашеские ордена, хотя коммунистические власти пошли на это с крайней неохотой. Церковь получила право проводить уроки Слова Божьего в школах, иметь свои часовни в больницах и тюрьмах, издавать независимые журналы, назначать приходских священников и определять состав учащихся семинарии. Сохранялся Католический университет в Люблине единственное подобного рода учреждение во всем советском блоке. В обязанности Церкви вменялось побуждать паству участвовать в социалистических преобразованиях и выступать против «враждебной Польской Народной Республике деятельности». Как оказалось, это соглашение просуществовало недолго. Но пока оно длилось, Церковь получила возможность передохнуть и обрести опору, с помощью которой она впоследствии смогла вступить в противоборство с властями.

Этой опорой станет и новое поколение поляков. А пока кардинал Сапега предпринимал решительные действия для поддержки католических священников в Ягеллонском университете. Священники традиционно проводили службы в университетском костеле Святой Анны, расположенном на расстоянии броска камня от «Коллегиум Маиуса» на краковской Старой площади. Отец Ян Петрашко из костела Святой Анны оказался на редкость искусным в привлечении в свою церковь студентов и представителей краковской интеллигенции столь искусным, что количество священников требовалось увеличивать. Принимая это во внимание, князь-кардинал назначил отца Войтылу в костел Святого Флориана, который был вторым по числу прихожан-студентов как Ягеллонского университета, так и Краковского политехникума, а также Академии изобразительных искусств и других высших учебных заведений, создававшихся в это время. Войтыла, который уже взял в обыкновение работать по шестнадцать восемнадцать часов в день, энергично принялся за эту непростую работу. Довольно скоро у него появились свои прихожане, которых привлекала, как выразился один из них, «естественность» нового священника, что выгодно отличало его от запуганных режимом преподавателей университетов и отчужденных от паствы, замкнутых на церковных делах священников, которых они знали прежде.

Во время работы в костеле Святого Флориана отец Войтыла стал инициатором целой серии нововведений в проведении служб, в организации церковной жизни, а также культурных и интеллектуальных мероприятий. Они значительно изменили характер служб студенческих церквей Краковского архиепископства. Однако все это происходило в то время, когда просталински настроенные правители Польши начали пункт за пунктом нарушать подписанное прежде соглашение, пытаясь переписать заново польскую историю и изменить саму польскую культуру.

С учетом идеологического климата в университетах и проводимого властями в жизнь воинствующего атеизма существенно важным в борьбе за студенчество было привлечь его интеллектуально. Войтыла, который сразу начал посещать студенческие общежития и столовые, быстро установил множество контактов, что позволило ему организовать проводимые по четвергам конференции по двум основным темам «Существование Бога» и «Духовный характер человеческой личности». На этих конференциях осуществлялось систематическое, шаг за шагом, изучение христианской доктрины. Целью изучения было не заучивание строк из катехизиса, которые противоречили положениям коммунистической пропаганды; отец Войтыла стремился показать, что именно Церковь, Евангелие дают более глубокие ответы на вечные вопросы человеческого бытия, чем те ответы, что можно услышать от проводников официальной государственной идеологии. Другими словами, не говоря об этом прямо, Войтыла противопоставил марксизму христианский гуманизм. Тексты его лекций, написанные очень сжато, почти конспективно, тайно перепечатывались, размножались на ротаторе и нелегально распространялись. Помимо этих лекций, Войтыла создал учебную группу, в которой читал «Summa Theologiae» святого Фомы Аквинского на латыни языке оригинала.

И проповеди нового священника вызвали интерес не только среди студентов, но и среди краковской интеллигенции. Яцек Возняковский, видный историк искусства, вынужденный в те времена вести противоборство с коммунистами, препятствовавшими получению им степени доктора, вспоминал первые проповеди Войтылы как несколько перегруженные философией. Но молодой священник охотно слушал критику и скоро перешел на более доступный язык. Возняковский считал Кароля Войтылу, с которым дружба связала его на многие годы, очень интеллигентным человеком, легко понимающим, чего от него ожидают, и гибко меняющимся в соответствии с этими ожиданиями. Другим дружественно настроенным критиком стала графиня Потоцкая, чья семья помогла воздвигнуть костел Святого Флориана. Послушав проповеди, она дала молодому священнику совет: во время его выступлений слушатели должны выражать свое мнение, задавать вопросы и даже критиковать. Отец Войтыла взял этот совет на вооружение.

На Марию Свежавскую, супругу философа Стефана Свежавского и племянницу князя-кардинала, богослужения Войтылы оказали столь сильное впечатление, что она попросила его преподавать катехизис двоим своим дочерям и стать их исповедником. Отец Войтыла стал заходить в дом Свежавских. Для священников того времени подобные уроки были обычным делом. Он «никогда» не приходил вовремя, как вспоминала впоследствии пани Свежавская, но она прощала его из-за на редкость глубоких бесед, которые он проводил в своем приходе. Именно такой формы постижения католицизма через интеллект она желала для своих дочерей. Стремление дать детям хорошее религиозное образование возникло у пани Свежавской не в последнюю очередь из-за засилья в общественной жизни Польши коммунистической пропаганды. Так что пани мирилась с тем, что урок, запланированный на восемь вечера, начинался в половине одиннадцатого.

Ежи Янек, только что получивший степень доктора физических наук, был еще одним интеллектуалом, который стал другом Войтылы, сначала заинтересовавшись его проповедями. Побывав на нескольких проповедях, Ежи после одной из них подошел к Войтыле и пригласил на лыжную прогулку, чтобы познакомиться поближе. Войтыла принял предложение, и с этого времени начались их затянувшиеся на полвека споры по проблемам физики, химии, астрономии и прочих точных наук.

Освоившись в костеле Святого Флориана, Войтыла начал расширять круг знакомств, не ограничиваясь рамками своего прихода и обществом университетских священников. София Морстинова, которую Яцек Возняковский вспоминал как «предельно откровенную, фанатичную пожилую женщину», была хозяйкой литературного салона, в котором критика никогда не воспринималась как личное оскорбление. Она пригласила отца Кароля Войтылу на один из своих вечеров. Войтыла прибыл в сутане и, казалось, чувствовал себя в незнакомом обществе неловко. Но он произвел на всех благоприятное впечатление, рассказывая о поездке во Францию с присущим ему сочетанием застенчивости и интеллигентности.

Еще во время учебы отец Кароль Войтыла жадно впитывал новые идеи относительно ритуала церковной службы; сейчас же в костеле Святого Флориана он получил возможность воплотить их в жизнь. Он создал группу для обсуждения работ австрийского теолога Пия Парша, разъяснявшего богатый по значению смысл церковного ритуала тем католикам, которые считали его слишком оторванным от нужд сегодняшнего дня. В те времена, когда традиции церковного песнопения сохранялись главным образом в монастырях, Войтыла начал организовывать церковный хор и принялся учить хористов григорианскому пению, чтобы они могли исполнять песнопения, используемые во время церковных богослужений. Он предложил своим ученикам пользоваться на службах католическими служебниками, чтобы присутствие на мессах было более осмысленным. Войтыла начал проводить службы с «диалогами», и его ученики отвечали на вопросы, на которые обычно отвечают мальчики, прислуживающие при алтаре. Памятуя о времени и месте, когда Войтыла применял нововведения по вовлечению мирян в ритуал церковной службы, его начинания можно считать очень смелыми.

Вотыйле на его поприще пригодился и театральный опыт. Во время Великого поста он поставил в своей церкви цикл средневековых мистерий на библейские темы. Актерами были молодые прихожане и студенты университета. Выступая режиссером-постановщиком пьес, Войтыла познакомился с молодыми людьми Петром Малецким и Данутой Плебаньчик, которые стали его друзьями на всю жизнь. Он возобновил связи с «Театром восторга», стал посещать его спектакли благо, что театр находился неподалеку от прихода, участвовал в проводимых после спектаклей дискуссиях. Доводилось ему и благословлять своих бывших коллег, когда они венчались, и проводить мессы во время годовщин театра. Когда «Театр восторга» в 1950 г. перебрался в новое здание, власти не допустили официального освящения театра. Отец Войтыла все же провел неофициальную службу, вознося безмолвную молитву, пока памятные документы торжественно закладывались в основание нового здания.

Возможно, самые большие разногласия между коммунистическим режимом и Церковью заключались во взглядах на семейную жизнь, поскольку коммунисты понимали, что мужчины и женщины, преданные своей семье, представляют угрозу коммунистическому обществу. Свободное время, распорядок рабочего дня и часы обучения в школе были организованы таким образом, чтобы максимально отделять родителей от детей. В малогабаритных квартирах могли разместиться только маленькие семьи, так что завести много детей было проблемой. Работа была организована в четыре смены, чтобы члены семьи реже виделись. Рабочий день начинался в 6 или 7 часов утра, чтобы детей, не достигших школьного возраста, приходилось отводить в принадлежащие государству детские сады и ясли. Как средство контроля за рождаемостью были разрешены аборты.

Хотя силы были неравны, отец Войтыла и его коллеги священники костела Святого Флориана решили использовать возможности церковного прихода для того, чтобы противостоять давлению государственной машины. К примеру, семинары для мальчиков, прислуживавших при алтаре, всегда проходили в присутствии родителей. Таким образом семьи могли проводить время совместно. Это позволяло работать с молодыми прихожанами без риска быть обвиненными в создании не одобренных официальными властями католических молодежных групп. Войтыла не просто старался приспособить традиционные структуры к новым обстоятельствам он шел много дальше. Угроза христианскому укладу семейной жизни со стороны режима не имела аналогов, потому требовались и не имеющие аналогов инициативы церкви.

В 1950 г. в костеле Святого Флориана Войтыла начал воплощать в жизнь первую в истории Краковского архиепископства программу подготовки пар к вступлению в брак. В те дни католическая пара встречалась со священником перед бракосочетанием только для того, чтобы обсудить саму церемонию и пройти необходимые формальности. Войтыла создал целую программу, которая готовила молодые пары к бракосочетанию по христианскому обряду и семейной жизни, прививая им религиозное мировоззрение, давая теологическое образование, откровенно объясняя трудности, которые возникают в семейной жизни и воспитании детей, и подсказывая способы преодоления этих трудностей. В 1951 г. князь-кардинал, помимо прочих обязанностей, добавил Каролю Войтыле должность священника в часовне для работников городского здравоохранения. Войтыла воспользовался случаем, чтобы привлечь докторов и сиделок к участию в его семейной программе. Сейчас в таком предложении нет ничего удивительного, для тех же времен это был смелый шаг.

В работе с молодыми парами отец Войтыла не стеснялся затрагивать проблемы, которые, казалось бы, не должны занимать священника. На одном из занятий он обычно говорил семейным парам: «Сексуальная энергия является даром Божиим. Человек может посвятить свою энергию исключительно Богу, приняв обет безбрачия. Он может предложить ее другому человеческому существу, зная, что предлагает ее личности. Не следует изменять своим избранникам. Кроме того, необходимо помнить, что находящееся рядом человеческое существо надо любить, нельзя причинять ему вред. Только личность может любить личность. Любить это значит беспокоиться о другом, жертвуя собой ради блага другого. Результатом такой самоотдачи становится новая жизнь. В этом смысле любовь и желание неразделимы. Если мы будем уважать желание, вызванное любовью, в любви не будет насилия...»

За двадцать восемь месяцев работы в костеле Святого Флориана отец Кароль Войтыла благословил 160 новобрачных в среднем он благословлял одну пару в неделю. Его долгие беседы со вступающими в брак людьми оставляли неизгладимое впечатление. Похоже, что «молодые люди всегда ищут в любви красоты». Может, жизнь оборачивается иначе, но «в глубине своего сердца люди все еще желают красивой и чистой любви». Университетский священник во время своего пребывания в костеле Святого Флориана «учил любить человеческой любовью», как писал Кароль Войтыла сорок лет спустя.

Наиболее долгосрочным результатом работы в костеле Святого Флориана для Кароля Войтылы стала дружба, которую он завязал с молодыми мирянами. Она основывалась на общих личных, духовных и интеллектуальных интересах и часто длилась более полувека. Именно эта дружба являлась главным в его стиле работы.

«ШРОДОВИСКО»

Папы предшественники Иоанна Павла II, вспоминая о годах, которые сформировали их как священнослужителей, обычно вспоминают учебу в академии, труднодоступную школу в Риме для церковных дипломатов или же свои первые опыты работы в качестве преподавателей семинарии. Но Папа Иоанн Павел II буквально в каждом рассказе о начале своей карьеры подчеркивает важность времени, проведенного в «моем "Шродовиско"».

Словом «Шродовиско» Войтыла начал пользоваться в 60-х. Так называлась группа, объединявшая примерно 200 мужчин и женщин. В этой группе было много семейных пар, которые приходили даже со своими внуками. Она начала формироваться в то время, когда Войтыла еще работал в костеле Святого Флориана. Слово «шродовиско» точно перевести нелегко. Буквально оно означает «среда», но Иоанн Павел II предпочитает более «душевный» вариант «окружение». В любом случае, независимо от перевода, «Шродовиско» означало сеть из нескольких групп молодых людей, а также семейных пар, с которыми работал отец Войтыла. Все началось с молодежной группы, которая называла себя «Родзинка», что переводится как «маленькая семья». Другая группа назвала себя «Пачка». Когда появилось название «Шродовиско», это было уже сообщество групп, ведущих интеллектуальные беседы. Молодежь и люди постарше во время отпусков предпринимали совместные путешествия. Именно работа в этой основанной на дружбе группе, название которой перевести так сложно, сыграла решающую роль в формировании тех идей, которые впоследствии немало помогут Каролю Войтыле в его служении, сделают его епископом и в конечном счете Папой.

«Родзинка», «маленькая семья», ставшая первым звеном будущего «Шродовиско», возникла вечером 2 февраля 1951 г. Это было Сретение, праздник Входа Младенца Иисуса в Храм. По польскому обычаю это последний день, когда исполняются рождественские песнопения. Данута Скрабянская, студентка литературного факультета, жила в женском общежитии, которым заведовали «Назаретские сестры». Общежитие было расположено всего в одном квартале от костела Святого Флориана. Данута и ее друзья и раньше видели «молодого, бедно одетого, набожного священника», которому, как оказалось, поручили в этой церкви работу со студентами. Он предложил девушкам принять участие в создании церковного хора, и они согласились поговорить об этом. Взбираясь по каменной лестнице из двадцати трех ступенек вверх на хоры костела Святого Флориана, они сначала увидели пару стоптанных ботинок, затем потертую сутану и лишь потом лицо молодого священника, который радостно поздоровался с каждой из них, а затем запел рождественский гимн. Когда они закончили пение рождественских гимнов, священник попросил их остаться и с увлечением стал рассказывать о григорианском пении. Потом он пригласил девушек на свою шестичасовую утреннюю мессу, что должна была состояться в следующую среду. Они пришли на мессу, чтобы на ней петь, и в этом им помогли молодые люди из близлежащего Краковского политехникума, которых молодой священник также пригласил для участия в хоре. В эпоху сталинизма приходилось быть осторожным во всем. Молодые люди не спрашивали друг у друга фамилий, поначалу они не знали и имени священника. Между собой они называли его Садок по имени таинственного героя двух романов Владислава Грабского «В тени церкви» и «Исповедальня». Герой романов ищет Бога, а во второй книге решает принять сан.

Скоро хор стал постоянным участником служб в костеле Святого Флориана, а 4 мая 1951 г. праздничный день для церковного прихода впервые была исполнена григорианская «Missa de Angelis». Хор пел по средам утром, а по четвергам в восемь часов вечера участники хора приходили в костел на конференции, на которых шло обсуждение столь глубоких философских проблем, что студенты захватывали с собой словари, чтобы справиться о значении того или иного термина. Но, несмотря на все трудности, они регулярно продолжали посещать конференции. Общение с Садоком было столь интересным, что они не хотели терять с ним контакт.

Через некоторое время эта группа молодых людей, насчитывавшая чуть меньше двадцати человек, стала проводить встречи не только в церкви, но и на квартирах (где они наконец узнали имена друг друга). Желая претворить свои убеждения в жизнь, они начали посещать слепых и больных, не получавших государственной помощи. Но главным, что связывало этих людей, были молитвы, особенно молитвы, исполняемые во время литургии. Отец Войтыла старался не слишком сильно занимать своих подопечных пением в церкви и позволял им не присутствовать, когда его певчим требовалось отметить какую-нибудь особую дату своей жизни. В дни именин (согласно польскому обычаю верующие празднуют их вместо дня рождения) он служил мессу для каждого из них, а также принимал участие в домашних празднованиях. Как и студенты всего мира, студенты его прихода боялись экзаменов. Отец Войтыла проводил с ними мессу в утро перед экзаменом, а вечером присоединялся к празднованию по случаю успешной сдачи. Скоро между студентами, которые называли свою группу «Родзинка», начали завязываться дружеские отношения.

Число последователей обаятельного отца Войтылы быстро росло. Многие стали приводить своих родственников. Отец Войтыла сам предлагал приводить новых людей, особенно молодежь, которая, как он считал, нуждалась в друзьях. Дружеская атмосфера, откровенность, с которой проводились дискуссии, являли разительный контраст с атмосферой университета и политехникума, где никто не мог говорить свободно из-за страха, что на него донесут. Помимо этого, участие в жизни «Родзинки» было альтернативой духовной пустоте коммунистического общества. После поездки на поля цветущих крокусов близ Закопане на пасхальной неделе 1952 г. молодые люди стали называть Войтылу Вуек, «дядя» что-то вроде подпольной клички эпохи сталинизма.

В прежние времена задачей священника было проведение церковных служб для студентов. Войтыла расширил круг своего служения, сделав студентов не только непосредственными участниками церковного ритуала, но и помогая им в различных житейских ситуациях Войтыла считал, что священник не должен ограничивать себя богослужениями и выслушиванием исповедей. По его мнению, священник должен также принимать непосредственное участие в жизни молодых прихожан.

«Родзинка» и другие молодежные группы, которые возглавлял Войтыла, фактически являлись подпольными. Это было чтото вроде движения Сопротивления, создававшего островки свободы в море тоталитаризма. Молодые люди из группы Вуека не считали себя героями Сопротивления, но то чувство свободы, которым заражались они и их друзья, изменяло всю их жизнь. Дануте Скрабянской начальство не разрешило проводить исследования, которые дали бы ей возможность претендовать на степень магистра, только потому, что она жила в общежитии, руководимом монахинями. Когда власти объявили общежитие своей собственностью и попытались изгнать монахинь, Данута и ее друг по совету Войтылы отправились в Варшаву просить, чтобы сестер не изгоняли. Этот смелый поступок мог стоить Дануте звания бакалавра. Когда Станислав Рыбицкий, еще один студент, не получил разрешения продолжать учебу из-за своей веры, он пришел к Войтыле, и тот сказал:

Знаешь, если кто-то любит науку, наука придет к нему.

Один из членов «Шродовиско» говорил:

Мы могли жить более свободно потому, что были внутренне свободны.

Осенью 1951 г. Войтыла должен был закончить приготовления к получению второй докторской степени, а потому был переведен из костела Святого Флориана в принадлежащее Церкви здание на Канонича, 21, расположенное в Старом городе. Но его группа, которая вскоре получит название «Шродовиско», продолжала расширяться. Многие давние члены «Родзинки» помогали Войтыле в службах в костеле Святой Катерины в Казимеже. Он стал проводить их после переезда на улицу Канонича ежедневно в шесть утра. Но связь с костелом Святого Флориана не прерывалась. По первым пятницам каждого месяца Вуек служил там мессу для студентов, а участников «Родзинки» или своего «маленького хора» брал на загородные экскурсии.

Поскольку студенты, которых Вуек впервые встретил в костеле Святого Флориана, уже завершали образование и начинали профессиональную жизнь, интеллектуальные споры в возглавляемых Войтылой группах усилились. Вокруг Ежи Янека возникла группа физиков; благодаря им Войтыла получал представление о состоянии точных наук. Вместе с тем и Янека обогащало общение с Войтылой его очень заинтересовали «метод постижения мудрости», который ему не преподавали, философия, а особенно метафизика «когда человек мог говорить связно и последовательно обо всем», от лыжных палок, что они несли с собой, до Бога.

На одной из состоявшихся в 1953 г. лыжных прогулок, а затем на экскурсии, совершенной в этом же году во время летнего отпуска, они решили перенести свою дискуссию в широкую аудиторию. Янек обратился к знакомым ученым, и они начали регулярно встречаться с Войтыл ой. Первым их совместным проектом стало чтение Фомы Аквинского и обсуждение его взглядов на природу применительно к тому, чем ученые ежедневно занимались в своих лабораториях и студенческих аудиториях. Войтыла, формально не имевший высшего образования, тем не менее обладал, как выразился Янек, «природным даром понимать физику» и был способен «переводить» научные идеи на свой собственный философский лексикон. Физики проявили большой интерес к предложенной Войтылой методике проведения дискуссий, но Войтыла имел что предложить людям и с куда более практическим складом ума. Вторая созданная им группа состояла по преимуществу из инженеров. Помощь в ее создании оказали Станислав Рыбицкий, один из первых членов «Родзинки», и молодой человек по имени Ежи Цесельский.

Молодежь интересовали не только научные дискуссии, и скоро в «Родзинке», которая все увеличивала число своих членов, чтобы чуть позднее превратиться в «Шродовиско», начались свадьбы. Шестеро первых членов «Родзинки» вступили в брак. Войтыла сам проводил венчание, предложив парам перед этим провести какое-то время в уединении для размышлений и молитв. Однако он не стеснялся высказать свое сомнение, если считал желание вступить в брак поспешным. Когда Тереза Миенсович сообщила Вуеку, что желает вступить в брак с Петром Малецким (первый прислуживавший Войтыле мальчик при алтаре, затем участник его пьесы-«мистерии», а позднее физик-исследователь, называвший себя «enfant terrible «Шродовиско»), Войтыла возразил: не рано ли ей, в двадцать лет, вступать в брак? Они обсудили это, и Тереза сумела его убедить.

Любовь для Кароля Войтылы была одной из самых глубинных, истинных черт человеческой натуры но только такая любовь, которая означает самоотдачу, а не самоутверждение. В декабре 1950 г. он пишет об этом члену «Шродовиско» Терезе Гейдель:

Дорогая Тереза.

Люди думают, Вуек хотел бы, чтобы все переженились. Но по-моему, это ложное впечатление. Моя самая главная задача не в этом. Каждый... живет в конечном счете для любви. Подлинная способность любить достигается не интеллектом, она принадлежит к глубинной природе человеческой личности. Не случайно главнейшей заповедью является возлюби. Истинная любовь заставляет нас выходить за пределы личных стремлений, поддерживать других, посвящать себя какомунибудь человеку, народу и, в первую очередь, Богу. Супружество имеет смысл... если оно предоставляет человеку возможность для такого рода любви, если оно вызывает способность и необходимость любить именно так, если оно вытаскивает человека из оболочки индивидуализма (в его самых разных проявлениях) и эгоцентризма. Недостаточно просто хотеть принять такую любовь. Надо знать, как ее дать, и поэтому часто человек еще не готов ее получить. Чтобы она стала истинной, любви надо помогать и много раз...

Вуек.

Через месяц в новом письме Терезе Гейдель Войтыла продолжает свои «размышления вслух» о природе любви.

Дорогая Тереза.

Перед тем как уехать в Варшаву, я должен сказать тебе несколько вещей (чтобы обдумать их с тобой вместе). 1) Я не хочу, чтобы ты думала, что жизнь заставляет меня расставаться со стремлением к тому, что лучше, более полно и зрело, и направляет к тому, что не так хорошо, не так зрело, не так привлекательно. Я убежден, жизнь является постоянным стремлением к тому, что лучше, совершенней, если нет застоя внутри нас. 2) В результате долгого опыта и долгих размышлений я пришел к убеждению, что (объективной) начальной точкой любви является понимание, что во мне нуждается какойто другой человек. Человек, который объективно нуждается во мне, для меня, объективно, является человеком, в ком больше всего нуждаюсь я. Это одно из проявлений глубокой жизненной логики, а также веры в Создателя и Провидение. 3) Системы ценностей у всех людей свои, и они выступают в разных конфигурациях. Очень важно увидеть те ценности, которых не видят другие, и поддержать их. Но еще большим достижением является способность помочь человеку проявить те ценности, которые без вашей поддержки погибли бы. Аналогично мы можем помочь и самим себе проявить наши собственные ценности. 4) Вот о чем я хотел тебе написать. Не думай, что я как-то хочу преградить тебе путь. Я хочу, чтобы ты шла своим путем.

Вуек.

После свадеб настало время появляться детям, Войтыла перед крещением просил каждую молодую маму посвятить некоторое время воспоминаниям. После крещения он навещал крещеного ребенка у него дома. Этой практике он неизменно следовал всю свою жизнь в Кракове, несмотря на то что это не входило в его обязанности.

Он всегда находил время, вспоминала Тереза Малецкая. Он считал, что крестить это еще и приходить домой, говорить с семьей, благословлять спящего в кроватке ребенка. Мы не просили его делать это; он сам этого хотел.

Вуек учил молодые пары, что сексуальное выражение их любви, освященной узами брак, прекрасно, свято и даже отражает образ Бога. Его взгляды на брак были результатом серьезных размышлений, дискуссий «с серьезными людьми, которые давали себе время подумать». То, что другие порой рассматривали как героизм или жертвенность со своей стороны (к примеру, периодическое воздержание в соответствии с ритмом естественного планирования семьи), он считал просто разумным и правильным. Как показывают его письма к Терезе Гейдель, свои взгляды Войтыла никому не навязывал. Он был советчиком, который заставлял своих друзей задумываться над определенными проблемами, но только советчиком.

ЕВАНГЕЛИЕ В БАЙДАРКЕ

«Шродовиско» Кароля Войтылы отличало и то, что его участники проводили много времени на открытом воздухе. Это было еще одним из нововведений Войтылы, поскольку до него священники не проводили свои отпуска с молодежью и семейными парами. Вуек, пристрастившийся к походам еще со своей молодости в Вадовице, на природе чувствовал себя лучше, чем дома. Среди его юных друзей было много заядлых лыжников и байдарочников. И потому священник, желающий быть ближе к своей пастве, уезжал вместе с ней в горы и на озера.

Лыжная вылазка с Ежи Янеком в январе 1953 г. была первой в цепи поездок, которые совершались ежегодно, пока Войтыла жил в Кракове. Кароль любил лыжные путешествия, прекрасно ходил на лыжах, а на крутых склонах совершал головокружительные спуски. В августе того же 1953 г. Станислав Рыбицкий, Здзислав Гейдель и Ежи Цесельский организовали первый для «Шродовиско» летний маршрут, по Бещадам горам в юго-восточной Польше, где до Второй мировой войны проживало значительное число украинцев. В 1945-1947 гг. многие крестьяне этого района заплатили своими жизнями за желание не быть «ни под Гитлером, ни под Сталиным». В путешествии приняли участие шестнадцать молодых людей. Тем, кто появился первый раз, было предложено называть Войтылу Вуек, поскольку режим все еще не разрешал священникам заниматься с молодежными группами. Молодежь села на поезд, который должен был за восемь часов довезти всех до Устжыки-Горне на самом юго-востоке страны, где Вуек провел богослужение «в поле» для членов «Шродовиско». На следующий день они с рюкзаками на плечах отправились к Устжыки-Горне, который некогда был украинским овцеводческим регионом. На ночь группа остановилась в брошенном, состоящем из одной комнаты доме овцевода, поскольку у них не было хороших палаток и спальных мешков; старые одеяла и рюкзаки были единственными спальными принадлежностями. Миновав несколько огромных кладбищ и сожженных дотла деревень молчаливых свидетелей отчаянных сражений, которые велись здесь шестью годами раньше, они остановились на ночь в амбаре, бывшем некогда украинской церковью. Кое-кто выразил пожелание отменить обычную вечернюю молитву вокруг костра и помолиться в индивидуальном порядке, уютно устроившись в сене. Но Станислав Рыбицкий не Вуек возразил на это:

Тех, кто молится лежа, Бог слушает во сне.

Когда группа возобновила путь по этой суровой земле, Здзислав Гейдель горько произнес:

Вуек, когда станешь Папой Римским, ты должен выдать нам всем индульгенцию за то, что мы шли с тобой по этой дороге такой безлунной ночью.

При всем своем юношеском желании держаться вместе участники похода, однако, с пониманием относились к тому, что после дня ходьбы с рюкзаком, разговоров, пения и шуток их Вуек уходил в самый конец процессии на час или два ради уединения для молитв.

Через месяц, в сентябре 1953 г., состоялся первый байдарочный поход членов «Шродовиско». Он положил начало ежегодной традиции, которой Войтыла будет усердно следовать до августа 1978 г. Идею совместных байдарочных походов выдвинул Ежи Цесельский, брызжущий энергией инженер. С Войтылой он познакомился еще в костеле Святого Флориана, и с тех пор у них завязалась тесная дружба. Скоро все увидели и признали само собой разумеющимися особо тесные дружеские отношения между Вуеком и Ежи Цесельским. Профессиональный инструктор по лыжному спорту, байдарочному туризму и плаванию, Цесельский благодаря своему энтузиазму и желанию обучать всему, что знал, являлся лидером, на которого никто не мог обижаться.

Вскоре многие члены «Шродовиско» стали проводить отпуска на байдарках вместе с Войтылой. После того как Цесельский научил его управляться с веслом, Вуек стал постоянно плавать на двухместной байдарке, так что любой мог присоединиться к нему во время путешествия для бесед и духовных наставлений. Однажды это было в 1955 г. байдарочники приняли участие в международных соревнованиях на реке Дунаец, несущей свои воды сквозь величественное ущелье на польско-словацкой границе. На Сромовице-Нижне байдарка Вуека получила повреждение, но затонула только на финишной линии в Щавнице. Согласно одному весьма благочестивому воспоминанию, не промок только католический требник.

Когда дети членов «Шродовиско» уже достаточно подросли, чтобы принять участие в путешествии на байдарках, Вуек взял в обыкновение разделять трапезу каждый день с новой семьей, на протяжении путешествия уделяя внимание всей группе. Между «супружескими командами» и «молодежными командами» стали организовываться игры в футбол. Вуек, бывший вратарь из Вадовице, играл за ту команду, в которой недоставало игроков. Вечерами у костра взрослые обсуждали книги или, несколько лет спустя, энциклику Иоанна XXIII «Pacem in Terris».

В конце 1951 г. Войтыла покинул костел Святого Флориана ради должности, которая позволила бы ему претендовать на докторскую степень, то есть перестал быть приходским священником в том смысле, в котором эту должность обычно принято понимать. Но Войтыла считал, что священник без паствы это полный абсурд. «Шродовиско» стало его церковным приходом без церкви.

Вуек был одним из нас, вспоминал его друг Габрель Туровский, но в то же время для людей, отдыхавших с ним, он был пастырем.

То ли для того, чтобы объяснить свои непонятные для церковников нетривиальные формы общения с паствой, то ли для того, чтобы привлечь новых людей в свою группу, Войтыла в 1957 г. принял предложение редактора польского религиозного журнала «Homo Dei» [«Человек Бога»] написать статью о том, как он и его молодые друзья совершают путешествия по горам и рекам Польши. Однако и в это дело Кароль вовлек другого человека Ежи Цесельского.

Основной идеей статьи было мнение, что обязанность священника помогать Богу присутствовать в этом мире не может быть в полной мере реализована одним лишь проведением церковных служб. Помимо проведения служб, «священник должен жить среди людей, быть с ними вместе во всем, кроме греха». Совместное проведение отпусков предоставляет такую возможность. Ежедневная месса приобретает особое значение, когда она проводится во время путешествия. «Природа, а не только мастерство человека становится участником действа, во время которого вспоминают о самопожертвовании Сына Божьего». На утренней мессе можно предложить поразмышлять над какой-нибудь темой, чтобы на вечерней мессе к ней вернуться. Каждая экскурсия, писал он, превращается в «хорошо подготовленную импровизацию», в которой священник готов и желает говорить обо всем «о фильмах, о книгах, о чей-либо работе, о научных исследованиях,о джаз-банде...» Была ли эта «пастырская деятельность» среди молодых мужчин и женщин, отправлявшихся отдыхать, «компрометацией» духовенства (как некоторые, очевидно, полагали)? Нет, определенно работа Войтылы была формой работы священника, способом направления других на путь к Христу.

«Молодой инженер» (как Цесельский подписал эту статью) рассказал о растущей группе, заметив при этом, что в атеистическо-светском окружении, в котором священники вынуждены постоянно находиться, они несут особую ответственность перед теми, кто хочет «осознанно вести жизнь современного католика». Есть много людей, которые заняты своей профессией, семьей или ведут напряженную интеллектуальную жизнь. Они знакомятся друг с другом благодаря церкви или встречам в городе. «Но только во время экскурсий мы живем полной жизнью. Священники могут помочь нам взглянуть на наши проблемы с другой точки зрения». В конце статьи он отдает должное неназванному им Вуеку, говоря, что он научился «смотреть на все вещи в духе Евангелия».

В Польше как и везде коммунизм намеренно поощрял разделение общества и отчужденность его членов, что облегчало политический контроль и упрощало задачу формирования «нового, социалистического человека». Если юные друзья Войтылы считали, что «живут полной жизнью», когда он с ними, это могло означать только то, что стратегия участия священника в делах его паствы и его постоянных призывов «рассматривать все вещи в духе Евангелия» стала полностью оправдавшей себя альтернативой искусственно созданной и грубо претворявшейся в жизнь политике властей коммунистической Польши.

ПОСТОЯННАЯ ОТКРЫТОСТЬ

В воспоминаниях членов «Шродовиско» о Вуеке постоянно присутствуют две характеристики. Первая, по словам Терезы Малецкой, это «постоянная открытость»: «Мы чувствовали себя с ним совершенно свободно, без какой-либо неловкости. Его присутствие даже подталкивало как-то себя проявить. Когда он бывал среди нас, возникало чувство, что никакие трудности не страшны... Мы считали, что можем обсуждать с ним любые проблемы; мы могли говорить абсолютно обо всем». Вторая замечательная характеристика тесно связана с первой. «Он прекрасно умел слушать, говорил Станислав Рыбицкий. Какая бы тема ни затрагивалась: религия, каждодневная жизнь, работа, дети, он всегда проявлял интерес».

Открытость и умение внимательно слушать собеседника сочетались в нем с глубоким уважением к свободе других. Доктор Рыбицкий вспоминает, что в то время, как «я часами говорил с ним, [я] никогда не слышал, чтобы он сказал: «Я советую тебе... Он только проливал свет [на проблему]. Но потом всегда говорил: «Это должен решить ты сам». Короче говоря, он мягко подталкивал людей к самостоятельному решению.

Отношения Вуека с членами «Шродовиско» были одновременно и доверительными, и сдержанными. Не было предмета, который нельзя было затронуть в разговоре с ним. Друзья Кароля Войтылы уважали его как священника, всецело преданного делу Церкви. И в пеших походах, и во время путешествий на байдарках он делал то же, что и все, включая перетаскивание байдарок и захоронение мусора. Но вместе с тем он оставался каким-то особенным, и все уважали эту особенность. Он не был «приятелем», оставаясь при этом близким другом, и ни он, ни окружающие не допускали фальшивой фамильярности. Все называли его Вуек, «дядя», но обращались к нему не на вы, а на ты на эту форму переходил он сам, когда узнавал человека ближе. Станислав Рыбицкий описал стиль Войтылы следующим образом: «Сегодня многие священники стараются вести себя с детской непосредственностью. Мы же пытались вести себя, как он».

Хотя Войтыла, казалось, полностью избавился от свойственного интеллектуалам стремления доминировать, способность озадачивать острыми вопросами делала его центром любой дискуссии. Темы, которые обсуждались в «Шродовиско», были серьезными, но они посвящались не политическим вопросам, а касались обычно морального выбора, который часто приходилось делать людям, жившим при коммунистическом режиме: хищения с работы, мелкое мошенничество при бездарной бюрократической системе управления и так далее. Часто участники дискуссий относились к своим коллегам много суровее, чем, по мнению Войтылы, следовало. Дискуссии порой переходили в споры, но никогда в серьезные разногласия.

Впрочем, отнюдь не все время было посвящено откровенным разговорам на серьезные темы. У Вуека была уникальная память, так, он пел песни до самого конца, когда все остальные уже замолкали, потому что не могли вспомнить слова. Своей памятью Войтыла не раз приводил других в смущение. Идя по тропинке, Вуек мог процитировать наизусть стихотворение или длинный отрывок прозы, а потом задать вопрос:

Кто это написал?

Литературу он знал великолепно и не стеснялся высказывать резкое мнение по поводу какого-нибудь известного писателя. Когда Данута Рыбицкая наконец получила возможность поступить в аспирантуру, один из ее преподавателей, Казимеж Выка, принадлежавший к католикам сторонникам существовавшего режима, однажды сказал, что Войцех Жукровский, автор «Каменных табличек», был «католическим автором». Это определение пани Рыбицкая передала Войтыле, который к тому времени уже стал епископом.

Нет, он просто писатель, который исповедует католицизм, ответил Вуек.

Хотя в классе бросать вызов преподавателям не принято, неустрашимая пани Рыбицкая высказала мнение епископа.

Кто вам это сказал? спросил профессор.

Епископ Войтыла, ответила она.

Тогда он прав, сказал профессор, он знает литературу и веру.

Стратегия «сопровождения», проводившаяся Войтылой, была попыткой установить новый тип отношений между священником и паствой, при котором общение носит постоянный характер и священник может составить мнение о человеке, пришедшем к нему за наставлением. «Сопровождение» осуществлялось путем совместных путешествий с молодыми людьми, помощи в формировании их личности, в постоянном общении с ними и знакомстве с их проблемами. Как позднее писал один из его коллег, Войтыла «стремился разделять с людьми их проблемы; он всегда был открыт для живого человеческого общения».

Войтыла считал, что, проводя отпуск подобным образом, он как священник продолжает быть «alter Christus», «последователем Христа». Это было еще одним способом выражения его преданности духовности, символизируемой крестом Распятия. Так же, как и Создатель, Христос сам сопровождает человека в самой крайней из всех экстремальных ситуаций в смерти благодаря Своему собственному божественному решению стать Искупителем. Именно это символизируется крестом Христа. Этот крест словно благословлял Войтылу в его стратегии «сопровождения».

Частные исповеди священнику одно из таинств католической Церкви, которые некатолику понять трудно. В протестантских направлениях покаянным признаниям «живому, восставшему Христу» не придается столь серьезного значения. Неверующего может даже удивить, что самые сокровенные секреты раскрываются совершенно постороннему человеку. Как и другие католики, Кароль Войтыла считал, что таинство исповеди или, как его сейчас называют, таинство примирения, было введено самим Христом (2. Кор. 5.18-21). Быть исповедником, по мысли Войтылы, это переживать драму жизни другого человека.

По свидетельству тех, кто у него исповедовался, Войтыла был «чудесным исповедником». Исповедь могла продолжаться час, иногда дольше. Каждая исповедь предполагала обмен мнениями между двумя личностями, а «не массовое отпущение грехов». Войтыла поощрял исповедующихся к полному самораскрытию; это было еще одним проявлением «открытости личного пути», способности священника Войтылы «постичь жизненный опыт других людей». Однако то, что священник предлагал исповедующимся самим принимать решение, не было уверткой.

Он не настаивал на определенном решении, вспоминал позднее один из его прихожан, но требовал, чтобы решение все же было принято.

Он считал, что истину человек может отыскать лишь в себе самом, и только помогал в этом поиске.

Целью исповеди, по мнению Войтылы, является не просто психологическое освобождение от тяжести чувства вины. Истинная цель заключается в освящении всей жизни, которая не может быть разложена на два ящика с надписями «Религия» и «Все остальное». Кроме того, освящение, достигаемое через регулярные исповеди и продолжительные беседы, в которых обозревается вся жизнь человека во всех ее измерениях, должно вести к полной ясности. Исповедующийся должен получить полное представление о себе самом и о том, как следует поступать в той или иной ситуации. Не карьера является главным в жизни. Жизнь должна соответствовать призванию человека, и одной из привилегий исповедника является возможность подсказать, к какому призванию Бог призывает того или иного человека. Однажды Войтыла сказал Дануте Рыбицкой: живет ли человек в монастырской общине, один или в семье, «он всегда живет для конкретной задачи».

Роль исповедника накладывала на Кароля Войтылу обязанность быть проводником Евангелия. Теологические знания позволяли ему профессионально относиться к таинству исповеди. Хотя через исповедь человек получал прощение Бога, судьей грехов выступал священник, то есть бремя правильного суждения по поводу чужих грехов он нес на своих плечах.

Войтыла, по единодушным отзывам, был весьма требовательным исповедником, но в особом смысле. Роль исповедника в драме человеческой жизни заключается в помощи брату во Христе и ближнему в объяснении духовных истин, упрочении христианских убеждений, расширении понимания своего внутреннего мира, а совсем не в том, чтобы сделать список моральных запретов еще длиннее. Следование моральным законам не является чем-то труднодостижимым, но вместе с тем они и не устанавливаются произвольно. В какой-то мере эти законы имеют драматический характер, поскольку человеческая жизнь это драма человека, раздираемого между ролями «человека для себя» и «человека для других». Исповедник должен быть советчиком для тех, кто вступил на дорогу добродетели. Эта идея была высказана еще Фомой Аквинским. И спустя много лет ее претворял в жизнь Кароль Войтыла, обогативший обычную теологическую и пастырскую практику познаниями, почерпнутыми во время работы в любительском театре и занятий психологией.

БОГАТСТВО ДРУЖБЫ

Члены «Шродовиско» были для Вуека мостом в мир, в котором обычные люди жили своей повседневной жизнью, пытаясь при этом неизменно поступать, как это подобает настоящим католикам. Знакомство с реальной жизнью, начавшееся в каменоломне в Закжувеке и на заводе «Солвай» в Борек-Фаленцки, благодаря «Шродовиско» углубилось и расширилось.

Он жил нашими проблемами, вспоминал Станислав Рыбицкий. Он знал жизнь с нашей стороны стороны людей, которые должны работать, чтобы зарабатывать на жизнь.

Сеть из нескольких групп, которая в конечном счете и стала «Шродовиско», возникла в то время, когда Войтыла с головой ушел в творческую деятельность. В первую очередь это было связано с исследованием, предпринятым им после получения докторской степени, а также с началом преподавания в Католическом университете в Люблине, к которому он приступил в 1954 г. И исследование, и преподавательский труд взаимно подстегивали друг друга. «Шродовиско» в некотором смысле являлось для Войтылы одним из объектов его размышлений.

Мы были экспериментальным полем для воплощения его идей, говорила Данута Цесельская. Мы были заняты своими собственными проблемами, жизнью своих семей, карьерой, а он как бы изучал нас. Но я не стала бы кичиться, что он учился у нас; это был взаимный обмен.

О тех идеях, что Вуек опробовал в «Шродовиско», можно судить по пяти темам, которые он исследовал в 1954 г.

• Жизнь не делится на серьезную и фривольную, истинную и неправильную. Следует противиться современной тенденции разбивать жизнь, а также считать вопрос об истине второстепенным. «Метод Царства Божия есть метод правды». По этой причине «человек должен быть готов войти в согласие с истиной всецело».

• Христианство не было создано лишь ради ризницы или храма и не является какой-то абстракцией. «Царство Божие, провозглашенное Христом, это не просто теория... но призыв к действию».

• Иисус Христос не был Богом, притворяющимся человеком; Иисус Христос был воплощением Бога, полностью вошедшим в драму человеческого существования. «Один человек ощутил мощь святости Бога Иисус Христос. Он нес груз человеческих грехов и удерживал свою ношу перед лицом Бога. Знание о грехе, с одной стороны, и святость Бога, с другой, вовлекли Его в пожертвование Себя и в достижение союза с Богом. Это объясняет тайну Гефсиманских садов и Голгофы...»

• «Самореализация» через использование другого для любви неприемлема. Любовь является ДАРЕНИЕМ себя другому, для блага другого и получения другого как дара.

• Смертельный парадокс нашей эпохи заключается в том, что, несмотря на громогласно провозглашаемый гуманизм, именно в наше время человеческая личность обесценена тем, что стала экономической единицей, идеологической категорией, представителем класса, расы или нации.

Вы уже велики, говорил Вуек своим молодым слушателям, ибо вы создания Божии. Любой, кто пытается обесценить вас, унижает вас. На вопрос, чем отец Войтыла столь привлекал молодых людей, Тереза Малецкая ответила просто:

Он хороший человек.

Его способность убеждать других в их способности творить добро была частью этого магнетизма.

ЭССЕИСТ-НОВИЧОК

В начале 1949 г. Ежи Турович, худощавый редактор краковской католической газеты «Тыгодник повшехны», принял посетителя молодого священника, вернувшегося после продолжительной учебы в Риме. Этот священник, отец Кароль Войтыла, которого Турович видел еще во время войны исполнявшим одну из ролей в подпольном «Театре восторга», принес статью, написанную им по поводу своей «Mission de France» [«Французской миссии»] и повествующую о движении священников-рабочих в этой стране. Турович принял его вежливо, но уклончиво. Местные священники приносили ему много статей, и число отвергнутых нельзя было назвать малым. Турович уже привык не ожидать многого от местных священников. Но, начав читать рукопись Войтылы, он заинтересовался, а затем пришел в восторг. «Mission de France» появилась 6 марта 1949 г. на первой полосе «Тыгодника повшехны». Для начинающего эссеиста это был весьма престижный дебют.

Князь-кардинал Адам Сапега, понимая, что будущее польской Церкви требует от католицизма более весомого, более интеллектуального вклада в национальную культуру, задумал «Тыгодник повшехны», еще когда оккупанты железной хваткой держали Краков. Кардинал назначил отца Яна Пивоварчика, бывшего ректора семинарии и одного из самых выдающихся священников своего архиепископства, «духовным наставником» нового издания, ответственным за теологические и моральные вопросы и общие еженедельные обзоры. Возможно, сама идея издания «Тыгодника повшехны» принадлежала Пивоварчику. Он когда-то был главным редактором краковской ежедневной утренней газеты «Глос народу» [«Голос народа»], которую архиепископство взяло себе, когда владевшая этой газетой христианско-демократическая партия распалась незадолго до Второй мировой войны. Помощником Пивоварчика в газете «Глос народу» был молодой журналист по фамилии Турович, ставший главным редактором после того, как весной 1939 г. Пивоварчика перевели в один из приходов. Пребывание Туровича в редакторах длилось меньше двух месяцев. Ганс Франк не собирался разрешать в своих владениях католическую газету. Теперь, при энергичной поддержке всего проекта со стороны кардинала, Туровича пригласили возглавить газету.

Положение с католической прессой в управляемой коммунистами Польше было непростым. Существовали три группы. К первой принадлежала официальная церковная пресса, спонсируемая, контролируемая, редактируемая и издаваемая учреждениями канцелярии архиепископа или религиозными орденами. Качество этих изданий было невысоким. Вторую, которую Турович вообще не считал «католической прессой», составляли журналы и газеты, издававшиеся «Миром» и подобными симпатизирующими режиму группами. Церковь отказывалась признавать эти журналы истинно католическими и не рекомендовала своим прихожанам их читать. Наконец, существовали католические издания, обычно редактировавшиеся мирянами, но признаваемые истинно католическими епископами, которые приставляли к этим изданиям своих «духовных наставников». Эти помощники зачислялись в штат, но ответственность за редакционную подготовку полностью лежала на плечах редактора-мирянина.

Благодаря высоким литературным достоинствам и способности живо реагировать на интеллектуальные проблемы «Тыгодник повшехны» стал лучшей газетой в управляемой коммунистами Польше, наиболее надежным источником неотфильтрованной информации и наиболее открытой, интересной трибуной для обсуждения социальных событий. Серьезность поднимаемых в нем вопросов и его воздействие на литературные круги Польши, как католические, так и некатолические, были быстро оценены режимом, и «Тыгоднику повшехны» стали чинить препятствия. Цензоры сокращали статьи, тираж газеты менялся произвольно, поскольку именно государство владело полиграфическими мощностями. Коммунистов выводило из себя еще и то, что, пользуясь неумением властей найти общий язык с мыслящей интеллигенцией, газета привлекла к работе такого выдающегося историка искусства, как Яцек Возняковский, и блистательного молодого живописца (позднее ставшего ректором краковской Академии изобразительных искусств) Станислава Родзиньского, чьи религиозные и политические убеждения лишали его возможности работать в государственных университетах.

Читатели «Тыгодника повшехны» увеличивали тираж тем, что передавали газету из рук в руки, это свойство газеты составило бы честь любому западному журналу 1950-1980 гг. Передаваемая друг другу газета играла в кругах интеллигенции важную роль на протяжении многих лет, соединяя инакомыслящих интеллектуалов-католиков с их некатолическими сотоварищами. Наряду с ежемесячным журналом «Знак» эти два издания служили интеллектуальной связью между польским католицизмом и католицизмом мировым. Именно на страницах «Знака» Кароль Войтыла и многие другие впервые познакомились с переводом работ Анри де Любака, Ива Конгара, Карла Ранера и других теологов, сыгравших главную роль в деятельности Второго Ватиканского Собора. «Тыгодник повшехны» был, по воспоминаниям Туровича, единственной католической газетой в коммунистическом мире, которая занималась теологией серьезно.

Некоторые польские епископы и их было немало считали «Тыгодник повшехны» опасно независимой и «либеральной»; временами газета вызывала зубную боль у Примаса, кардинала Вышыньского. Несмотря на некоторые трения, «Тыгодник повшехны» являлся островком честности в болоте коммунистической и соглашательско-католической журналистской лживости. Вопросы культуры и интеллектуальной жизни рассматривались в ней так же серьезно, как и вопросы Церкви, общественность отмечала это особо и считала бесценной редкостью среди публикаций в Польше того времени.

«Mission de France», первое эссе Войтылы для этой газеты, было детальным и сочувственным исследованием движения рабочих-священников как ответа Церкви на отчаянное положение послевоенного католицизма, бывшего постоянным предметом интереса польских католиков-интеллектуалов.

Франция, писал Войтыла, его поразила. Несмотря на высокоразвитую церковную культуру, страна погружается в постхристианское язычество. Где, спрашивается, можно найти «точку соприкосновения» между двумя этими феноменами? Войтыла нашел ответ на свой вопрос в недавно созданной концепции «Mission de France», выдвинутой в книге аббата Годена, чья книга «Франция: страна миссии?» вызвала слезы у архиепископа Парижского, кардинала Эммануэля Суара. Приходской священник Годен переселился в типичный дом для рабочих в пригороде Парижа, где жил как обычный прихожанин «в полном личном соответствии с Евангелием». Годен считал, что путем к обновлению Французской Церкви является обращение ее «теоретических богатств» в «ценности апостольской деятельности».

Годен обнаружил в городах то же, что другие находили в сельских районах, «территории, на которых абсолютно отсутствует христианство», где жизнь «больше не имеет никакой связи с христианской религиозной традицией... В таком окружении дети, увидев тело на кресте, спрашивают: "Кто это?"» Именно такого результата, без сомнения, желали для своей страны новые коммунистические хозяева Польши.

Самые отважные, стремящиеся к переменам лидеры Французской Церкви «смотрели в глаза реальности». Они считали, что церковь должна «преобразовать себя в сообщество, способное показать неверующим вокруг, что Евангелие имеет отношение к реальной жизни». Священники и преданные Церкви миряне должны жить в «духе бедности и самоотдачи» в новых приходах священников-рабочих, воплощающих идею «Mission de France», и священники должны принимать участие в физическом труде. Это не только возвращение к традициям святого Павла, писал Войтыла, но и возвращение идеи, что священник «это человек, который посвящает вместе с Христом и посредством Христа все свои усилия, весь свой труд Отцу на небесах».

На Войтылу большое впечатление произвела жизнь сообщества священников-рабочих («великолепная помощь для приобретения личного опыта священничества во всей его полноте») и их приверженность методу убеждения. Эти новые апостолы Франции не считали что-либо раз и навсегда доказанным и не навязывали свои убеждения. Они лишь «стремились убеждать». Войтыла с похвалой отозвался о реформах в проведении церковных служб, включая проведение месс в виде диалогов, которые благодаря активному участию прихожан делали мессу инструментом «христианской инициации». Наконец, Войтыла специально отметил особую работу, проводимую с новообращенными (или со вновь обращенными из тех, кто сбился с пути) мирянами, проводимую сторонниками идеи «Mission de France». Миряне, считал он, «ответственны за социальную реализацию и продолжение тайны Воплощения». И, осуществляя эту задачу, они не становятся представителями «сопротивления, оппозиции» напротив, их «деятельность позитивна», она является попыткой создания «нового типа христианской культуры».

Второе эссе отца Войтылы в «Тыгоднике повшехны» было посвящено памяти Яна Тырановского. Называлось оно «Апостол». В последующие годы Кароль Войтыла писал для «Тыгодника повшехны» и «Знака» статьи по христианской антропологии, о супружеской чистоте и по другим вопросам. В 1957-1959 гг. он по просьбе Туровича создал серию из двадцати статей под названием «Основы этики». Возможно, это была самая обширная попытка до провозглашения его Папой Римским объяснить серьезные философские и теологические вопросы читателям-неспециалистам таким образом, чтобы это было и захватывающе, и давало пищу для ума. Излагая основы христианского и теологического подхода к проблемам морали, Войтыла затронул некоторые наиболее спорные вопросы, возникающие в дискуссиях между христианами и неверующими. Есть ли общие моральные ценности у приверженцев обоих лагерей? (Да, естественные моральные законы.) Являются ли моральные законы исключительно человеческой прерогативой? (Нет, Нюрнбергский суд продемонстрировал, что существуют трансцендентные моральные законы.) Является ли этика, построенная на религиозных принципах, препятствием для взросления человека? (Нет, потому что предоставление себя на Божий Суд становится побудительным толчком к тому, чтобы человек стал относиться к жизни серьезно.) «Тыгодник повшехны» был не только литературной отдушиной для юного священника-эссеиста; коллектив газеты стал частью его социального и интеллектуального окружения. Он мог поговорить на теологические и духовные темы с интеллектуалами, которые, как и он, посвятили себя Церкви, но не принимали духовный сан. Кароль Войтыла подружился с семьей Туровича, однако даже через несколько десятков лет дружбы и сотрудничества они не допускали никакой фамильярности друг с другом. Редактор всегда звал Войтылу «отец» (никогда «Кароль»), а Войтыла всегда называл Туровича на польский манер «пан Ежи» или «пан доктор Ежи». Отец Войтыла принимал участие в проводимых время от времени «Тыгодником повшехны» редакционных вечеринках и завязал отношения с персоналом достаточно прочные, чтобы они в случае разногласий выдерживали серьезные споры. Можно сказать, что для обеих сторон эти отношения были продуктивными и счастливыми.

ДРАМАТУРГ И ПОЭТ

Литературная деятельность Кароля Войтылы в первые двенадцать лет его пастырского служения переживала расцвет. Война, жизнь в управляемой коммунистами стране, растущий опыт пастырской работы и новые обязанности все это давало обильную пищу для его поэтических и драматических работ. Для своих литературных публикаций Кароль Войтыла избрал два псевдонима Анджей Явень (обычная в Неговиче фамилия) и Станислав Анджей Груда. Этим он хотел, как считал Ежи Турович, четко разделить чисто литературную работу и публицистику по вопросам религии, морали, веры, церковным проблемам эти статьи он всегда печатал под своим подлинным именем. Также он, по всей видимости, полагал, что его литературные работы должны быть оценены читателями по чисто художественным достоинствам, безотносительно к тому, какие заслуги имеет автор; не должны были эти труды вызывать удивление и в церковных кругах.

Писатели создают свои творения по целому ряду причин. Пьесы и стихотворения Войтылы служили выражением его убеждения, к которому он пришел давно и в котором жизнь его лишь укрепляла: реальность не может быть изучена с помощью какоголибо одного инструмента. Даже став профессиональным философом, преподавателем этого предмета и профессиональным исследователем в проведении философских изысканий, Войтыла продолжал пребывать в убеждении, что одной из слабых сторон современной интеллектуальной жизни является бытующее мнение, что существует только один рациональный путь к постижению реальности. Такой подход Войтыла считал и крайне самонадеянным, и просто неверным. Человек за свою долгую историю накопил множество методов, которыми может пользоваться. Литература в данном случае пьесы и стихотворения иногда способна добраться до истины там, где философские или теологические методы бессильны. Подобно многим философам двадцатого столетия, Войтыла полагал, что язык как технический, так и литературный слишком ограничен, чтобы отражать или передавать реальность адекватно. Таким образом, литературная деятельность Войтылы была не просто хобби, но и еще одним способом «присутствовать» в жизни других людей посредством диалога.

«БРАТ ГОСПОДА НАШЕГО»

Кароль Войтыла начал писать свою первую зрелую пьесу «Брат Господа нашего», когда ему было двадцать пять, в последний год обучения в Краковской семинарии. Его давно интересовала жизнь Адама Хмеловского, «брата Альберта», одной из самых интригующих фигур в современной польской культурной и религиозной жизни. Войтыла впервые узнал о нем во время учебы в Ягеллонском университете, а с его жизнью познакомился более полно во время войны.

Родившийся в 1845 г. в южной Польше Адам Хмеловский был воспитан родственниками, поскольку его собственные родители умерли. Два года он проучился в сельскохозяйственной школе. В семнадцать лет Адам стал участником антирусского восстания 1863 г. В одном из сражений его ранило, и ему ампутировали левую ногу ниже колена. Операция проводилась без анестезии. После подавления восстания Хмеловский какое-то время посещал художественную школу в Варшаве, а затем отправился в Париж и Мюнхен. Став художником, он в 1870 г. устроил в Кракове выставку своих работ, вызвавшую немало споров. Хмеловский критически относился к господствующей в Польше того времени тенденции ограничиваться такими темами, как национальные сражения. Такой «историзм», считал он, является разновидностью национальной «истерии» и не дает польской живописи возможности затрагивать «всемирные» проблемы.

В 1880 г. Хмеловский попытался вступить в орден иезуитов, но через шесть месяцев нервное истощение заставило его покинуть орден. Продолжая разрабатывать современный стиль живописи, он стал францисканским миссионером, оставаясь, однако, мирянином. По приезде в Краков в 1884 г. он стал тяготиться богемной жизнью. Считая, что муниципалитет недостаточно заботится о бедных, Хмеловский принялся помогать бездомным. В августе 1887 г. он обрядился в холщовое рубище и принял имя «брат Альберт». Годом позже он постригся в монахи, дав обет кардиналу Альбину Дунаевскому, тоже бывшему участнику войны за независимость. Основав «Альбертовское братство», а через несколько лет «Альбертовское сестричество», Хмеловский посвятил остаток своей жизни бедным и бездомным, сам проживая в полной нищете. Брат Альберт скончался в день Рождества в 1916 г. Адам Стефан Сапега присутствовал на его похоронах среди большого числа священнослужителей как из города, так и из округи, мэра Кракова и представителей буквально всех социальных слоев. Самую знаменитую картину Хмеловского «Ессе Homo» (не закончена, как не закончены буквально все из сохранившихся его работ) можно видеть в Альбертинском монастыре в Кракове. Копии этих картин есть в церквах и домах по всей Польше.

Пьесы Кароля Войтылы не являются пьесами в общепринятом смысле этого слова, и «Брата Господа нашего» определенно нельзя назвать обычной биографической драмой, хотя сюжет довольно точно отслеживает судьбу Адама Хмеловского. Как образец «внутреннего театра» Котларчика Войтылы, эта пьеса является попыткой передать драму брата Альберта, пытающегося определить свое жизненное предназначение и следовать ему. Главное «действие» пьесы происходит в сознании Адама Хмеловского, который постепенно «становится» братом Альбертом.

Драматический накал пьесы заключается в преодолении главным героем собственного «эго» и превращении себя в дар. Хмеловскому нелегко дались расставание с комфортной жизнью художника и переход на путь служения людям в условиях крайней бедности. Но у пьесы «Брат Господа нашего» есть и еще один уровень. Через внутреннюю духовную борьбу брата Альберта Войтыла проявляет проблему революционного насилия. Вернувшись в Польшу, ставшую придатком коммунистической сверхдержавы, он нашел, что эта проблема подразделяется на две. Как следует оценивать марксистскую критику современного индустриального общества? И как человек может в одиночку ответить тирании? Последний вопрос вставал перед Войтылой и во время оккупации, и в тех обстоятельствах, в которых Польша оказалась в 19481950 гг.

Эти вопросы в «Брате Господа нашего» затрагивались в драматическом противостоянии между Адамом и неким персонажем, названным Чужестранец. Было много предположений по поводу того, кто же выведен под этим именем. Папа Иоанн Павел II подтвердил, что под видом этого персонажа подразумевался Ленин в соответствии с легендой, что Хмеловский и Ленин, возможно, встречались в Закопане, когда последний в 1912-1914 гг. проживал в Кракове и его окрестностях.

Разногласия между Адамом и Чужестранцем, на первый взгляд, касаются тактических вопросов. Чужестранец бросает обвинение, что «апостолы благотворительности», подобные Хмеловскому, на самом деле являются врагами бедных. Но между двумя этими революционерами идет и более глубокая борьба за души. Оба человека выступают за перемены, за заботу о бедных и бездомных, но ослепленный своей идеологией Чужестранец он не лишен привлекательности и определенно отличается интеллектом характеризует своих последователей только ограниченными категориями: «люмпен-пролетариат», неспособный на революционные действия, «рабочие», движущая сила истории и так далее, в том же духе.

На самом же глубинном уровне сюжет пьесы «Брат Господа нашего» касается понимания свободы, а в более широком смысле понимания смысла человеческого бытия. Адам, выражая мысли автора пьесы, не отрицает ни несправедливость общества, ни законность возмущения этой несправедливостью. Тем не менее он приходит к убеждению, что истинные социальные преобразования достижимы только через крест, который «преобразует человеческое падение в благо, а его рабское положение в свободу». Кульминационным моментом пьесы являются слова умирающего брата Альберта, которые он говорит, когда в городе вспыхивает восстание рабочих:

Да ладно. Ты знаешь, что гнев должен привести к взрыву, тем более если он велик.

(Замолкает.)

И он будет длиться, поскольку он справедлив.

(Он еще глубже погружается в свои мысли. Затем добавляет одну фразу, как бы про себя, хотя все слушают его внимательно.)

Однако знаю наверняка, что я выбрал более великую свободу.

Это вовсе не пассивное непротивление перед лицом несправедливости и тирании; пьеса не задается целью доказать, что есть только два пути уступить несправедливости или вооружить священников ружьями. Брат Альберт выбирает третий путь: служить бедным, привнося изменения в культуру, которые спустя какоето время должны привести к изменениям в политике. Этот смысл хорошо уловили коммунистические власти Польши, пытавшиеся выбросить из пьесы последнюю строчку про «более великую свободу», когда в 1980 г. эта пьеса была наконец поставлена в Кракове.

Примерно за двадцать пять лет до того, как возникло выражение «теология освобождения», Кароль Войтыла предпринял первую попытку такого освобождения пьесой «Брат Господа нашего». Пьеса утверждала, что во всем мире именно Церковь является истинным местом свободы, будучи свидетелем мессианского освобождения, предвещанного Исайей, освобождения, которое истинно освободит людей в самой глубине их человеческой природы. Брат Альберт защищал не Церковь как таковую, а человеческое достоинство посредством Церкви и те истины, которые она несет. По сравнению с Лениным он действительно выбрал «более великую свободу».

Иногда считают, что в «Брате Господа нашего» Кароль Войтыла благожелательно оценивает некоторые аспекты марксизма или по крайней мере марксистской критики современного индустриального общества. Это довольно спорное утверждение. Марксизм выявил ряд несправедливостей, которые были характерны для раннего промышленного капитализма. Но это была не единственная критика социоэкономической ситуации: Папа Лев XIII в энциклике 1891 г. «Rerum Novarum» жестко выступил в защиту прав рабочих; эта энциклика положила начало современной католической социальной доктрине. Кроме того, как это достаточно ясно видно в «Брате Господа нашего», Войтыла решительно отверг марксистскую концепцию человеческой личности, понимание ею динамики истории и насильственную стратегию социальных изменений. Войтыла признает, что гнев, вызванный несправедливостью, имеет право на выражение, но это вряд ли можно считать поддержкой марксистского анализа условий жизни при капитализме. «Более великая свобода», выбранная братом Альбертом, была свободой, которую Чужестранец, под которым подразумевался Ленин, называл обманом бедных. Кароль Войтыла никогда не сомневался, что правда за братом Альбертом, а не за Лениным.

«ЮВЕЛИРНАЯ ЛАВКА»

В «Брате Господа нашего» вопрос о человеческом призвании рассматривался на примере исторической личности, чья драма во многом напоминала драму самого Войтылы; этот герой олицетворял для него образец выполнения пастырского долга. Пьеса стала своего рода выражением благодарности брату Альберту. «Ювелирная лавка» же в поэтической форме воплотила размышления о таинстве брака и явилась в некотором смысле благодарностью «Шродовиско». Но, кроме этого, в пьесе получили дальнейшее развитие размышления Войтылы о борьбе человека с собственным «эго» ради превращения самого себя в дар людям, о построении жизни, делающей человека достойным быть образом и подобием Бога.

В мастерски написанной «Ювелирной лавке» повествуется об истории трех супружеских пар. Андрей и Тереза прожили вместе совсем недолго. Андрей погиб на войне, оставив Терезу одну растить маленького сына, Христофера. Стефан и Анна благополучно пережили войну, но их брак трансформировался во взаимное безразличие, а затем во враждебность. Любовь умирает потому, что Стефан воспринимает ее как нечто само собой разумеющееся, устоявшееся. Анна же желает более совершенной любви. Отношения супругов отражаются на их дочери, Монике. Христоферу, сыну Терезы, нелегко расти без отца. Полюбив друг друга, Христофер и Моника привносят в свои взаимоотношения груз и боль семейных историй. Они воплощают надежду на искупление за накопленное за многие годы зло, на искупление за себя и за своих родителей.

Войтыла доброжелательно и трезво оценивает поступки своих героев. Пьеса явно написана человеком, хорошо представляющим супружескую жизнь «изнутри» насколько только может представить ее себе священник, давший обет безбрачия. «Ювелирная лавка» была опубликована в 1960 г. в декабрьском выпуске «Знака» под псевдонимом А. Явень, и ни один читатель не смог бы определить, что автор пьесы священник. Пьеса явно была написана не сентименталистом, а реалистом, который видел в любви надежду.

На протяжении всего действия Войтыла мягко внушает, что любовь и преданность не могут быть сведены к одним лишь эмоциям. Единственным надежным фундаментом и любви, и верности служит человеческая способность постичь моральную суть вещей. Брак не является институтом, в котором эмоции включаются при встрече и выключаются при расставании. Брак это событие в жизни двух людей, преобразующее их в дар друг для друга. Эта трансформация остается с человеком, даже когда первоначальные эмоции угасают. Необходимо очищать свои чувства и трансформировать их со временем в более основательную, дарящую себя любовь. Когда Анна, решив, что ее терпение иссякло, пытается продать свое обручальное кольцо ювелиру, тот берет кольцо, кладет его на весы и затем произносит:

Это кольцо ничего не весит,

Стрелка не отклонилась от нуля,

И я не могу заставить ее показать

Хотя бы миллиграмм.

Должно быть, ваш муж жив,

В таком случае ни одно из ваших колец, взятых

отдельно,

Не будет влиять на стрелку только оба вместе

покажут вес.

Мои ювелирные весы имеют такое свойство,

Что они измеряют не металл,

А все человеческое существо и его судьбу.

Фокусируя внимание на дарящей себя любви, как фундаменте неразрывного брака, Войтыла делает серьезную теологическую заявку: брак является началом нашего понимания внутренней жизни Бога, Троицы, состоящей из дарящих себя индивидуумов, индивидуальность которых реализуется в даре абсолютной самоотдачи. Брак, предположил Войтыла, является присущим человеку опытом, через который человек начинает понимать Бога. Здесь он далек от того понимания брака, которое было принято у католиков перед Вторым Ватиканским Собором, как inter alia, «средство» для сладострастия. Дарящая себя любовь и дарящая жизнь функция брака для Войтылы являются отражением внутренней жизни триединого Бога и способом влияния Бога на мир через Воплощение его Сына.

Публикацию «Ювелирной лавки» в рождественском выпуске «Знака» некоторые из друзей «А. Явеня» восприняли с изумлением. «Мы читали о себе», вспоминал Станислав Рыбицкий. Был «целый раздел, где я словно слышала Стасека», вспоминала его жена Данута, которая, кроме этого, узнала в пьесе знакомые черты своих друзей из «Родзинки». В начало пьесы попал инцидент с Рыбицким во время разбивки лагеря, когда крик совы в ночи приняли за крик потерявшего дорогу путника. Андрей, делая предложение Терезе, говорил: «Ты не хотела бы стать моим пожизненным компаньоном?» Эту фразу Войтыла позаимствовал у Ежи Цесельского, который именно так называл свою жену Дануту. И Адам, таинственный «случайный собеседник», которого Анна встречает за дверями ювелирной лавки, определенно напоминает отца Кароля Войтылу, друга и исповедника, который «точно знал, как мы жили», «сочувствовал любви пар и любви родителей к своим детям» и жил проблемами своих друзей.

Как позднее вспоминал Папа Иоанн Павел II, он переработал для пьесы некоторые «ситуации, которые могли узнать только их непосредственные участники». Ни один из персонажей пьесы точно не воспроизводил реального человека, но характер Моники (что интересно Моникой звали первого ребенка Галины Круликевич) был основан на чертах человека, которого автор пьесы знал лично. Войтыла обладал сверхъестественной способностью полностью воспроизводить разговор, который слышал десятилетиями раньше. Этот дар он использовал в «Ювелирной лавке», что придало большую достоверность поэтическим монологам. Однако слова своих друзей и исповедующихся Войтыла использовал вовсе не для того, чтобы продемонстрировать уникальную память. Он стремился обосновать теологическое в своей основе утверждение, что жизнь его друзей, столь похожая на жизни других людей, на самом деле является демонстрацией великой драмы греха и искупления. В этой драме любовь земная уступает «давлению реальности» и гибнет, если не совершенствуется и не обретает единения с Любовью небесной. Человеческая драма «играется» в рамках божественной пьесы, где Бог выступает как автор и как главное действующее лицо, как созидатель и как искупитель.

ПОЭЗИЯ

Еще в начале своего пастырского пути Кароль Войтыла обнаружил, что аппарат философской науки может ограничивать и даже мешать человеку в осмыслении им его опыта. Литература в некоторых важных аспектах является более гибким инструментом для исследования самых потаенных глубин человеческого существования. Исходя из этого, Войтыла убедил своего коллегу по Католическому университету в Люблине Стефана Савицкого внимательно прочитать «мрачную прозу» современных писателей, такую, как «Чума» Камю и «Власть и слава» Грэма Грина. Как и драматургия, поэзия давала Войтыле возможность «предстать другим» в рассуждениях о жизненных истинах.

Его поэзия не проста и в оригинале, и в переводе. К тому же в его стихах слышен «голос» самого Кароля Войтылы, отражены его особый взгляд на человеческие взаимоотношения, сложная духовная борьба и собственный мистический опыт. Написанные телеграфным, порой эллиптическим стилем, эти стихи часто имеют резкие переходы от сугубо конкретного к абстрактному. Они также демонстрируют поразительную способность освещать изнутри мысли и поступки другого человека к примеру, рабочего завода, выпускающего современное вооружение:

Я не могу изменить судьбу Земли, не я начинаю

войны.

Я не знаю работаю ли я с Тобой или против Тебя.

Я не грешу.

И меня тревожит, что я ничего не могу и что я не

грешу...

Я подготавливаю фрагменты несчастья,

Но я не схватываю целое, судьба человека выше

моего воображения...

Но достаточно ли этого?

А вот какими словами самарянка, которую Иисус встретил у колодца в Сихаре, выражает смысл их встречи:

Он без труда заставил меня покраснеть,

Зажег во мне стыд и мысли, которые я сдерживала

столь долго,

Как если он уловил ритм биения в моих висках,

И внезапно вызвал во мне это великое изнеможение...

И с такой заботой...

Иногда тщательно обдуманные, иногда торопливо написанные на полях официальных бумаг, а затем отправленные «как есть» в «Тыгодник повшехны» (где редактор публиковал стихи в том виде, в каком они поступали), стихотворения Войтылы были просто способом выражения им своих идей или опыта. Иногда именно стихи становились для него наилучшим средством выражения своих мыслей, временами они являлись чем-то вроде молитвы. Поэтического выражения требовали, по словам Войтылы, как его общение с исповедующимися, так и положение доверенного лица молодежи во время путешествий или же такие выдающиеся события, как Второй Ватиканский Собор или празднование тысячелетия польского христианства.

Хотя произведения Войтылы довольно точно следуют традиции современной ему религиозной поэзии, они выглядят как советы и даже в такой форме в них звучит ярко выраженная гуманистическая направленность. В них редко можно найти проклятия или восхваления; чаще всего они носят описательный характер. Другими словами, в стихах нет «стихотворной апологетики христианства». Тем не менее эти стихи отражают христианский взгляд на человеческие судьбы. Возражая стремлению рассматривать жизненный путь как сравнительно ровную дорогу, где достаточно лишь соблюдать правила движения, Войтыла безжалостно обнажает драматический конфликт, который может быть обнаружен в судьбе почти каждого человека. Он не говорит об этом прямо, но подсказывает читателю, что перед любым человеком в современном мире стоит выбор «между обязанностями и потерей [человеком] его гуманистических черт». Для человека этот выбор является и ужасным, и волнующим, поскольку здесь мы имеем дело со священным. Этот выбор, по мнению Войтылы, неизбежен, если мы хотим жить полной, зрелой жизнью, в соответствии со своим чувством достоинства и в согласии с остальными людьми:

...Тебе бы лучше идти по воде! Иди по воде, не бойся за

ноги волны обнимут их так, что ты не утонешь.

И тогда придет Он, и его груз ляжет на твои плечи. И,

чувствуя это, ты, трепеща, проснешься.

ЗАНЯТЫЙ ОТШЕЛЬНИК

Для молодого священника отец Кароль Войтыла вел исключительно насыщенную жизнь, богатую дружеским общением, занятиями, литературным творчеством и интеллектуальными размышлениями. Эта насыщенная жизнь являла разительный контраст с его личным аскетизмом.

У него никогда не было счета в банке, он не выписал ни одного чека, никогда не имел личных денежных средств. Спал Войтыла на полу, поскольку приучал себя к самодисциплине и самоограничению. Обладание вещами не значило для него ничего, кроме, возможно, снаряжения для лыжных и туристических походов, которым снабжали его друзья по «Шродовиско». Мечислав Малиньский, также ставший священником, однажды в день ангела Войтылы отобрал у своего друга старую ржавую бритву и подарил новую. Малиньский был уверен, что, если он не выбросит старую бритву, Войтыла отдаст новую кому-нибудь, как он поступал с большинством подарков. Войтыла постоянно ходил в старой сутане и потрепанных ботинках. Малиньский вспоминал, что, встретив этого священника на улице, любой мог принять его за нищего бродягу.

Биограф, желающий описать жизненный путь Войтылы, сразу отметит, что критических и нелестных отзывов, которые так любят современные читатели, найти невозможно. Еще более удивительным является то, что при всей интеллигентности, творческой продуктивности и выдающихся успехах на пастырском поприще Войтыла никогда не вызывал зависти со стороны других деятелей Церкви. По словам Мечислава Малиньского, Войтыла «не обсуждался» в клерикальных кругах Кракова, в частности «изза того, что его экстраординарность далась ему нелегко, совсем нелегко». Единственное, на что жаловались, это на его обыкновение жить по своим собственным часам, устанавливаемым по «стандарту времени Войтылы». Он почти всегда опаздывал на встречи и собрания, надолго задерживаясь на своих предыдущих встречах или же будучи не в силах оторваться от жадного, почти непрерывного чтения.

Он любил свое призвание священника, но тем не менее большую часть времени тратил на мирян, хотя можно сказать, что и это тоже было частью его священнической деятельности. Те, кому довелось подружиться с ним, оставались его друзьями навсегда и всегда он был для них доступен. Яцек Возняковский вспоминает его как человека, который умел с помощью интуиции «читать в душах». Такая способность может сделать человека очень опасным для других, по крайней мере она дает возможность, используя демагогию, манипулировать чужими жизнями. Но воспитавший себя в аскетизме и интенсивных молитвах, Войтыла вместо этого стал очень популярным исповедником, а также вполне профессиональным поэтом и драматургом.

Середина 50-х была, возможно, самым трудным периодом для католической Церкви в коммунистической Польше. Конституция Польской Народной Республики 1952 г. провозгласила отделение Церкви от государства. Режим стал оказывать все больше давления на католическую печать и закрыл для молодежи семинарии. Большое число священников вновь подверглось аресту (в том числе и отец Тадеуш Куровский, наставник Войтылы по костелу Святого Флориана); другие были обложены тяжелыми налогами. Ассоциация «священников-патриотов», союзная «Миру», набросилась на епископов и потребовала отстранения Примаса. Епископ Чеслав Качмарек из Кельце был арестован, допрошен и приговорен к двенадцати годам тюремного заключения после классического сталинистского показательного суда.

Конфронтация достигла своего апогея в мае 1953 г., когда правительство объявило, что государство отныне будет само назначать и снимать епископов и ксендзов, и потребовало от всех священников принятия клятвы на верность Польской Народной Республике. Возглавляемые кардиналом Вышыньским, епископы выступили против. В своей яростной проповеди в кафедральном соборе Святого Иоанна в Варшаве Примас бросил перчатку:

Мы учим прихожан отдавать кесарево кесарю, а Божие Богу. Но когда кесарь усаживается на алтарь, мы отвечаем кратко: он так делать не должен.

После этого епископы провели в Кракове встречу под председательством Вышыньского. Участники сделали эпическое заявление, в котором защищалась независимость Церкви. Заявление завершалось словами: «Нам не позволено возлагать принадлежащее Богу на алтарь кесаря. «Non possumus!» [«Мы не можем!»]». Режим определил это заявление как государственную измену (официально это звалось «покушением на Конституцию»). В ночь с 25 на 26 сентября 1953 г. кардинал Вышыньский был арестован и содержался под стражей сначала в бывшем монастыре на северо-западе, затем в монастыре на юге.

Он был освобожден в 1956 г., когда режим, возглавляемый Владиславом Гомулкой, перед угрозой советского вторжения, призванного предотвратить восстания и волнения, снова пригласил его в Варшаву. Вышыньский потребовал отмены декрета 1953 г., освобождения из тюрьмы епископа Качмарека, восстановления католической прессы, установления порядка в управлении Церковью и создания новой смешанной комиссии из представителей правительства и епископата. Гомулка согласился. Вышыньский отныне всемирно известная личность, чей профиль появился в журнале «Лайф» как символ сопротивления коммунизму, вернулся в Варшаву и начал воплощать в жизнь разработанную в период заточения и рассчитанную на девять лет программу обновления Церкви «Великая Новена», призванную подготовить Польскую Церковь к празднованию в 1966 г. ее тысячелетия.

Согласно всем отзывам, отец Кароль Войтыла не интересовался политическими событиями, происходившими в Польше в 1950-е годы. Единственной газетой, которую он читал, был «Тыгодник повшехны», и его совершенно не интересовало, кого назначали и снимали в Политбюро или среди местных партаппаратчиков. Но было бы ошибкой полагать, что он считал, что Церковь должна безропотно страдать, не оказывая сопротивления. Подобно многим другим польским священникам, он фактически участвовал в движении сопротивления коммунизму тем, что помогал растить поколение поляков, которые могли противопоставить коммунистической «культуре лжи» правду своих религиозных и нравственных убеждений. Его литературные творения никогда не были прямо направлены против коммунизма. Он совсем не обязан был это делать. Но читатель прекрасно понимал, что представления Войтылы о человеческой жизни и человеческом достоинстве не пересекаются с официальной идеологией.Он был человеком со своим внутренним миром и оставлял кое-что исключительно для себя там, где вел наиболее интенсивный разговор с Богом. Вместе с тем он пытался внести свой вклад в общественную жизнь города, который успел полюбить. Его частная жизнь и жизнь, посвященная Церкви, представляли собой неразрывный сплав, сконцентрированный не только на защите церковных институтов (чем занимается большинство священников), но и на защите личного достоинства человека. Подобно брату Альберту, Кароль Войтыла считал, что Церковь призвана быть защитником человеческой личности против преследований и унижения. И как это понимал еще брат Альберт именно поэтому Церковь является истинной территорией свободы.

 
Top
[Home] [Library] [Maps] [Collections] [Memoirs] [Genealogy] [Ziemia lidzka] [Наша Cлова] [Лідскі летапісец]
Web-master: Leon
© Pawet 1999-2009
PaWetCMS® by NOX